Первая и последующие.

1825г.

(Петр Свистунов – Михаил Бестужев-Рюмин)

Первые. Их знакомство, пересечение взглядов, первые слова друг другу. Первая встреча. Начало бесконечного конца.

Михаил Павлович сперва увидел его, хотя нет, не так. Сперва, он его услышал. Среди смеха, шума голосов, стука обуви, он услышал фортепиано. Уже секундой позже, подойдя ближе, он увидел. Мужчина, сидящий за инструментом, поднял голову, встретившись с ним взглядом и улыбнулся. - Скажите, подпоручик, его игра изумительна. – раздался голос Ипполита Муравьева-Апостола, подошедшего справа. – Я говорю ему об этом каждый раз, а он всё еще считает себя весьма посредственным. - Отчего же. – изумился Михаил, переведя на него взгляд. – Прекрасная игра. - Вот и я ему о том же говорю. – кивнул мужчина, поддакивая. – Только он отказывается меня слушать. Будто не его просят исполнить что-нибудь каждый второй в Петербурге. - И я всё ещё не понимаю почему. – перебил его восхищения голос за спиной Михаила Павловича. – Перестань расхваливать меня каждому встречному, друг мой, я не такой уж и мастер. - Я бы с вами поспорил. – покачал головой Бестужев. – Никогда не слышал такой изумительной игры. - Вот видите, Пётр Николаевич. – хлопнул его по плечу Ипполит Иванович. – А вы мне не верили, что ваша музыка всем нравится. Кстати, господа, познакомьтесь. – он указал на Михаила. – Подпоручик русской армии Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, а это мой прекрасный музыкальный друг, корнет лейб-гвардейского Кавалергардского полка, Петр Николаевич Свистунов. - Приятно познакомиться, подпоручик. – улыбнулся Свистунов, протягивая руку. - И мне, Петр Николаевич. – ответил на рукопожатие Михаил Павлович. Возможно, с этого рукопожатия всё и началось, как позже и закончилось им же. До последнего дня своей жизни Петр Николаевич Свистунов пронес в своей памяти каждый миг, проведенный с его дорогим сердцу Михаилом Павловичем. Каждая мимолетная встреча, касания, взгляды и улыбки, адресованные друг другу. Редкие и, поэтому такие долгожданные, вечера только вдвоем, когда они свободно могли смеяться, говорить о музыке, о себе, о том, как боятся потерять друг друга. А закончилось всё лишь одним рукопожатием, они бы обнялись, обязательно бы прижались друг к другу как можно ближе, но оставили это на потом. Потом, когда всё закончится, тогда можно будет и обняться, и улыбаться друг другу и говорить о том, как один боялся потерять второго… Не получилось… 13 июля 1826 года Бестужев-Рюмин был казнён на кронверке Петропавловской крепости в числе пяти участников декабристского восстания. Свистунов Петр Николаевич был осужден по II разряду и по конфирмации 10 (22) июля 1826 года приговорен в каторжную работу на 20 лет, 22 августа (3 сентября) 1826 года срок сокращен до 15 лет. 18 (30) января 1827 года отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь. До последнего своего вздоха Петр Николаевич помнил то самое первое и последнее рукопожатие…

1941г.

(Иван Майский - …)

Возможно, это было неминуемо. Однажды они бы всё равно встретились, правда, хотелось бы при других обстоятельствах.

Иван сперва услышал его. Громкий мелодичный смех разносился на весь блиндаж. Было удивительно, как среди всей этой грязи, перемешанной с кровью, чьими-то внутренностями и водой, среди всей этой вони гнилья, гари и мертвечины, можно было найти что-то такое светлое и звонкое, как его смех. Он что-то напевал и смеялся, стараясь развеселить всех остальных, кому повезло выжить при бомбежке пару часов назад. Впереди еще не одна такая, и все об этом знали, вот и делали вид, что верят в удачу. Майский пытался разглядеть его, но из-за спин других солдат этого сделать не представлялось возможным. Можно было только слушать смех, матерные частушки и похабные шутки. Голос его казался до боли, где-то там, под ребрами, знакомым. Будто, что-то родное, что раньше говорило тебе и о тебе с теплотой и дрожью. Хотелось слушать его часами, не важно, что он делал, пел глупые песенки или говорил серьезные вещи. Снаряд, прилетевший прямо в блиндаж прекратил всё веселье. Дал ощущение потери и потерянности, будто что-то нужно было сделать, но ты не знаешь что именно. Будто потерял что-то самое важное в жизни. Опять. Иван больше не слышал его. Громкий мелодичный смех не разносился на весь блиндаж. Среди всей этой грязи, перемешанной с кровью, чьими-то внутренностями и водой, среди всей этой вони гнилья, гари и мертвечины, за звоном в ушах Майский слышал игру фортепиано…

1986г.

(Трубадур – Евгений Боков)

Наверно, это была не лучшая их встреча.

Хотя, и до этого все их жизни заканчивались смертью.

