Эй, Уизли!

После занятия с Гарри Джинни была уверена, что хуже уже не будет, хотя сама эта уверенность казалась подозрительно хрупкой, как будто стоило ей только произнести её вслух, и Хогвартс тут же решил бы доказать обратное каким-нибудь особенно изощрённым способом. Не в смысле ЗОТИ — с этим, как ни раздражающе было признавать, действительно стало лучше, потому что движение палочки наконец перестало казаться личным издевательством, щит больше не разваливался в самый неподходящий момент, а контратака получалась почти ровно, пусть и именно “почти”, потому что Джинни не собиралась давать Гарри Поттеру слишком много поводов выглядеть довольным собой. Проблема была совсем не в заклинании, не в щите, не в контратаке и даже не в том, что Гарри, к её огромному раздражению, оказался хорошим учителем. Проблема была в том, что её рука всё ещё помнила его пальцы. Это было глупо, совершенно глупо, почти неприлично глупо, потому что Гарри просто показал направление палочки, просто поправил её запястье, просто стоял рядом, как любой человек, объясняющий практическое движение, и не сделал ничего такого, что стоило бы вспоминать за ужином, на лестнице, в спальне, а потом снова утром, когда она пыталась сосредоточиться на завтраке, пока Рон рассказывал, что Гермиона “подозрительно молчит, когда злится”. И всё равно Джинни вспоминала. Она вспоминала, как его ладонь легла поверх её пальцев — уверенно, тепло, слишком спокойно, будто он не понимал, что делает с её дыханием; вспоминала, как он говорил рядом с её плечом, почти у самого уха, и его голос становился ниже, когда он переставал шутить; вспоминала, как он отпустил её руку на мгновение позже, чем нужно было, не настолько поздно, чтобы это можно было назвать чем-то очевидным, но достаточно, чтобы это мгновение осталось под кожей маленьким ожогом без боли. Джинни злилась на себя за это, поэтому весь следующий день была особенно резкой, потому что злиться на Гарри было удобно, злиться на древнюю магию было логично, а вот злиться на собственное сердце, которое почему-то решило запоминать чужие пальцы лучше, чем формулы заклинаний, было уже совсем нечестно. Гермиона дважды посмотрела на неё с тем самым выражением, которое означало: “Я всё вижу, но пока не буду спрашивать”, а Рон один раз попытался узнать, почему она чуть не переломила ложку, и тут же отступил, когда Джинни подняла на него взгляд. — Я просто спросил, — сказал Рон, осторожно отодвигая свою тарелку подальше от её руки и глядя на ложку так, будто она уже стала опасным оружием. — А я просто посмотрела, — ответила Джинни, слишком спокойно разжимая пальцы на ложке и делая вид, что не понимает, почему это всех так насторожило. — Да, — пробормотал Рон, бросив быстрый взгляд на Гермиону и всё-таки отодвигаясь ещё на пару дюймов. — Именно поэтому мне стало страшно. — У тебя редкие проблески инстинкта самосохранения, — заметила Гермиона, не поднимая глаз от книги, но уголки её губ дрогнули так быстро, что Джинни почти решила не считать это улыбкой. — Я стараюсь развиваться, — сказал Рон с достоинством, возвращаясь к еде так осторожно, будто завтрак теперь тоже требовал стратегии. Джинни не улыбнулась, потому что была слишком занята тем, что не думала о Гарри Поттере, и делала это с таким усилием, что, наверное, любой человек с нормальным зрением мог бы догадаться, о ком именно она не думает. К вечеру ей хотелось только одного: пройтись по замку, проветрить голову и хотя бы на несколько минут перестать вспоминать его пальцы, его голос, его слишком довольную улыбку после того, как у неё наконец получилось заклинание, и то отвратительно тёплое чувство в груди, которое появлялось каждый раз, когда она понимала, что он действительно гордился ею. Разумеется, именно в этот момент она увидела серебряный свет. Сначала Джинни решила, что ей показалось, потому что стояла у окна в коридоре третьего этажа, держа в руках учебник по ЗОТИ, и смотрела на серые сумерки за стеклом, где мелкий снег падал почти бесшумно, факелы на стенах горели ровно, коридор был почти пустой, а всё вокруг казалось слишком обычным для того, чтобы древняя магия снова решила напомнить о себе. Но потом свет