У неё — твои глаза
15 января 2026 г., 00:06
Отцовство — не из простых. Особенно — когда надо рано вставать и с первыми трелями будильника постукивать себе по лбу (чтобы опять не уснуть и не забыть, что он ведёт дочку в школу).
Отцовство — не подарок. Когда он находит в комнате Евгении первые сигареты и проводит с ней серьёзную разъяснительную беседу.
А на утро — ведёт к Прокопенко, в участок. «Дядя Федя!..» Чтобы тот присмотрел за «внучкой». Пока отец будет бегать по городу и ловить бандитов.
Возраст — уже не тот. Но Гром всё ещё в хорошей форме.
Отцовство — не праздник. Когда дочь начинает отпрашиваться на «гулянки» с парнями (что в её возрасте ещё катастрофически рано — по крайней мере, так думает Гром... и, возможно, он прав).
Но Евгения — это Евгения. Тем более, Гром.
И ей нужно доверять.
Сам в её возрасте был неукротимый. Как, впрочем, и по сей день.
Зачем-то жалуется Фёдору Ивановичу на то, какая его Женька стала неуправляемая.
Хотя сам понимает, какая гремучая смесь могла получиться из него и её мамы.
Женька — метр с кепкой (его кепкой) на каблуках.
Волосы перекрашены в ярко-красный, как когда-то красилась её мама (он, почему-то, этому даже не воспротивился).
На ногах — массивные берцы. Поверх колготок — короткая юбка (но в меру: отец следит!), в неё заправлен короткий топ. Поверх небрежно накинута рубашка.
Женя любит носить кепи, но не тот головной убор, что подарил ей отец — более женский, утончённый, кожаный (чёрный), а, собственно, саму кепку майора Грома. Бывшего народного достояния Санкт-Петербурга, а сейчас — просто рядового работника. За что, кстати, тот её постоянно ругал.
Но ей она шла.
Он воспитывал её как мог. Но она всё равно шла наперекор ему.
Ибо была его дочерью. И могла себе это позволить.
которой закон не писан которая за словом в карман не полезет.
Батя-номер-два. Только в женском обличии.
И куда их таких двое в одну квартиру?
Будучи подростком, она носит такую же короткую стрижку, что когда-то — её мама.
Дерётся как мальчишка. А иной раз — и лучше.
Тут Игорь часто вспоминает себя в её возрасте. Ему так не удавалось. Он зачастую не мог постоять за себя, что в окружающем его мире царивших беспорядков порой требовалось. И, только с возрастом освоив рукопашку, стал лупить наказывать людей со свойственным ему умением, ставшим наработанной классикой.
Женька смеётся и улыбается совершенно очаровательно.
И он не понимает, за какие такие заслуги она ему такая досталась.
Им.
Игорь ходит к Юле на кладбище и разговаривает обо всём.
О Женьке.
О работе.
О Прокопенко. О том, как тот, насколько может, наставляет его на путь истинный изо всех своих старческих сил... Можно сказать, держит в своих крепких руках всю их крохотную семью.
Будто уменьшившуюся в два (а то — и в три) раза с уходом Юльки.
О том, как он не выдержит, если (вернее, когда) потеряет ещё и его.
Чаще он просто молчит. Ибо говорить что-то — выше его сил.
Он приходит и к отцу на кладбище. Там уже молчание гораздо более привычное, «родное» (за многие года). Но, всё равно — тревожное и удручающее.
Игорь не понимает, зачем ему довелось потерять двух самых близких людей, самых важных в его жизни, к которым вход теперь — только через маленькую оградку.
Именно поэтому он всячески дрожит и переживает за Женьку.
Чем, периодически, мешает ей жить нормальной, девчачьей, молодёжной жизнью.
Но третьего раза он не переживёт.
Игорю она во всём напоминает Юлю, отчего ему горько.
Он боится за неё и хочет от всего защитить.
Она — бойкая девчонка. Но это не отменяет его отцовских переживаний.
Игорь всё больше понимает своего отца. Который так же работал, стремясь обеспечить своему сыну достойную жизнь. А между этим, зачастую, забывал, что у него есть ребёнок, и что ему нужно уделять внимание.
Он говорит с ним о том, как скучает по нему, о себе, о дочери, о «Юльке» (которую всегда называет именно так)...
Не смирившись с её уходом, он живёт в каком-то бреду. Странном и удушающем сне, затянувшемся на долгие годы.
Могила Юли — на другом кладбище.
Он не может приходить к ней чаще, чем раз в несколько месяцев.
Слишком больно.
Несопоставимо с его представлениями об их счастливой жизни. Которые сложились ещё до свадьбы. И по сей день мешают ему спать по ночам.
Как мешал ещё лет пять назад усталый плач Женьки в соседней комнате.
К Грому-старшему он ходит чаще просто потому, что, хоть и менее больно не становится, та боль уже терпимее. Она не режет на куски, не подступает к горлу ножом, не навещает его ночными кошмарами, где забирают его любовь, веру и уверенность в светлом будущем. Но он одинаково хотел бы вернуть их обоих.
Главное — оставшееся сокровенное сберечь.
На обратном пути идёт к Фёдору Ивановичу — «заточить» фирменных пельмешек. Да потом — к себе домой.
Уже, наверняка, Женька из школы вернулась и ждёт его.
Уже — не та маленькая малышка.
Уже — взрослая девушка, но по-прежнему его.
Он видит в ней Юлькины черты, и ему больно.