Он знал, что так будет. Знал, что женитьба, как бы он не любил свою жену, ничего не изменит, видимо, отец в свое время не всю дурь из него выбил. Вот сидит перед ним этот педик кудрявый и надо бы показать ему кто, что и как, а он пялится на его кудряшки. Интересно, а это у него от природы так или он как баба их на бигудюхи накручивает. И его сердце так колотится, может к врачу сходить? - Так значит, говоришь, один в машине был? – прикуривая очередную сигарету, в пятый раз спрашивает Боков. - Да клянусь, товарищ следователь. – закатил глаза молодой человек, сидящий по ту сторону стола, - Один я там был. Один. – он вздохнул, устав отвечать на одни и те же вопросы уже несколько часов. - И никакого Савелия Михайлова с тобой не было. – кивнул Боков, стряхивая, пепел с сигареты в пепельницу. - Не было. – покачал головой парень. – Слушайте, я же вам уже сказал, был один, ехал домой, так поздно из-за того, что до двенадцати работал, приехал, лёг спать, ну что вам ещё нужно от меня? Я под следствием? - Нет, ну почему сразу под следствием. – хмыкнул следователь. – Просто надо же всё проверить, во всём удостовериться. Вот твои слова кто-то подтвердить может? Не знаю, девушка там, мама, может друг. - А, понятно. Что вам там опять наплели? Я вообще-то музыкант, то, что с парнями общаюсь, это нормально, мы музыку сочиняем. И вообще, у меня девушка есть. - Да ладно-ладно тебе, не кипятись. – махнул на него рукой мужчина. – Иди уже, музыкант. Девушке своей привет передавай. Он расписался на пропуске и, проводив парня взглядом, покачал головой. Что-то внутри не давало покоя. Давило и чесалось, хотелось догнать этого музыкантишку, потрогать эти его волосы и узнать, сами они у него так завиваются или всё же бигуди крутит. Он узнает об этом на следующий день, когда при осмотре квартиры погибшего не найдет ни следов преступника, ни улик ни этих дурацких бигудей. Только на фортепиано, стоящем в углу квартиры, будет стоять фотография маленького мальчика с кудрявыми волосами. Значит, сами завиваются…

(Игорь Гром – Илья Третьяков)

В этой жизни один оказался слишком молод, чтобы умереть, а другой слишком стар, чтобы жить.

Когда Илью разбудили и сказали, что привезли мальчишку со сломанной рукой, ему хотелось только сломать ему втору, чтобы неповадно было. Первое, на что он наткнулся, войдя в приемный покой, настороженный взгляд маленьких детских глаз. По красным щекам мальчишки катились капельки слёз, сам он сидел, шмыгая носом и пыхтел, поглядывая на своего отца, стоящего в углу кабинета. - Ну, дружище, рассказывай, что у тебя тут? – улыбнулся Третьяков, надевая перчатки. – Учился летать? - Что ты на меня смотришь? – дёрнув бровью, спросил его отец. – Расскажи сам. - Я хотел спрыгнуть с бабушкиного фортепиано с кувырком, как в крутых фильмах. – пробурчал мальчик, шмыгнув носом. - Но что-то пошло не так, да? – кивнул доктор, ощупывая его руку и стараясь причинить как можно меньше боли. - Он просто шлепнулся всем своим весом на руку. – ответил за мальца его отец. – А я говорил тебе, залезешь туда еще раз и получишь. - Но у меня почти получилось! – дернулся ребенок и ту же зашипел от боли в руке. - Тише, герой, больно же будет. – успокоил его Илья. –Сейчас наложим тебе гипс, и придется немного повременить с геройством. - Пап, слышал, у меня будет гипс. – обратился мальчик, к стоящему рядом родителю, который кивнул ему в ответ. – Прям, как у тебя тогда, помнишь? А вы знаете, что мой папа полицейский? – обратился он уже к доктору. Мальчик продолжал болтать, всё время, что ему накладывали гипс, кажется, у Третьякова даже в ушах начало звенеть, зато после того, как он попрощался с ребенком и его отцом, его накрыла оглушающая тишина и ощущение, будто он упустил нечто важное, жизненно необходимое. Нужное как воздух, но такое маленькое, что это трудно было заметить…

(Игорь Гром – Пётр Хазин)

Казалось, что хуже уже быть не могло, но он постоянно умел удивлять.

