Вереск твоих волос

      Рэн думала, что не доживет до ноября: октябрь вступал в свои права также стремительно, как огонь пролетает над верхушками деревьев, а она все не могла перестать болеть — и пусть известно было, что истоков болезни не берут, её от чего-то взяла. И она лежала в своей постели, закутанная в тонкий плед, и под грохот грозы, царствующей за окном, шмыгала носом. Опухшее от соли лицо чесалось не меньше покрасневшей и потрескавшейся кожи рук, высушенных частыми прикосновениями воды и осенним морозом, в глазах тлел лихорадочный свет. Волосы казались сальными, тяжелыми и спутанными, голова страшно чесалась. Горло изнывало от постоянной жажды и будто пульсировало от жара — застрянь у неё там полыхающая спичка, было бы и того меньше боли. Но хуже всего было с носом: он не дышал. То бишь, совсем не дышал, забитый, зажатый невидимыми щипцами.       Голые ветви, покачиваясь, скрипели на ветру, то и дело скребясь в окно. Выл ветер, такой серый и неприветливый, как меч, опускающийся на шею, да плакали свинцовые небеса. Лил дождь, заставляя стекло потеть, превращая его в молочную полупрозрачную пленку. В такую погоду нельзя выходить из дома, особенно при болезни. Не то унесет, зальет, утопит в луже или сорвет с тебя одежду и оставит нашим на холоде. Так казалось Рэн, безучастно глядящей на улицу, серую и невзрачную. Единственным, что разукрашивало пейзаж окутанного осенней грозой города, были желтые и коричневые листья, некоторые уже скукожившиеся от мороза, некоторые мокрые, но ещё прямые и широкие. Желтые в пятнышко напоминали кожуру бананов, алые — закат, потемневшие — землю, смешанную с дождевой водой. Любуясь их танцем, будь они в полете или жадно хватающимися за тонкие ветви, Рэн старалась разглядеть магию. Только она не показывалась. Словно спряталась.       Из прихожей слышались голоса. Не так давно вставший на ноги, отец не мог не шевелиться, что-то делать, счастливый не пойми от чего и до чёртиков энергичный. Он прыгал кузнечиком и ворковал отоспавшимся и сытым котом, порой — пел, как ласточка, хотя в последний раз, когда его голос не звучал хрипло и тихо, было за неделю до маминой смерти, когда он пел и ей, и маленькой дочери залихватскую морскую песню. Ныне, когда Рэн наконец сдала позиции, он все делал по дому и, кажется, получал от процесса немало удовольствия. Возможно, причиной была не сама домашняя работа, а сама способность двигаться, делать, готовить, ходить, убираться… жить, простыми словами. Второй же голос появился с минуту назад, сперва звучали исключительно неритмичные стуки в дверь: Рэн хотела встать, открыть самой, так как сил позвать отца не хватало. Но отец таки услышал. И теперь два голоса быстро переговаривались, вроде громко и все ещё не слышно для больной.       — А вы уверены, что к нам?       Она не расслышала ответа. Только последовавший вопрос от пришедшего:       — Тогда, может, соседи?       Странно. Рэн пришла на ум мысль, будто к ним пожаловал полицейский. Только когда послышался вздох отца и его мрачное «Спасибо», а потом и шелест листьев, она поняла свою ошибку. Совсем скоро в её спальню, нагнувшись, дабы не удариться о дверной косяк, вошел отец — здоровый седой мужчина с постепенно уходящей дряблостью. Глаза у него даже при болезни были искрящимися и добрыми, сейчас же — глядящими на Рэн настороженно. Она слабо шевельнула шеей, посмотрела на него сквозь туман, и жар в голове стал ещё сильнее, и испарина заблестела на лбу. Мысли двигались нехотя. Вроде увязшей в грязи повозки.       — Что случилось? — произнесла Рэн.       — Да приходил кой-кто. Доставщик.       — И что ты заказал? — она насторожилась, ведь денег на носильщика у них точно не было, что бы он ни принёс. Поэтому приходилось самим тащиться даже в соседний город.       — Да ничего… — он неловко потупил взор, словно вдруг ощутил стыд, и от этого ещё больше стал похож на хмурого медведя. — Это кто-то другой заказал.       — Домом ошиблись?       — Тоже нет. Сказали: да нет, все верно, пришел куда надо. И ещё спрашивает: а у тебя, мужик, точно никаких женщин дома нет? Ну я и ответил, что да, — на этих словах он вздернул подбородок, и от взгляда, брошенного на неё, и без того обескураженная и слабенькая Рэн почувствовала себя ещё и беззащитной, в чем-то провинившейся. Как, впрочем, и всегда в случае с папой. Будь он здоров или при смерти, будь она не при делах или по уши в этих самых делах, она всегда будет чувствовать стыд и вину.       А потом… потом он расхохотался.       — Да ладно тебе, крапивничек мой славный! — его голос сорвался на лающий визг, и из темных глаз, загоревшихся тем же родным любящим огнём, брызнули слезы: в тот момент отец виделся перепуганной Рэн грозой, только очень радостной, веселой грозой. — Ты чего такая перепуганная и таинственная? Как не родная! Знаю я все про тебя и про ведьму ту хитрозадую знаю! Вот, — и вдруг из-за спины, за которой ничего, как казалось изначально, не было, он вытянул продолговатый сверток крафтовой бумаги — сердце Рэн екнуло, когда она поняла, что это. Одной формы и шелеста, такого же, как услышанный ранее, хватило узнать в этой вещи букет цветов. — Тебе от неё, небось, пришло…       Тэмсин. Ну конечно же это была ведьма, с которой они преодолели столько трудностей на пути к спасению страны — и на пути к осознанию своего обоюдоострого тотального одиночества. Тэмсин, черноволосая девушка с орлиным холодным взглядом и мягкими чертами лица. Гостья большинства её снов и постоянная жительница её сердца. Мысли захлестнули Рэн, и в груди все сжалось, но не от болезненного жара. Напротив, это было приятное чувство, ненадолго вернувшее её к жизни: она смотрела на отца, с вопрошанием и довольством глядевшего на неё, и одному хотелось не смеяться даже, а ржать, захлёбываясь, а другой глупо-глупо улыбаться и пылать от смущения.       Тэмсин подарила ей цветы. Черт. Осознание приходило медленно, и чувства расцветали раньше четкого и сформулированного ответа на вопрос как же Рэн к такому событию относиться. Ещё раньше она потянулась руками к букету, и отец отдал его дочери, и она сорвала с него бумагу. Больше цветы ничто не спасало, и Рэн увидела перед собой необычного фиолетового цвета розы: фиолетовые розы, насколько помнила Рэн, в природе не встречались, и потому девушка сразу заподозрила ведьму в использовании магии.       И от них очень, очень хорошо пахло.       Ведьма подарила ей цветы. Кто-то подарил ей цветы: впервые в жизни она получала их от кого-то, испытывающего к ней романтический интерес, впервые в жизни приходилось прилагать немало усилий, чтобы осознать свои чувства и дать им волю. Столько было любви тогда внутри Рэн, и хотелось расплавиться, улыбнуться и захихикать, как умалишенная дурочка. Но все болело, пот скапливался на теле, и взгляд туманился — осень, задребезжавшая в душе, прорастала все глубже, делая Рэн слабее, уязвимее. Рэн никогда не болела. Она никогда не хотела чувствовать себя слабой, беспомощной, ведь всегда была должна оставаться сильной, здоровой, готовой и дальше нести бремя заботы о семье.       Но фиолетовые цветы ненадолго вернули Рэн лето, и она словно ощутила, целуя нежные лепестки, касание ведьминых губ.       — Ухты, — произнесла она севшим голосом.       — Да уж, — отец во все глаза смотрел на фиолетовые розы. — Ухты, — затем, помешкавшись, сказал тише: — Твоя бабка по маминой линии флористикой занималась. Её, к слову, ведьмой считали из-за этого, пока с самых верхов не поступил ответ, что никакая она не такая. Когда она ещё была жива, то всегда, когда заходила к нам в гости, рассказывала, какие цветы и их цвета что означают.       — И что же означают фиолетовые розы?       Он густо покраснел. Сказал:       — Да так… всякое.       Вздох вырвался из сухого, словно бы скукожившегося горла, и Рэн вернуло в реальность. Слабость навалилась на неё, как лавина. Без сил она прикрыла глаза, легла, и букет опрокинулся на её грудь. Серые, в тон осени, круги перед глазами предвещали температуру: она прямо ощущала кипение крови в жилах и как течет ледяная вода по глотке. Она вспомнила про барабанящий по стеклу дождь.       Не стоило столько нервничать в последние несколько дней. Не стоило вчера от стресса наедаться тех соленые орешков и курочкой с рынка. Не стоило выбегать на студеный ветер с открытой шеей. Не стоило столько умещать в уме, за всех беспокоиться, доказывать себе, что она всем непременно обязана. Вот результат, полусонным сознанием подумала она. Даже магия не спасла от простуды.       — Пап, — удалось промямлить. — Спасибо… правда, спасибо.       Она решила не уточнять, что благодарила за помощь, за то, что он позволяет своей дочери наконец побыть обычным простым ребенком, хотя она давно выросла, достигла совершеннолетия и зрелости. И отец, на прощание потрепав дочку по рыжим волосам, удалился.       Только тогда Рэн позволила себе встать и, качаясь и теряясь в пространстве, доковылять до подоконника: по нему бегали тени от дождевых капель на стекле и трясущихся деревьев, загораживая лежавшую на нём тетрадь. В ней Рэн записывала воспоминания о давно прошедшем приключении и свои паршивые труды — стихи, рассказы, тексты песен, все то, что она бы не показала никому, хоть собственному отражению.

Ты — настоящий букет,

И в нём прекрасны не только розы.

Шалфея радужки браслет

И гласа клематисовые лозы.

И вереск твоих волос

Как лето в этой тусклой осени

Меня вмиг с ума сведёт

Магии черными звездами.