Неважно, что у неё волосы вьются, как у него самого, как бы она этому ни противилась (вся в него) и исправно не выпрямляла, лишь изящно подкручивая концы внутрь.
Женька уже сидит там.
Они лепят пельмени как в каком-то сюрреализме. И Игорь ловит себя на мысли, что ему нравится эта альтернативная реальность.
Пусть и не та, какой он себе представлял их жизнь втроём ещё лет десять тому назад.
Он думал, что, как минимум, трое их с Юлькой детей будут лепить пельмени под чутким руководством дяди Феди.
А он будет любоваться, как у Пчёлкиной в очередной раз испачкан нос в муке, ведь она — активная сторонница всех домашних «челленджей» и помогает своим детям в этом нелёгком деле.
Сам Игорь лишь, качая головой, наблюдал бы за этим семейством издалека. Зная, что ещё полчасика наблюдения — и он завалится спать. Предвкушая завтрашнее дежурство. Юля не ругала его, а только поощряла. «Муж должен отдыхать».
Сейчас Женька о чём-то увлечённо рассказывает и весело шутит с «дедой». Который и вправду является для неё таковым: не по крови, а по зову сердца.
Игорь молчаливо радуется, что хоть кто-то из них не потерял способность жить, радоваться. И хоть немного напоминать человека. А не снующую по квартире в поисках пристанища и успокоения разметавшейся душе тень.
Призрак, а не отец. Как Женя это терпит, до сих пор не понимает?
Что ж, альтернативная реальность не так далека от происходящей.
Во всяком случае, Гром изображает подобие улыбки. И впрямь довольный тем, что Женька уже тут как тут.
Просто он — совсем чуть-чуть — разучился улыбаться.
Почти.
Женя научит его.
Когда однажды, невзначай, спросит его на улице, во время одной из совместных прогулок:
— Когда ты женишься? — и посмотрит так выжидающе-робко.
Гром сначала непонятливо всмотрится в лицо дочурки. Не пошутила ли она?
А потом — искренне рассмееётся.
Да так, что, кажется, вся улица и весь Петербург вдруг вспоминят, каково это: видеть Грома обыкновенно расслабленным и размякшим.
В сопровождении любимой женщины.
Женя в профиль уж очень напоминает ему Юлю. Когда-то они тоже вот так стояли. Говорили. Всё было впереди... И всё было неважно.
Целая жизнь за плечами.
Дочка уже взрослеет не по дням, а по годам, летящим с мимолётной скоростью. А он...
Он — всё такой же, каким был лет двадцать назад. Наверное, только с одним отличием: набрал в весе пару килограмм, хоть и по-прежнему почти ничего не ест (Женя, как может, кормит его, бедняжка).
По прошествии времени и с растительностью на лице, как у отца, он всё больше становился на него похожим.
И ещё он — абсолютно потерянный и непонимающий, что ему делать дальше.
Особенно — когда Евгеша, рано или поздно, вырастет и покинет его холостяцкий дом. Чересчур пропитанный этой атмосферой беспорядка, даже несмотря на наличие в доме ребёнка.
— Ну ты даёшь, Женёк. — поправляя кепку, двигается с места.
Мол, совсем чушь спорола.
А это — не чушь. Она просто хочет видеть своего папу счастливым, а не приходящим домой за полночь (как нередко бывает). Бурчащим, что «кто-то опять оставил свет на кухне» (и этим «кем-то» была она, и он прекрасно знал, что это она его ждала, забыв выключить свет, потому что раньше уснула).
Заваривающим вместо чая кипяток. И снующим везде в одном дырявом носке.
Которые Женька не успевала штопать или покупать новые. На карманные деньги — ему на День рождения или на Двадцать третье февраля.
Гром не удивлялся, благосклонно принимал подарок и свою участь нерадивого папаши и хозяина. И шёл надевать новые носки, попутно удивляясь, когда она успела заметить, что он износил старые.
Они жили вдвоём. Но она, как будто, была где-то между его работой, дядь-Федей и самобичеванием.
Женя устала смотреть на то, как отец мучается.
Она хотела всего самого лучшего для него. Печально осознавая и принимая его и её, их долю.
Но, самым страшным было то, что становиться счастливым не хотел он.
Ему проще было закопаться в прошлом. И оттуда — не возвращаться в реальную жизнь.
В которой, между прочим, есть место ей и её переживаниям.
Гром не был внимательным отцом. Скорее — в меру заботливым и гиперопекающим.
С последним она более чем смирилась. Насколько это было возможно в её возрасте — свободном от ограничений и правил, наступившем, переходном.
Но иногда и у неё «срывало крышу». Она шла, отцу наперекор, гулять с пацанами — на крышу.
Откуда он её потом «доставал», разгоняя всех по домам и таща Женю за шкирку под локоть домой — на исправительную беседу.
Женя была слишком идеальной дочерью для него. Даже она сама это прекрасно понимала.
Да и он, в общем-то, тоже старался быть... неплохим отцом. Учитывающим её требования и не слишком вмешивающимся в её, личные, дела.
Они оба относились друг к другу снисходительно. Именно поэтому в жизнях каждого из них было достаточно личного пространства. Которым с лихвой компенсировался недостаток материальных средств на приём у хорошего, дорогого семейного психолога.
Чтобы раз сесть — и всё выяснить.
Вместо этого Женя смотрела аниме (и ни капли не стеснялась этого), изредка курила, когда отец не «палил»...
А Гром, как и двадцать лет назад, «топил» себя в работе.
И иногда заходил к дочери в комнату: поговорить по душам.