появился снова. Тонкая серебряная нить скользнула вдоль каменной стены почти незаметно, как отражение луны на воде: она не вспыхнула ярко, не ударила по глазам, не заставила воздух дрожать так, как на балу, а просто легла на камень коротким светлым следом и исчезла за поворотом. Джинни замерла, пальцы на учебнике сжались сильнее, а внутри неприятно шевельнулось то самое чувство, которое было слишком похоже на страх, чтобы его можно было удобно назвать раздражением. — Только не сейчас, — пробормотала она, но голос прозвучал слишком тихо даже для неё самой, будто часть её уже понимала, что “не сейчас” никогда не останавливало ни Хогвартс, ни древнюю магию, ни Гарри Поттера. Серебряная нить снова дрогнула у поворота, не случайно, не рядом с ней, не как остаточный отблеск на камне, а так, будто вела. Джинни медленно выдохнула, сунула учебник под мышку и пошла следом, чувствуя, как с каждым шагом раздражение поднимается всё выше, потому что страх тоже был где-то внутри, конечно был, но он прятался под злостью, а злиться было проще, безопаснее и привычнее. Злость давала ей возможность не думать о том, что серебряный свет почти всегда означал Гарри, а если серебро вело её к нему, значит, он опять что-то делал один, после камина, после обещания, после того, как сам говорил ей про контроль, про точность и про то, что нельзя просто давить силой. — Поттер, — прошипела Джинни себе под нос, ускоряя шаг и чувствуя, как учебник бьётся о бок. — Если ты опять решил быть героем без свидетелей, я лично сделаю так, чтобы свидетели понадобились, причём желательно с носилками. Свет привёл её к старому коридору рядом с неиспользуемыми классами, где дверь в конце была приоткрыта, а изнутри тянуло холодом и чем-то странным — не запахом, скорее ощущением, будто воздух перед грозой стал плотнее и теперь ждал только одного неправильного движения. Серебряное мерцание просачивалось через щель у пола, тонкими полосками ложилось на камень и исчезало, как только Джинни приближалась, будто не хотело, чтобы она сомневалась в направлении, но и не собиралось объяснять, зачем привело её сюда. Она остановилась перед дверью, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро для человека, который всё ещё намеревался злиться, подняла руку, толкнула дверь и вошла. Гарри стоял в центре комнаты. И, к несчастью, выглядел потрясающе. Комната была не обычным классом, а скорее чем-то средним между пустым залом и тренировочным помещением, которое Выручай-комната могла бы создать для человека с опасными идеями и слишком большой уверенностью в себе: парты исчезли, стены были голыми, на полу лежал круг из тёмных каменных плит, а вокруг Гарри в воздухе медленно вращались десятки мелких предметов — осколки стекла, кусочки мела, маленькие металлические шарики, обломки старой черепицы. Они не падали, не сталкивались и не дрожали беспорядочно, а двигались по кругу ровно, красиво, почти бесшумно, будто подчинялись не палочке, а его дыханию. Гарри стоял без мантии, в рубашке с закатанными рукавами и, конечно, с двумя расстёгнутыми пуговицами сверху, словно даже древняя магия не была достаточным поводом выглядеть менее небрежно уверенным, а палочки в руке у него не было. И это почему-то пугало сильнее всего. Палочка хотя бы была привычной границей: дерево, жест, заклинание, правило, то, что можно было выбить из руки, отнять, сломать, остановить; а сейчас между Гарри и древней магией не было ничего — ни палочки, ни произнесённой формулы, ни понятного движения, только его рука, его воля и серебряный свет, который слушался его так, будто всегда должен был слушаться. Он держал ладонь чуть приподнятой, пальцы были разведены, и между ними тонкими нитями скользил серебряный свет, а лицо у него было спокойное, сосредоточенное и совершенно невыносимо уверенное. Он выглядел не так, будто боролся с древней магией. Он выглядел так, будто уже решил, что она обязана ему подчиняться. Джинни на секунду забыла, что собиралась злиться, потому что злиться на человека, который выглядел так, было значительно сложнее, чем должно было быть. Потом один из осколков резко дрогнул, серебряный круг вокруг Гарри вспыхнул ярче, и злость вернулась