Первое, что Игорь подумал о нём было «позор». Позор всего. Позор полиции, позор человечества, позор всей планеты. Как человек, который клялся защищать людей сам же этих людей и уничтожает? Как бы Игорь не пытался понять его, у него не выходило. Но что-то не давало ему отказаться от этого человека. Что-то, что там глубоко внутри кричало и просило его сберечь этого человека. Спасти. Спрятать. Гром не понимал этих чувств, но почему-то слепо следовал за ними. Оберегал, прикрывал, старался защитить. Терпел, в конце концов. Они мало пересекались по долгу службы, но если уж такое случалось, то жди беды. Гром, вечно хмурый, необщительный и грубый. Слишком честный, в отличие от Хазина, которого хлебом не корми, но дай пристать к, как он говорит, честному и невинному агнцу божьему Игорю. Они абсолютно разные. Но почему-то, так похожи в своём желании сберечь друг друга. Хазин старается держаться от Игоря, как можно дальше, постоянно задевает его, и чем грубее, тем лучше, так они станут дальше друг от друга. Хазин не тот, кто должен быть рядом с Громом, тот слишком честен, тот таких, как Пётр в тюрьму сажает, тот будет в безопасности где-то подальше от Хазина. Хотя бы здесь. В этой жизни. Гром старается держаться от Хазина, как можно дальше, постоянно посылает его, грозится убить, говорит, что посадит его, и чем грубее, тем лучше. Так они будут дальше друг от друга. Хазин будет в безопасности где-то подальше от Грома. Хотя бы здесь. В этой жизни. «Не получилось.» Именно это было первой мыслью Игоря, когда он узнал о смерти Хазина. «Гад». Было второй. «Снова меня бросил». Третья. «Ну и хрен с тобой». Была запита второй бутылкой коньяка…

(Максим Кольцов – Денис Титов)

Видимо, эта вселенная их абсолютно точно ненавидит.

По-другому это всё просто не поддаётся объяснению.

Сначала Максим видит его глаза. В палате серо и тихо и только его глаза загораются ярко при виде Кольцова. - Привет. – шепчет он, растягивая потрескавшиеся губы в улыбке. - Привет. – кивает Макс. Проходя в палату и присаживаясь на стул у кровати. – Приехал сразу, как узнал, что ты тут. - Кто сдал меня в этот раз? – поморщился Титов. – Зам или секретарша? - Твоя мать. – улыбается Кольцов. - А вот это неожиданно. – поморщился Денис, пытаясь привстать и занять сидячее положение. – Чего ей вообще от тебя понадобилось. - Ну, куда ты. – ворчит Максим пытаясь уложить парня обратно на больничную койку. – Полежи спокойно хотя бы пять минут. - Как я могу лежать спокойно после новости, что тебе звонит моя гомофобная мать. – пыхтит Титов, но после тщетных попыток принять удобное положение, всё же ложится обратно. – Ты прав, так, правда, удобнее. - Я всегда прав.- фыркает Кольцов, на что Денис закатывает глаза и тут же морщится, так как даже это незначительное действие доставляет ему боль. – Слушай, может всё же. - Нет. – перебивает его парень. – Давай без этого. Мы с тобой прекрасно знаем, что операция не поможет. А лежать сутками под капельницами я не хочу. Хочу дома, с тобой. Можно? - Тебе всё можно. – закатывает глаза Максим, соглашаясь. Это всё, что он может делать. Соглашаться. Что бы его парень ни захотел, он сделает. Рассказать родителям, что ты гей? Пожалуйста. Устроить трип по монастырям России? Пожалуйста. Купить сутенерскую шубу за бешеные деньги? Пожалуйста, твои же деньги. Научиться играть на фортепиано? Пожалуйста. Отказываться от лечения потому, что уже слишком поздно? Пожалуйста. Пожалуйста. Не умирай. «Это всё глупость какая-то» думает, Максим держа, руку Дениса в своей. Она холодная и слишком худая, он прижимает её к губам и выдыхает горячий воздух, пытаясь согреть, но ощущает, как она становится лишь холоднее. Слеза стекает по его щеке, капая на руку Титова. По крайней мере, теперь он может спокойно поспать. Без боли и мучений. Максим подождёт. Им не впервой…

(Максим Шустов – Роман Ильин)

Сгорел сарай, гори и хата.

Но почему сгорать должны мы?

- Чертов идиот. – рычит Ильин, стягивая с себя обувь. – Герой чертов. Посмотрите на него. Спасатель. Спасун сосун херов. – продолжает он ругаться остервенело, стягивая с себя одежду и направляясь в душ. В душе хорошо. Чисто, свежо, прохладно. Можно, наконец, смыть с себя эту вековую грязь и чувство усталости. В душе не видно слёз. А покрасневшие глаза можно спереть на то, что в них шампунь попала. После душа ты можешь прямо так, в халате, завалиться в постель, которую ОН не застелил, ведь опять провалялся до победного, а потом собирался впопыхах. Когда немного полежал, можно и перекусить чего-нибудь. В холодильнике еще оставалась еда. Даже яблоко, которое ОН откусил и положил обратно. Идиоту было слишком кисло, а нечего чужие яблоки таскать, свои бы купил и их ел. После еды можно чем-нибудь себя занять. На столе лежат пазлы, которые ВЫ собирали, но оба психанули и оставили до лучших времен. А когда они теперь будут эти лучшие времена? Кто соберет тебя? Все твои кусочки в одного большого и крепкого человека. Кто? Ни у кого это сделать не получится. Потому, что одна самая главная частичка потерялась. Потерялась вместе с одним самым главным придурком. Он её нагло украл. Взял и забрал с собой весь смысл жизни Ромы Ильина. А без смысла жизни нет и самого Ромы Ильина. Как нет и Максима Шустова, который украл этот самый смысл. Украл и потерялся. Потерялся в огне. Но ничего. Рома подождет. Всегда ждал. Ему не впервой…