Она — так же, как мама — понимающе склоняла голову. Будто это он делился с ней чем-то сокровенным, а не наоборот.
Просто, когда он заглядывал в её глаза, чтобы в очередной раз сказать что-то до боли важное и наставляющее (родительское), по-другому быть не могло!
Так же трепала его по голове. Так же целовала — только в щёку, а не в губы. С теплом родной матери. Которой у него практически не было (и любимую женщину Господь скоропостижно отнял...).
Поэтому, эта ласка была для него, в какой-то степени, усладой. И он даже нередко засыпал вот так, под Женькино убаюкивание — на краю её дивана. Благо, в комнате стояла ещё её, персональная кровать.
Гром храпел, и Женя это слышала, а на утро разнеженно улыбался (таким его можно было увидеть далеко не всегда) и шёл в ванную, потрепав Женьку по голове в неожиданном и нескрываемом приливе нежности.
Так шли дни. Так протекала их мирная жизнь вот уже который год подряд.
Первое время Игорь постоянно оставался один на один с делом о смерти его жены, которое так и оставалось нераскрытым по странным и неведомым ему причинам. Потом он уже просто смирился.
Видимо, судьба не даёт ему шанса быть полноправно счастливым, и тем, что он имеет, уже в полной мере следует довольствоваться. Пока дочь окончательно не выросла и не покинула его жилище, ведь годы так стремительно летят.
— Ну что ты, Игорёк, в самом деле?
Прокопенко, как всегда, мудр и справедлив. Начальник не только на работе — но и дома. Строгий, но добрый. Как же ему с ним повезло.
Игорю, разумеется — не Прокопенко. Тот, похоже, только мучается с ним всю жизнь. И как терпит засранца?
Игорь садится за стол рядом с Женькой и приёмным отцом — вот уж как всю его долгую сознательную жизнь. Кажется, бесконечную в своём круговороте: разделившуюся на две смерти и промежутки между ними.
Счастливые промежутки.
Детство — гибель отца — жизнь в череде сменяющих друг друга событий.
Появление Юльки, яркое и самое светлое пятно на его биографии. Рождение дочери, не менее светлое и волнительное, трогательное воспоминание.
Омрачившее его душу и омрачающее по сей день, выбившее почву из-под ног, ударившее обухом по голове событие: потеря. Дальнейшая жизнь без всякого смысла, если бы не она.
Сильная девочка, с недавних пор — девушка, ежедневно выталкивающая папу своим напором и негаданным оптимизмом из пропасти, в которую тот норовил упасть: глядишь, ещё один неосторожный шаг — и всё.
Был отец — и нет отца.
Вся хрупкая сплочённость между ними и маломальское взаимопонимание, вернее, отсутствие как таковых разногласий, держались на ней.
А ещё — хозяйство. Посиделки втроём (а иногда — вчетвером, если тётя Лена присоединялась), включая дядю Федю, когда та делилась со всеми присутствующими, как сейчас, новостями из своей, подростковой жизни. И поездки летом, с отцом, на турбазу.
Когда светало раньше. А закат по вечерам отливал нежно-багровым, по-летнему заколдовывая эти природные места.
Круглый год, а, в особенности — осенью, к Игорю приходила неизлечимая хандра.
Ему постоянно снились красочные сны с участием оставленной в безутешном прошлом любимой. А поутру, просыпаясь, он видел только холодную осень за окном (или другое время года), обволакивающую своей дымкой и заливающую дождями, хотя когда-то он полюбил (или, по крайней мере, принял со всеми его недостатками, раз уж родился здесь) Питер именно таким.
Женя видела это, но ничем не могла помочь. Оставалось только включать любимые фильмы на таком же старом, как и плёнки у этих незабвенных шедевров, видике. Звонко смеяться и шутить (в тон героям или самой по себе). Пытаться растормошить Грома и окружить его вдвое бо́льшим количеством заботы и любви.
Кутать в плед, заваривать ароматный чай с травами. В общем, всячески, по возможности, отвлекать от работы — чтобы он как можно быстрее забывал свои висяки и как можно чаще радовался простым вещам.
Казалось бы, мелочам. Но таким важным в повседневной жизни.
Женя радостно поделится, какую оценку получила сегодня по обществознанию (спойлер! отличную). Расскажет, о чём они сегодня с дядь-Федей так дружно беседовали за чашечкой кофе на их — Прокопенко — кухне.
Заверит, что их впереди ожидает, в конце концов (несмотря ни на что), большое и светлое будущее. Во что Гром, по-прежнему, с трудом верил.
Они вдвоём, и они — непобедимы.
Только Гром слишком часто об этом забывал, нуждаясь в напоминании, как внезапно пришедшем уведомлении на телефон.
Он то безнадёжно застревал в прошлом. То целился в нерадужное, по его разумению, будущее. Уходя в этом недалеко от своего отца, которому так же было дело до всего, кроме собственного, растущего, по большей части, без него, чада.
И это могло стать самым больным для Игоря. Когда он, наконец, очухивался и понимал, какое время года за окном: осень, зима, весна или лето.
Главное: все четыре — одинаково горькие и слившиеся воедино для него.
А вот его дочь, его солнышко, ещё может его порадовать.
кулаками махать разбираться в сложных отношениях между людьми и последствиями своего вмешательства упрощать их до банального мордобоя Гром за свою бурную, полную приключений жизнь, научился.
— А что, есть повод? — осторожно наклонился он к Женьке, боясь спугнуть её настроение и доверительную беседу.