с такой силой, что она почти ударила дверью о стену. — Ты совсем идиот? — спросила Джинни, останавливаясь на пороге и сжимая учебник так крепко, что угол обложки впился ей в ладонь. Гарри не вздрогнул, конечно, не вздрогнул, потому что Гарри Поттер, по-видимому, считал внезапное появление Джинни в дверях частью допустимого риска. Сначала он спокойно опустил ладонь, и осколки послушно замерли в воздухе, потом повернул голову к ней и чуть улыбнулся, будто она застала его не за опасной древней магией, а за обычной тренировкой на поле. — Добрый вечер, Уизли, — сказал Гарри, медленно сгибая пальцы и позволяя серебру тонкой линией скользнуть между ними. — Ты без палочки, — сказала Джинни, делая шаг в комнату, и голос у неё стал тише, но от этого только злее. Гарри опустил взгляд на свою пустую руку, будто только сейчас вспомнил, что в ней ничего нет. — Наблюдательно, — сказал он, подняв бровь. — Не начинай, — сказала Джинни, не сводя взгляда с его пальцев, вокруг которых всё ещё тонко мерцало серебро. — Гарри, это Мэгиэл, древняя магия, а не обычное заклинание, не тренировка бросков и не очередной способ выглядеть невыносимо впечатляюще. — То есть впечатляюще всё-таки выглядит? — спросил он, и уголок его губ дрогнул так, будто он прекрасно понимал, что выбирает самый опасный ответ. Джинни посмотрела на него так, будто мысленно уже выбирала заклинание, которым можно было бы выбить из него это выражение лица. — Ты без палочки, — повторила она жёстче, сжимая учебник ещё крепче. — Один, в пустой комнате, с магией, которая чуть не заперла нас в прошлом. — Палочка мешает, — сказал Гарри слишком спокойно, и это “спокойно” оказалось почти хуже самих слов. Джинни замерла. — Мешает? — переспросила она медленно, будто давала ему шанс понять, насколько ужасно это прозвучало. — Мэгиэл идёт не через палочку, — сказал Гарри, чуть повернув запястье, и серебряная нить послушно скользнула между его пальцами. — Он идёт через намерение, а палочка иногда добавляет лишнее движение, лишнюю привычку, лишнюю мысль о форме. — Ты сейчас говоришь так, будто это должно звучать безопаснее, — сказала Джинни, и в её голосе появилось то опасное спокойствие, которое обычно предшествовало настоящему взрыву. — Нет, — ответил Гарри, и улыбка стала откровенно самодовольной. — Я говорю так, потому что это правда. Осколки вокруг него сложились в воздухе, образуя почти прозрачный щит, серебряный свет прошёл по краям, скрепляя их в единую форму, и Джинни несколько секунд смотрела на эту красоту с отчётливым, почти физическим ощущением того, насколько сильно ей хочется одновременно восхититься и закричать. Она посмотрела на щит, потом на Гарри, и злость выбрала за неё. — Я спросила: ты совсем идиот? — повторила она, делая ещё один шаг в комнату. — Не совсем, — сказал Гарри, лениво подняв бровь. — Но у меня ещё есть время, если ты хочешь дождаться окончательного результата. Щит перед ним рассыпался не вниз, а в стороны: осколки разлетелись тонким веером и тут же снова застыли, не долетев до стен, и Джинни почувствовала, как по спине прошёл холод, потому что это было красиво, слишком красиво и слишком опасно. — Прекрати, — сказала она, и голос у неё получился жёстче, чем она сама ожидала. — Я контролирую, — ответил Гарри, повернувшись к ней полностью, но ладонь всё ещё держал поднятой, будто даже сейчас не мог до конца отпустить серебряный свет. — Я сказала: прекрати, — повторила Джинни, бросив учебник на ближайший каменный выступ и вытащив палочку. Гарри посмотрел на палочку, потом на неё и ухмыльнулся. — Собираешься меня проклясть? — спросил он почти весело. — Если это поможет вернуть тебе мозги, я готова попробовать, — ответила она, не опуская палочку. — Благородно, — сказал Гарри, и в голосе у него прозвучало слишком много удовольствия для человека, которому только что угрожали. — Гарри, — сказала она резко, и на имени он всё-таки чуть изменился в лице. Совсем немного. Улыбка осталась, но взгляд стал внимательнее. — Ничего не произойдёт, — сказал он уже спокойнее, будто это должно было решить всё. — Ты не знаешь, — ответила Джинни, шагнув ближе и всё ещё не опуская палочку. — Знаю, — сказал Гарри, чуть