Нечасто она так садилась, закинув ногу на ногу. И, ковыряясь в тарелке ложкой с сосредоточенно-задумчивым взглядом, делилась своими личными проблемами.
Не заслужил. Видимо, сам не проявлял нужной заинтересованности в делах ребёнка. А потом сетовал, что всё так.
Из школы звонили нечасто — только если уж совсем от рук отбилась. Прогуливает уроки или курит на заднем дворе. Или с теми же пацанами из параллели на перемене сцепилась.
Гром вздыхает и идёт разбираться, как может. Строгий отец из него никакой, ласковый — тем более. Он застрял где-то посредине, и никак не может выкарабкаться из своего промежуточного состояния.
Ругать Женьку он не любит, но и проявлять нежность у него тоже не особенно выходит.
Вот Юлька бы сейчас прижала её к груди и, погладив по яркой макушке, сказала что-нибудь правильное.
Но её здесь не было. И это давно пора понять.
— Да я знаю. Но это немного другое. — призадумалась Женька. — Да особого повода нет. Так, дворовые разборки. — умолчала, всё же.
Не удалось выяснить, что у неё случилось.
Гром решает спросить напрямую.
Всё равно ведь ему потом из школы позвонят. Лучше — сразу подготовиться.
— Вот сейчас я уже напрягся.
— Пап, забей. Всё хорошо. — собравшись уходить из-за стола, она была остановлена и поймана.
Как все преступники благодаря Игорю Грому.
Из-за чего — за всё время его работы — в отделе толком не успевала страдать раскрываемость.
— Евгения Игоревна! Идите сюда. Ужин без Вас остынет. Заодно расскажешь мне, что у тебя стряслось. Вместе разберёмся. — смягчил свой тон Игорь, надеясь расположить к себе девчонку.
И Женька рассказывает.
Уже не так воодушевлённо, как до этого — про успехи в рисовании (она немного увлекается, но её основное хобби — регби), но тоже весьма бодро и доверительно.
И Гром решает сам разобраться с этой шпаной, которая докучает его малышке повзрослевшей красавице.
На следующий день, после того, как закончились уроки, они идут вдвоём в то место, где Женьку всегда останавливают эти пацаны, навязчиво требуя от неё расположения к ним.
Гром — как всегда — хочет обойтись словами. Но без кулаков «своих» способов вменяемо внушать информацию ничего не получается.
Женька дома качает головой, прям как мама, слегка возмущаясь и негодуя, прикладывая повязку со льдом, а затем — пластырь к его носу.
А сама в душе гордится тем, что у неё есть тот, кто в любой момент может за неё постоять.
Да, пусть он совсем не тактичный и почти всегда — не тактильный.
Зато — любящий по-своему.
Одинокий человек, который не нашёл своего счастья в личной жизни и вынужденный поднимать дочь в одиночку, который, как может, тянет её на себе и при этом работает за весь отдел, как и когда-то раньше.
разгульным ответственным сотрудником правоохранительных органов, а мама — независимым журналистом. Которого сгубила её же профессия.
С тех пор это — её отдушина и способ отмотать время назад. Когда родители ещё были счастливы, и между ними всё только начиналось. А её и в планах не было.
Ничего любопытнее быть не могло, кроме этих коварных снимков. Которые каждый раз приковывали к себе, словно, ещё больше внимания.
Чем старше становилась Женька — тем сильнее возрастал интерес к найденным, когда-то, живым и искренним кадрам. Из того периода, когда её ещё нет и не должно было быть. А значит, она узнает о том, как это было (хотя бы приблизительно), благодаря своей крохотной «машине времени».
Повзрослевшая рука Жени уже намеренно дотягивается до заветной полки, чтобы найти там знакомые, уже не просто искомые, а прямо-таки вожделённые снимки из прошлого её родителей. Там осталось всего пару: остальные отец куда-то припрятал (может, он понял, что она их пересматривает, и это вызвало в нём недовольство, понятное ему одному). Может, чтоб не выгорели до конца, а, может — чтоб на глаза не попадались и не бередили, напоминая, былое.
Здесь мама с Дубиным стоят в обнимку. Мама положила одну руку на плечо дядь-Диме, а тот смущённо смотрит в камеру и как будто бы чуть улыбается. Интересно, после какого события они решили сделать этот снимок? Или просто так? Потому что почувствовали искренность момента, что уже, в скором времени, нельзя будет повторить?
Здесь — папа снимал их с мамой в Диснейленде... Несколько таких личных, но пропитанных атмосферой, которой невозможно не проникнуться, семейных фотопортретов: каждый, как отдельная зарисовка. Пары, которая, получив долгожданное освобождение от всех забот, сбежала в свой обособленный мир и прочно там обосновалась на несколько дней пьянящей и окрыляющей свободы. Эти кадры не были сделаны на фотоаппарат моментальной печати. Они просто заботливо распечатаны в салоне. Немного потёртые, но живые. Будто вчера из печати.
Здесь папа — в смешных ушках Микки Мауса (как только мама заставила его их надеть, не понимает?). А мама — с ослепительной улыбкой, рядом с ним, в таких же. Они, как никогда, счастливы. Скоро всё закончится. Раньше, чем оба предполагали.
«Хорошее было время» — думает Женька, даже несмотря на то, что она физически не могла присутствовать при происходящем на всех этих кадрах.
Она знала. И осязала.
Эти фотографии ощущались под пальцами непревзойдённой эпохой. Чем-то, что нельзя стереть.
Даже если у её папы появится новая женщина. А она появится — та знала.