повернув запястье, и осколки вокруг него снова пришли в движение мягко, плавно, как серебряная карусель. — Я чувствую границу. — Нет, Гарри, — сказала она, качнув головой, и злость в её голосе стала тише, но от этого только острее. — Ты надеешься, что чувствуешь границу, а это разные вещи. Он усмехнулся не зло, а хуже — самодовольно, с той спокойной уверенностью, которая заставляла Джинни хотеть одновременно закатить глаза и подойти ближе, чтобы встряхнуть его за плечи. — Я не Рон на первом уроке полётов, Джинни, — сказал Гарри, медленно проводя ладонью в воздухе, и осколки послушно выстроились в тонкую линию. — Я знаю, что делаю. — Это должно меня успокоить? — спросила она, вскинув брови и чувствуя, как внутри поднимается желание подойти и действительно встряхнуть его, чтобы хотя бы одна мысль в его голове встала на место. — Обычно помогает, — ответил Гарри, пожав плечом. — Твоей самооценке? — спросила Джинни. — Моим результатам, — сказал он. Серебряная линия перед ним вдруг сложилась в форму снитча — не игрушечного, как тот, что он носил в кармане, а большого, прозрачного, сделанного из света и осколков; крылья раскрылись, дрогнули, и световой снитч рванул через комнату так быстро, что Джинни резко повернулась, не успев поднять палочку. Снитч пролетел мимо неё так близко, что серебряное свечение скользнуло по её волосам, а Гарри сжал руку в кулак. — Монтего, — произнёс он тихо. Снитч рассыпался в воздухе, и осколки упали не на пол, а мягко опустились в круг у его ног, один за другим, словно их положила невидимая рука. Джинни смотрела на него несколько секунд, потому что Гарри стоял в центре комнаты с поднятым подбородком и этой невозможной уверенностью в каждом движении, и был красивым именно так, как нельзя было позволять человеку быть красивым, когда он ведёт себя настолько безрассудно. Это злило её ещё сильнее. — Ты ненормальный, — сказала она наконец, медленно опуская палочку, но не убирая её полностью. — Ты уже говорила что-то похожее, — ответил Гарри, сделав шаг к ней, и серебряный свет погас на его пальцах. — Я повторяю, чтобы закрепить, — сказала Джинни, не двигаясь с места. — Это твой новый метод обучения? — спросил он, чуть склонив голову. — Не уходи от темы, — ответила она. — А какая тема? — спросил Гарри, и уголок его губ снова дрогнул. — Что я невероятно хорош? Джинни раскрыла рот, закрыла его, потом прищурилась, потому что иногда спорить с Гарри Поттером было всё равно что бросать камни в очень самодовольное озеро. — Что ты невероятно самоуверенный идиот, — сказала она. — Но “невероятно” осталось, — заметил Гарри, заметно улыбнувшись и явно довольный собой. — Не гордись, — ответила Джинни. — Поздно, — сказал он. Она сделала ещё шаг к нему, и теперь между ними оставалось меньше расстояния, чем стоило бы для разговора с человеком, который только что управлял осколками стекла без палочки. — Ты обещал, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Улыбка Гарри стала менее уверенной. — Я обещал не сидеть один, — сказал он. — Поттер, — произнесла Джинни ледяным голосом. — Я стоял, — добавил Гарри. — Гарри, — сказала она тише, и на этот раз в её голосе было уже не только раздражение. Он выдохнул, отвёл взгляд в сторону и провёл ладонью по волосам, и это был первый жест за всё время, в котором не было ни показной уверенности, ни игры. И именно поэтому Джинни стало ещё злее, потому что под всем этим он всё-таки переживал, просто, конечно, решил переживать способом, от которого любой нормальный человек поседел бы. — Я не собирался делать ничего опасного, — сказал он, снова посмотрев на неё. — Ты только что заставил стекло летать вокруг себя, — ответила Джинни, сжав пальцы на палочке. — Оно не стекло, — сказал Гарри. — Это не делает ситуацию лучше, — сказала она. — Это зачарованные осколки из комнаты, — объяснил он, будто это правда могло её успокоить. — Они не режут. Джинни посмотрела на него так, что он сам понял, насколько глупо это прозвучало. — Ладно, — сказал Гарри после короткой паузы, чуть поморщившись. — Это звучало лучше в моей голове. — Удивительно, что в твоей голове вообще есть место для чего-то кроме твоей самооценки, — сказала она, складывая руки на груди. Гарри усмехнулся, но глаза у него оставались внимательными. — Я тренируюсь, — сказал он. — Для чего? — спросила Джинни. — Вдруг однажды решу захватить мир, — ответил он. Джинни медленно оглядела комнату, круг из осколков у его ног и серебряные следы, которые всё ещё еле заметно мерцали на камне. — Начни с инстинкта самосохранения, — сказала она сухо. — Он тебя явно давно покинул. — Скучная цель, — ответил Гарри. — Зато полезная, — сказала она. — Если с миром не получится, — сказал Гарри, делая шаг ближе, и его голос стал ниже, ленивее и опасно спокойным, — попробую что-нибудь сложнее. Джинни знала, что не должна спрашивать, конечно знала, но он смотрел на неё с этой невыносимой ухмылкой, будто уже поймал её на том, что она спросит, и она не смогла позволить ему выиграть молчанием. — Например? — спросила она, приподняв бровь. Гарри задержал взгляд на её лице, и на секунду он перестал улыбаться так широко, хотя уголок губ всё ещё оставался приподнятым. — Твоё сердце, — сказал он. Джинни замерла совсем ненадолго, но достаточно, чтобы Гарри заметил, как её пальцы чуть сильнее сжались на палочке, как дыхание сбилось на половине вдоха, как взгляд дрогнул — не вниз, не в сторону, а прямо на него, будто она не ожидала, что он скажет это так спокойно. Потом она взяла себя в руки, разумеется, потому что она была Джинни Уизли, а не девочка, которую можно было обезоружить одной красивой фразой, даже если эта фраза прозвучала слишком близко к тому, чего она боялась хотеть. — Слабая стратегия, Поттер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Гарри сделал ещё один шаг, и теперь он стоял почти вплотную, не касался, не заставлял её отступать, просто занял пространство перед ней так уверенно, будто вся комната, древняя магия и серебряный свет вокруг существовали только для того, чтобы привести их к этому маленькому расстоянию. — Почему? — спросил он тихо, наклонив голову чуть ниже, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Джинни не отступила, потому что была слишком упрямой, слишком гордой и слишком Джинни Уизли, чтобы отступить только потому, что Гарри Поттер вдруг решил быть опасно близко. — Сердца не захватывают, — сказала она, поднимая подбородок. — Их заслуживают. Ухмылка Гарри стала мягче, не исчезла, не стала менее опасной, просто изменилась, будто он услышал не отказ, а условие. — Тогда придётся тренироваться дольше, — сказал он. И поднял руку. Серебряный свет появился между его пальцами почти сразу, не вспышкой, не рваным импульсом, как тогда на балу, а тонкой послушной нитью, которая закрутилась вокруг его ладони и медленно вытянулась вверх. Джинни хотела сказать ему, чтобы он прекратил, правда хотела, но слова застряли, потому что свет не разлетался, не дрожал и не пытался вырваться, а сворачивался лепестками: сначала один тонкий изгиб, потом второй, потом маленький стебель, прозрачный и серебристый, быстро становящийся настоящим. Через несколько секунд в руке Гарри распустился цветок — небольшой, белый, с тонкими лепестками, по краям которых едва заметно мерцали серебряные прожилки; он выглядел не как роза из магазина и не как пышный букет, который дарят для красивого жеста, а скорее как зимний цветок, невозможный и упрямый, будто вырос прямо из света, потому что кто-то слишком сильно захотел, чтобы он появился. Гарри протянул его Джинни. — Цветок, — сказал он, подняв бровь, и на его лице снова появилось это ужасно довольное выражение человека, который прекрасно понимал, что только что сделал. Джинни смотрела на цветок, потом на него, потом снова на цветок, потому что ни одно объяснение в её голове не было достаточно удобным, чтобы оправдать то, как быстро у неё стало тепло в груди. — Ты только что использовал древнюю опасную магию, чтобы подарить мне цветок? — спросила она, медленно беря его двумя пальцами и стараясь не показать, что внутри у неё всё сжалось в горячий, глупый узел. — Технически, — сказал Гарри, опуская руку, но не отступая, — я доказал, что контролирую древнюю опасную магию. — Через цветок, — сказала Джинни, поднимая взгляд. — Через красивый цветок, — уточнил он, явно наслаждаясь её выражением лица. — Он