Просто он ещё с этим сталкиваться не хотел. Ничего, придёт время. Оно, как говорится — всему своё.
Женя знала, что она была плодом их особой любви. В своём собственном, оригинальном жанре.
Так, как мама умела понимать папу с полуслова, не умел никто.
Так крепко обнимать, до хруста костей... и биться головой об стенку, лишь бы защитить своего родного человека в любых ситуациях, не умел никто, кроме папы.
Они вместе были каким-то сумасшедшим тандемом. И Евгения знала: она не полюбит, если не так.
Папа был строгим с ней, но любя. С мамой он был строг лишь иногда, и тоже — любя. Они умели восстанавливаться после тяжёлого дня (а он был тяжёлым у обоих), просто посмотрев друг другу в глаза. Папа в маминых находил целую бездну, и она — в его.
Они неизменно дурачились и втягивали ребёнка в свои игры. Хотя, что само по себе было взято за правило, они умели дурачиться и сами по себе. Потому что до рождения дочери прожили вместе несколько счастливых лет.
И ещё семь — после.
к ним с Юлей к нему после работы и не выпьет чая, закусывая шавермой. Никто одобрительно не посмотрит на товарища, поддерживая (но в душе отрицая) его новую идею на тот или иной счёт.
Теперь они видятся раз в несколько месяцев — и это уже много, ведь у каждого своя жизнь и свои насущные вопросы, которые нужно решить. А Игорь всегда рад мелким отпрыскам у них в гостях, зовущихся Елизаветой и Матвеем.
Женя любит своих брата и сестру (и не сомневается, что они являются для неё таковыми, в то время, как своих, родных нет). И даже, будучи в подростком возрасте, продолжает хотеть с ними видеться и проводить вечера за дружескими обсуждениями всего и ничего.
Пока Гром и Дубин на кухне, под старый приёмник, который Игорь перевёз из старой квартирки (ту он не продал, а всего лишь оставил на много лет, почти не появляясь там), расположились, предаваясь воспоминаниям о былом, дети в комнате позволяли себе всякие шалости.
Игорь изливал душу, которая, несмотря ни на что, у него всё ещё осталась. Честно сознаваясь Диме, как ему плохо без Юльки. И тот плакал с другом под рюмку водки. Пока первый всё ещё не мог выдавить из себя даже скупую мужскую слезу.
А потом не он, а Женя укладывала его спать, накрывая пледом на стуле. А потом, когда он просыпался посреди ночи, отправляла на диван, делая то же самое.
Игорь сладко заворачивался в этот плед, обнимая его, как свой спасательный круг, и начинал сопеть, сложившись в позе эмбриона. Дима так и оставался на стуле, ибо спал крепко.
За его семейное счастье переживать не стоит. Его жена — золото, лучше для него не найти. Да и он сам — не промах. Ей тоже с ним бесконечно повезло.
В эти выходные она осталась дома, на хозяйстве. И разгрести дела на собственной работе.
А Гром, тем временем, всё ещё холост. И всё больше не понимает, радоваться этому или нет.
Когда на утро прощается с женой Дубина (та забирает его и детей, улыбаясь майору и отказываясь от любезно предложенного им завтрака: яичницы по семейному рецепту из всего, что найдено в холодильнике).
Женька понимающе — это была её суперспособность, он убеждён — хлопает его по спине, когда семейство Дубиных уходит.
И они начинают уборку квартиры под аккомпанемент группы «Кино». Всё, что старое — не хорошо забытое, а всегда живое в их памяти и в их предпочтениях.
«Доброе утро, последний герой...» — тихо подпевает Игорь и ухмыляется.
Утро начинается с жёстко разламывающейся на две части головы, тяжёлого пробуждения и необходимости собирать друга и его детей в дорогу, опять прощаясь с ним на неопределённый срок.
Но он, почему-то, счастлив.
Ведь у неё — её глаза. И она очень красиво двигается в такт музыке, звучащей на кухне. И солнышко какое-то родное глядит в окно. И вообще ещё всё можно успеть, если она рядом. Надо только помнить об этом во что бы то ни стало.
* * *
Юля умерла при трагических обстоятельствах вот уже восемь лет назад. Но для него все эти восемь лет — как один день. Вернее, как одна хмурая ночь. С проблесками в виде Женькиной улыбки. И достижений на фоне отцовства. У них с Игорем (точнее, теперь уже только у Игоря) дочь — бунтарь-подросток. Своенравная девица,* * *
Однажды она заявила: — Я брата хочу. Гром даже чаем чуть не поперхнулся от неожиданности. Вот уж это он точно вряд ли мог исполнить. Какой там брат... Он никогда и никому больше в жизни не доверится. О том, чтобы ещё раз впустить в свой круговорот кого-то, и речи не шло. Не женится — да и просто не обзаведётся отношениями. А Женя, ведь, уже — не маленькая. К чему такое требует, да и для чего?.. Что, ей его внимания недостаёт (глупый вопрос, словом — риторический, но он-то не догадывается до ответа, вернее, ничего не может поделать в текущей перспективе, чтобы ситуацию поменять)? Решает подойти к вопросу аккуратно. Насколько может. — Женёк, ну тебе же уже не пять лет. — мягко начинает Игорь, чтобы не сразу рубить в лоб. Хотя, можно было и так, всё равно правда от этого менее горькой не станет. — Ты должна понимать, что, чтобы у тебя появился брат, у твоего папы должна появиться девушка или женщина. — Нет, ты не понял. — отвергает Женя. Слегка грустным и задумчивым взглядом смотрит в стол, чем настораживает отца. Но тут же продолжает. — Я хочу старшего брата! Чтобы он мог всем навалять во дворе за меня. И чтобы ходил за мной везде. Гром, отчасти, выдыхает, но больше — напрягается. Что значит «навалять»? Её кто-то обижает? И она молчала всё это время? Нездоровый страх, который и без того живёт в нём каждый день, активируется с новой силой. — Ну, навалять за тебя и я могу, так-то. И это была правда. Что-что, а* * *
В детстве Женька часто могла застать папу врасплох неудобными вопросами. Что-то вроде этого: — Пап, а правда, что ты был героем? Эту часть своей жизни Гром не слишком любил афишировать. Всё-таки, не самые лучшие времена, которые пришлось пережить и которые его (и не только его) нехило потрепали. Но он со снисхождением относился к интересам Женьки больше про него узнать. Она, в конце концов, хотела гордиться своим отцом, который в одиночку (почти: ещё с мамой и другом) справился с Чумным доктором. Женя находила в интернете старые мамины ролики о Громе и его подвигах и с удовольствием смотрела, в голове по крупицам воссоздавая те чувства, которые были между её родителями. Да, она наблюдала за ними семь лет до смерти мамы. Но, всё-таки, в таком возрасте ещё сложно что-то осознавать наверняка, а, тем более — запоминать и переносить в осознанную жизнь. Поэтому она смотрела на фотографии, сделанные при её жизни. Засматривала до дыр репортажи и новостные, а также разговорные ролики Пчёлкиной на её архивном канале. Просила папу удовлетворить её просьбу засыпать её рассказами... но последнее оказывалось не таким уж действенным. — Правда, солнце, но я предпочитаю об этом не говорить. Слишком много воды... а, если точнее, крови утекло. — он прочистил горло в сжатый кулак и нерешительно отвёл взгляд. Но Женя всё поняла. Она лишь мягко и одобрительно кивнула. По-Пчёлкински. И продолжила: — Расскажи. Вы в одиночку дрались? Всё правда было так, как мама рассказывала в своём блоге? Гром волей-неволей улыбнулся. То, что при знакомстве с Юлей его только раздражало — её увлечение всё, всегда и везде снимать, — теперь хранило многочисленную память о ней. Сердце болезненно сжалось, и он «переключил» своё внимание на дочь. Хорошо, что она сама всё это находит и смотрит. У него не было бы сил показывать ей это. Слишком больно. Слишком много воды утекло. — Мама многое приукрашивала, потому что меня любила. — широко улыбнулся Гром. — Но да, подмоги там не было. Пока твоя мама и дядя Дима не подоспели, конечно. Без них у меня бы вообще ничего не получилось. Времена, которые казались Грому жуткими, ибо Питер тогда явно переживал не лучший свой период благодаря Разумовскому, теперь сливаются в его голове с чувством странно нахлынувшей ностальгии. И ещё больше бьют по живому. Теперь точно конец близок... его холодной голове. Которую он всегда считал таковой, и старательно поддерживал там «соответствующую температуру». Из очередных поглощающих воспоминаний его вырывает возглас Евгении: — Мой папа — герой Санкт-Петербурга! И он так мало об этом говорит. И все остальные тоже уже, похоже, об этом забыли. — чуть обиженно подытожила Женя. Гром заботливо положил её руку в свою на столе. И заглянул из-под кепки в карие глаза девчонки. — Прошу, не преувеличивай мою значимость. Да, когда-то я был знаменитостью в этом городе, но я очень рад, что теперь всё по-другому. Не моё это. Герои тихо должны существовать, а не на виду у всех. — Но тогда, значит, ты по-прежнему герой. — Гром неодобрительно покачал головой. — Мой герой! Но тут же его лицо озарила улыбка: краешек губ потянулся к виску. Сам он стал прозрачнее и яснее, как чистый лист. Как открытая книга. Весь на виду. Он обошёл стол, взял Женьку на руки, вернулся на своё место и посадил на колени, целуя макушку и детское личико, параллельно кормя её завтраком. С утра Женя будила его Цоем — «Последний герой». Гром, скрепя сердце, поднимался. Хотя жаждал ещё поспать. Возраст брал своё. Всё чаще хотелось оставаться лежать в кровати, а не бежать ловить каких-нибудь очередных наркоманов или грабителей, проституток или, хуже того — убийц. Последние, слава Богу, в обычной жизни встречались ему не так часто. Остаться дома с Евгешей (в кои-то веки), поговорить о жизни — вот, что занимало его в последнее время, когда она начинала постепенно взрослеть. С ней становилось всё интереснее и интереснее вести беседы на разные темы. Особенно — вечером, допоздна. Пока не возвращалось родительское осознание, что ребёнку, всё же, пора спать. И он на руках нёс её, укачивая, в её комнату. Аккуратно укладывал на кровать, покрывал сверху одеялом и тихонько целовал в лоб.* * *