получился самодовольным, — сказала она. — Цветок? — спросил Гарри. — Ты, — ответила Джинни. Гарри улыбнулся шире. — Но ты его взяла, — заметил он. Джинни посмотрела на цветок в своих пальцах и поняла, что это правда: она действительно взяла его, не потому что хотела, разумеется, нет, а потому что нужно было проверить, не опасен ли он, или потому что выбрасывать магический объект сразу было бы неразумно, или потому что Гарри стоял слишком близко, а думать становилось сложно. Любое объяснение подходило лучше правды. — Я проверяю, не взорвётся ли он, — сказала она, сжав стебель чуть крепче. — Заботишься о безопасности? — спросил Гарри, наклоняясь к ней на долю дюйма. Джинни почувствовала, как сердце снова сорвалось вниз. — О своей, — ответила она быстро. — Ты стоишь слишком близко. Он не отступил. — Тебе мешает? — спросил Гарри, и голос у него стал тише. — Твоё самодовольство? Всегда, — сказала Джинни. — Я спрашивал не про него, — ответил он. Пауза стала слишком плотной, серебряный свет почти погас, но на лепестках цветка всё ещё мерцали тонкие прожилки, и Джинни чувствовала их слабое тепло в пальцах, пока Гарри смотрел на неё так, будто все его шутки, вся уверенность, вся эта невыносимая игра вдруг стали чем-то серьёзнее, но он сам ещё не решил, насколько это можно показать. Джинни первой отвела взгляд не потому, что проиграла, а потому, что кто-то должен был вернуть воздух в комнату. — Завтра мы расскажем Гермионе, — сказала она, делая шаг назад. Гарри выдохнул почти незаметно. — Джинни… — начал он. — Не обсуждается, — сказала она, подняв цветок, будто он был доказательством преступления. — Серебряный свет привёл меня к тебе, ты тренировал Мэгиэл один, ты колдовал без палочки, ты создал цветок из древней магии, и всё это вместе никак не похоже на “ничего не произойдёт”. — Ты перечисляешь так, будто это звучит плохо, — сказал Гарри. — Гарри, — произнесла она. — Ладно, — ответил он, подняв руки, хотя в глазах всё равно плясала самодовольная искра. — Расскажем. — И Римусу, — добавила Джинни. — Ты всегда такая властная? — спросил Гарри, чуть наклонив голову. — Только когда кто-то, кто мне не безразличен, ведёт себя как самоубийственно одарённый идиот, — выпалила она. Гарри замер. Вот теперь улыбка стала совсем другой — медленной, очень довольной и слишком довольной, чтобы Джинни не поняла, какую ошибку только что совершила. — Кто-то, кто тебе не безразличен? — переспросил он, делая вид, что эта фраза требует научного уточнения. Джинни сразу поняла ошибку. — Не начинай, — сказала она. — Поздно, — ответил Гарри. — Поттер, — сказала она, ткнув цветком в его сторону, хотя вышло не так угрожающе, как ей хотелось. — Это был очень интересный оборот, — сказал Гарри, опуская взгляд на цветок, которым она почти коснулась его рубашки. — Я считаю, его нужно обсудить. — Я считаю, тебе нужно обсудить с Гермионой свою склонность к опасным экспериментам, — ответила Джинни. — Уходишь от темы, — сказал он. — Спасаю тебя от самого себя, — сказала она. — Заботишься, — заметил Гарри. — Раздражаюсь, — ответила Джинни. — Иногда у тебя это одно и то же, — сказал он. Джинни хотела ответить быстро, очень хотела, но Гарри смотрел на неё так, будто ему уже понравился ответ, которого она ещё не сказала, и это было невыносимо; он был невыносим — слишком близкий, слишком уверенный, слишком довольный тем, что она всё ещё держит цветок. — Завтра, — сказала она наконец, отступая к двери и возвращая себе голос усилием воли. — Гермиона, Римус и никаких тайных тренировок. — Это приказ? — спросил Гарри. — Это предупреждение, — ответила она. — У тебя все лучшие вещи звучат как предупреждения, — сказал он. — У тебя все худшие вещи звучат как флирт, — сказала Джинни. Гарри улыбнулся. — Значит, работает, — ответил он. Джинни открыла дверь. — Спокойной ночи, Поттер, — сказала она, уже почти выходя и стараясь не смотреть на него слишком долго. — Спокойной ночи, Уизли, — ответил Гарри, и в его голосе всё ещё было слишком много удовольствия. — И береги цветок. Она остановилась на пороге, но не обернулась. — Я проверяю, не взорвётся ли он, — сказала Джинни. — Конечно, — ответил Гарри. — Не улыбайся, — добавила