Женя быстро взрослеет. И, отныне, предметом её активного и пылкого интереса становятся не детские игрушки и папин головной убор — который она, будучи мелкой, часто надевала на себя. А потом и Игорь стал надевать его на маленькую Женьку, даже сделав с ней так пару снимков. А старые фотографии папиной молодости. Заснятые — часть — его товарищами. Кое-где, на паре снимков, были изображены и они. На каких-то — даже была мама. Детская ручка с худенькими пальчиками сначала зарывается в книги, стоящие на полках. Дабы узреть, что читает папа (он не читает, они просто пылятся для виду). И случайно роняет стоявшие между томами классиков и не только ровным рядом полароидные снимки. Немного выцветшие под влиянием времени, но вполне себе достоверно демонстрирующие те времена, когда Гром ещё был* * *
Девочка росла и, вместе с ней, в геометрической прогрессии — любовь к ней. И боязнь потерять, если что вдруг. Но он старался об этом не думать. Пока счастливые моменты окружали его, чередуясь с никуда не девающимися трудностями. В то утро ей нужно было идти на учёбу. Ему — на работу. «Так и проходит жизнь» — однажды осенило его. И не сказать, что с той минуты он что-то активное предпринял, чтобы изменить уклад их повседневного существования. Но стало ещё тяжелее нести взваленное на себя много лет назад бремя. Захотелось бросить всё, снять домик у моря, взять Евгешку подмышку — и вперёд: ходить на экскурсии, готовить завтраки на природе или, по крайней мере, уже готовые на воздухе поглощать. Купаться и загорать и, главное — ни от кого и ни от чего не зависеть. Ни от нарушителей закона. Ни от свежей, только испечённой, с пылу с жару, двойки Жени по алгебре. Глядя на которую, хотелось всё чаще и усерднее напоминать дочери о приближающихся экзаменах. Но он сдержится: она и так усердно учится, прилагая все возможные для неё усилия. Он не хотел, чтобы единственное чадо превратилось в книжного червя, и девочка совсем не видела белого света. Поэтому они, однажды, просто сбегут. Как он и мечтает. А пока — завтрак, спешка, беседы «на скорую руку»... Словом, рутина. К которой стоило привыкнуть. И что-то, всё равно, во всём этом было чуждо. Никуда не девающееся преступное положение в городе. Гром излишне содрогался от мысли, что может не уберечь единственно важное в своей жизни. И Женя окажется там: среди жертв его пойманных «подопечных»... Или (неизвестно, что хуже) — среди их подельников... Гром отторгает от себя эти ненужные страхи. Для них нет повода. Ведь так? Хочется просто взять — и резко и кардинально изменить свою и дочкину жизнь. Но на это нужно было решиться... А пока Женя ходила в школу. На регби. На рисование. Жаловалась папе на русичку и её «несправедливые» оценки. Мечтала стать художником (удивительно, в кого: никто из Громов этим не увлекался, оставалось подозревать дядю Диму и его влияние на Громовскую дочурку). В один прекрасный день проказница стащила папину кепку со шкафа. Игорь заметил и странно прищурился. — У меня что ли стырила? Женька гордо кивнула. И Гром не стал спорить. Бес-по-лез-но. На неё только дядь-Федя мог повлиять: не криками и назиданиями, а мягкими, упорными толчками. Лекциями из жизни. Не занудными, пропитанными печальным и положительным жизненным опытом. Советами и беззаботной улыбкой, только кажущейся такой. Просто он сумел в себе это сохранить. У него за плечами — в два раза больше жизненных трудностей и неурядиц, болей и невысказанных тайн, чем у Грома, если не больше. Но он умеет быть внутри семьи и для семьи. Чего не скажешь о майоре. Вот даже Дубин завёл семью: женился и уехал. Ищи-свищи его. Сам приезжает хоть, и на том спасибо. Вот и в минувшую субботу он почтил их своим визитом. Женя соскучилась по папиному товарищу — давно не виделись. Дима любил Женьку и тоже ждал с ней встречи не меньше, чем с её нерадивым папашей. Первым друга встретил Игорь Константинович. Выйдя в прихожую, он ласково потрепал его (как в старые добрые, как любимого, но непослушного щенка) и кинул завсегдатый упрёк: — Димыч наш женился и совсем нас позабыл. Хлопает по плечу старого друга. Который всё так же носил короткую стрижку и усы, но теперь выглядел солиднее и взрослее (немудрено: семнадцать лет прошло с начала их дружбы). Он женат уже как десять лет и имеет прекрасных дочку и сынишку. Вместе с которыми — и, конечно же, с женой — приезжает в гости к Прокопенко и Громам по выходным. Он больше не работал в управлении. Ушёл в другую специальность — освоил программирование и зарабатывал на дому, переехав к своей жене на другой конец города. Изначально планировалось, что они переедут чуть дальше от района, где снимали квартиру Гром и Женя (они жили уже не в той квартирке, в которой родился и вырос Гром, а в другой, более просторной, но в том же районе), но судьба распорядилась иначе. И теперь старые друзья и коллеги виделись не так часто, как хотелось бы самому Игорю. Гром всё больше чувствовал себя одинокой птицей, которая летит высоко и в любой момент может разбиться. Но что-то, вернее, кто-то, удерживал его на плаву. На работе он с тех пор, как Дубин подал заявление об отставке, так и не смог по-настоящему сблизиться ни с кем. И необходимость снова быть одному его, несомненно, удручала. Такое положение дел его поначалу не устраивало. И он даже ревновал Дубина к его новоиспечённой семье. Хоть и, одновременно с этим, был искренне рад за друга. Лишь со временем всё устаканилось. Гром привык, что снова в обеденный перерыв не с кем будет обсудить насущные проблемы и новое дело. Никто не зайдёт* * *