она. — Ты не видишь, — сказал он. — Я слышу, — ответила Джинни. Гарри тихо рассмеялся, а Джинни вышла и закрыла за собой дверь прежде, чем этот смех окончательно разрушил остатки её достоинства. В коридоре было прохладно и почти пусто, свет факелов казался жёлтым и обычным после серебряного мерцания в комнате, и Джинни сделала несколько шагов, потом остановилась у стены и только тогда позволила себе выдохнуть. Сердце всё ещё билось слишком быстро. В руке был цветок — белый, тонкий, невозможный. Она посмотрела на него с таким выражением, будто он лично был виноват в том, что Гарри Поттер становился всё опаснее для её спокойствия. — Самодовольный, — прошептала она. Цветок, конечно, ничего не ответил, и Джинни, убедившись, что в коридоре никого нет, всё-таки улыбнулась совсем чуть-чуть, а потом поднесла цветок к лицу и вдохнула. Он пах снегом, огнём и чем-то тёплым, что она совершенно не собиралась связывать с Гарри. Разумеется, не собиралась. Поэтому Джинни нахмурилась. И вдохнула ещё раз. --- — Если ты перечитаешь одну и ту же строчку ещё раз, она, возможно, сама начнёт умолять о пощаде, — сказал Рон, сидя напротив Гермионы в почти пустой библиотеке и подпирая щёку кулаком так, будто он тоже близок к тому, чтобы начать умолять. Гермиона не подняла головы. — Рон, я пытаюсь понять, почему серебряный свет изменил поведение после бала, — сказала она, быстро делая пометку на краю пергамента и даже не пытаясь скрыть, что мысль уже полностью захватила её. — Я понял, — ответил он, покосившись на раскрытую перед ней книгу. — Просто мне кажется, что эта строчка уже ничего нового не скажет, даже если ты начнёшь смотреть на неё с угрозой. — Иногда смысл появляется при повторном прочтении, — сказала Гермиона, но всё-таки потёрла переносицу, потому что даже ей, кажется, начинало казаться, что строчка сопротивляется пониманию из вредности. Библиотека к вечеру стала почти пустой: за высокими окнами темнело, снег ложился на каменные выступы, а между стеллажами стояла тяжёлая тишина, в которой перо Гермионы казалось слишком громким; перед ней лежали книги, пергаменты, схема с несколькими стрелками, кругами и подписями, а Рон честно пытался выглядеть полезным, хотя это было сложно, потому что половина слов на странице выглядела так, будто их придумали люди, которые очень не хотели, чтобы он когда-нибудь понял древнюю магию. — Объясни ещё раз, — сказал Рон, подаваясь вперёд и упираясь локтями в стол, причём на этот раз в его голосе было не простое недовольство, а настоящее желание разобраться. Гермиона наконец подняла глаза. — Ты правда хочешь понять? — спросила она, чуть прищурившись, будто проверяла, не пытается ли он просто отсрочить очередное чтение. Рон нахмурился. — Нет, Гермиона, я спрашиваю, потому что мечтаю услышать слово “пространственный след” ещё семь раз, — сказал он с таким серьёзным видом, что она почти улыбнулась. Она посмотрела на него несколько секунд, потом неожиданно смягчилась и пододвинула к нему схему. — Ладно, — сказала Гермиона, разворачивая пергамент так, чтобы ему было удобнее видеть стрелки. — Серебряный свет появлялся рядом с ними в моменты эмоционального напряжения или магического отклика: бал, тренировка, возможно, коридор после возвращения, но сейчас что-то не сходится. — Что именно? — спросил Рон, почесав затылок и честно пытаясь следить за стрелками, которые выглядели так, будто Гермиона пыталась нарисовать мысль, пока та убегала. — Если это просто остаточный след лабиринта, он должен реагировать на обоих одновременно, — сказала Гермиона, указывая пером на первый круг. — А если это связь, то должен появляться между ними, а не где-то отдельно, потому что магическая связка обычно не выбирает обходные маршруты без причины. Рон посмотрел на схему, на стрелки, на круги, на подпись “общее поле отклика”, потом медленно нахмурился так, будто в голове у него наконец начала складываться неудобная, но важная мысль. — А если он не появляется между ними? — спросил он осторожно. Гермиона замерла с пером в руке. — Что? — спросила она тихо. — Ну, — сказал Рон, наклонив голову и пытаясь собрать мысль так, чтобы она не развалилась на середине. — Вы всё время ищете, почему свет появляется рядом с ними, потому что он рядом с ними, да? — Да, — осторожно ответила Гермиона. — А если он не просто появляется рядом? — продолжил Рон, всё ещё глядя на схему и явно боясь, что сейчас скажет что-то очень глупое. — Если он ведёт одного к другому? Гермиона не ответила, и Рон сразу напрягся, потому что молчание Гермионы после его мыслей редко означало что-то простое. — Это глупость? — спросил он. — Нет, — сказала она быстро. — Ты молчишь как перед тем, как сказать, что это глупость, но красиво сформулированная, — заметил он, нахмурившись сильнее. — Рон, это не глупость, — сказала Гермиона, резко опуская взгляд на схему и начиная что-то дописывать. — Это очень хорошая мысль, потому что если свет ведёт одного к другому, значит, он не просто реагирует на связь, а пытается восстановить направление. Рон откинулся на спинку стула. — Скажи это ещё раз, — попросил он, указывая на неё пальцем и явно наслаждаясь редкостью момента. — Не начинай, — сказала Гермиона, но в голосе уже появилась улыбка. — Нет, я хочу запомнить момент, — сказал он, чуть расправив плечи. — Может быть, даже дату, время и точную формулировку. — Рон, — предупредила она, но улыбка уже почти победила. — Можно письменно? — спросил он. Гермиона подняла на него взгляд, но на этот раз не стала скрывать улыбку. — Это действительно логично, — сказала она чуть тише. — Если свет ведёт одного к другому, значит, он не просто реагирует на связь, а пытается восстановить путь. — Путь из лабиринта? — спросил Рон, снова глядя на пергамент уже серьёзнее. — Или путь, который они оборвали, когда вернулись, — ответила Гермиона, медленно подчёркивая одну из стрелок. Рон посмотрел на схему уже совсем иначе, будто линии на пергаменте внезапно стали не просто странными закорючками Гермионы, а чем-то, что может объяснить, почему его друзья снова оказались втянуты в древнюю магию. — Это плохо? — спросил он. Гермиона не ответила сразу; она провела пером по краю пергамента, и на лице у неё появилось то самое выражение, которое Рон не любил, потому что она уже видела несколько вариантов, и ни один из них не был достаточно хорошим. — Не знаю, — сказала она наконец. — Но завтра нужно поговорить с Гарри и Джинни, а ещё с профессором Люпином, потому что если это действительно путь, который пытается восстановиться, он может быть связан с тем, кто помнил их возвращение дольше всех. — И с Малфоем? — спросил Рон, скривившись так, будто слово само по себе было неприятным на вкус. — Возможно, — ответила Гермиона, не отрывая взгляда от схемы. — Ужасно, когда полезные люди оказываются Малфоями, — пробормотал Рон. Гермиона посмотрела на него поверх пергамента. — Ты только что признал, что Малфой полезен? — спросила она, приподняв бровь. — Я сказал это в состоянии магического стресса, — ответил Рон, сразу выпрямившись. — Такие признания юридически сомнительны. — Запишу, — сказала Гермиона, потянувшись к чистому пергаменту. — Не смей, — сказал он, наклонившись вперёд и пытаясь выглядеть угрожающе, хотя получалось скорее отчаянно. Она улыбнулась шире, но потом её лицо снова стало мягче и серьёзнее. — Спасибо, Рон, — сказала Гермиона тихо. Он моргнул. — За что? — спросил он, будто не понял, как оказался в этой части разговора. — За то, что подумал, — ответила она, глядя на него прямо. — Я иногда это делаю, — сказал Рон, неловко пожав плечом. — Я знаю, — сказала Гермиона. Сказано было просто, но Рон почему-то замолчал, не нашёл шутку сразу, только посмотрел на неё, потом на пергамент, потом снова на неё, будто не был готов к тому, что Гермиона произнесёт это так, словно действительно знает. — Ну, — сказал он наконец, неловко прочищая горло и отводя взгляд к схеме. — Тогда пиши, пока я не сказал что-нибудь, что испортит впечатление. Гермиона тихо рассмеялась и снова склонилась над схемой, а Рон остался сидеть напротив, чувствуя себя странно довольным не потому, что понял древнюю магию, потому что до этого было ещё далеко, а потому что Гермиона сказала “я знаю” так, будто правда знала, что он может быть не только шумным, голодным и ревнивым идиотом. И, если честно, это было почти так же страшно, как серебряный свет.