Женя улыбается всё реже. Гром не может связать это ни с чем из последних случившихся событий. Казалось, всё было как всегда: они делили с горем напополам совместный быт, Женя ходила в школу. А он — на работу. Но едва уловимые перемены в душе девочки становились всё очевиднее, и это не могло его не ранить. За окном — унылый пейзаж. Город серый и тёмный. Питер в своём обычном понимании. Однако, наступление весны уже хоть сколько-нибудь радует: иногда — резким потеплением и рассеиванием туч на небе. Но, зачастую, всё возвращалось, периодически, в свой привычный ритм. Погода, давно изученная и привычная, не вносила особенный вклад в настроение горожан. Но иногда, всё же, могла подпортить его. Когда и без того на душе кошки скребли. Как сейчас, например. Заняв места друг напротив друга за кухонным столом, готовясь употреблять завтрак, они молча переглядывались. Пока, наконец, Гром не решил первым взять право голоса. Состояние дочери его беспокоило, но до этого он заговорить как-то не решался. — Женёк, что случилось? — прямо спросил Игорь, мягко заглядывая в лицо девочки, сосредоточившейся на своей тарелке. Но не с целью как можно быстрее расправиться с содержимым. А с целью отвлечься от предстоящего разговора и испытующего взгляда отца. — Всё нормально, па. Она устало мешала ложкой кофе, будто он остыл три часа назад, и теперь она не могла себя заставить его пить. Хотя он был сварен заботливым папой — в надежде разбудить внутри неё хоть какие-то позитивные чувства — всего десять минут назад. Еда (а именно — аппетитные бутерброды) оставалась нетронутой. А взгляд у Евгении был по-прежнему задумчивым и отрешённым. — Я, наверное, в школе поем. — она уже было собралась вставать, но Гром осторожно взял её за руку, и она присела обратно. — Что? — растерянно спросила девушка. — Послушай меня, Жень. Слушай меня внимательно. — Пап, только, прошу, давай без твоих нотаций! Я сама всё прекрасно понимаю. — встала в позицию защиты наследница Грома. Только вот от кого защищаться, если он, напротив, помочь ей хочет — непонятно. — Очень хорошо. Теперь повтори, что ты прекрасно понимаешь. — Я всё неправильно поняла, я знаю. Я раздула из мухи слона, я признаю. Но только ты не ругайся, хорошо? — Дочь. Не путай меня. Скажи по-человечески. — Мне показалось, что ты уходишь в отставку. Мне послышалось из вашего разговора с дядей Димой. Да, я подслушивала! На самом деле, никто её за это ругать не собирался. — Но я на самом деле ухожу в отставку. — Нет, папа, ты не можешь! — Что значит: «не могу»? Ты что, не понимаешь, что я за всей этой работой домой только приползаю, а на то, чтобы прийти, у меня сил не остаётся! Я тебе времени совсем не удаляю, ты практически живёшь у меня, как приёмная. — Ну, пап, не преувеличивай. И потом: что-то раньше тебя это не волновало. — Не язви. Знаешь, как мне сейчас трудно. Я просто посмотрел на дядю Диму и понял, что нельзя вот так всю жизнь на работе провести. Менять что-то надо, понимаешь? Я привык уже просто: с утра и до вечера, дни как сумасшедшие пролетают. А на выходе что — ничего. Надо это когда-нибудь заканчивать. Хочу к тебе ближе быть. — А на что мы жить будем? — Сам уже думал. Но как-нибудь справимся. — Как-нибудь — не надо. Оставайся на работе, па. У меня за тебя душа болит. Я слышала и как ты дядь-Феде говорил про увольнение, у тебя такой голос был... как будто из тебя живьём душу вынимают. Нельзя так. Поработай ещё лет пять, там видно будет. — Да не могу я больше... Устал. Не заводит меня больше каждый день за этими у... кхм, за шушерой этой бегать да по участку бумажки собирать. Старею. Женя улыбнулась. — Ничего, ты ещё полон сил. Не наговаривай на себя. Пап, так надо. Я знаю и вижу, что ты уже на последнем издыхании. Но мы летом на море рванём, я тебе обещаю. Я подработку уже нашла, на каникулах поднакоплю чуть-чуть, и нам хватит. Выше нос! — она щёлкнула его по переносице, как это делал дядя Федя. И он сначала поморщился, а потом усмехнулся. Его дочь растёт. А гены — в деда. Пусть и приёмного. — Какая ты у меня взрослая стала. Умная. — Ещё как. Давай ешь, а то остынет. — Ты на свой кофе посмотри, он тоже уже, наверное, сдох. Пей давай, тебе в школу идти, опоздаешь. И о подработке не думай пока. Учиться тебе надо. — Так это ж на каникулах, па. — На каникулах... — Не опоздаю. Сегодня же субботник перед окончанием учебного года. Так что можно себе позволить немного задержаться. Совсем чуть-чуть. Оба, долгожданным образом, приступили к еде. Когда всё, стоявшее на столе, было уничтожено (заканчивая последней крошкой от пиццы, залежавшейся в холодильнике с конца недели и разогретой в микроволновке нехитрым путём), каждый устремился по своим делам. Покорять этот мир и делать его лучше своим присутствием. Или просто проводить время, как оба могли и умели. И должны были. — Давай, ни пуха ни пера! — пожелал ей отец, давая пять. — И тебя — к чёрту! — весело отозвалась Женька, мигом исчезая из поля зрения. Раздался только скрип входной двери. И очередной день, полный надежд, страхов. И необходимости его преодолеть. Но с этим бороться — не впервой. Уж ему-то точно. Впереди был целый напряжённый день, каких уже за плечами тысячи. Но сегодня, отчего-то, впервые легко дышится. Наверное, потому, что отпуск — не за горами.
