Опасаться хватит всех

      — Новый режим?..       Все важные уведомления обычно висели в главном холле на общей доске. Вся информация о проходящих матчах (причем матчах во всех возможных режимах), об открытии каких-то новых доступных мест, наградах и списке наиболее успешных на неделе выживших и охотниках (а еще записки бедного забывчивого Луки, рисунки местных детей и напоминания не шарахаться по особняку после отбоя, разумеется) — все это находилось на скромной пробковой доске, висящей на стене между двумя проходами.       Не все, конечно, уделяли время на то, чтобы ознакомиться с информацией, но за целые сутки, которые не были под завязку забиты играми, на самом деле большая часть местных жителей так или иначе с общей доской да взаимодействовали. Следили за собственным статусом, за обещанными наградами от хозяина особняка (они до сих пор не знали кто это, по правде– и это даже был не загадочно ухмыляющийся Орфей, что удивительно) — и брали на заметку тех, с кем по возможности надо взаимодействовать в играх поменьше, исключительно ради сохранения своего рейтинга и места в списке.       В начале новой недели за обеденным столом (который был на самом деле несколькими столами поменьше, скрытыми под большой тканью, имитирующей скатерть), Марта объявила об этой новости тем, кто был такой же ранней пташкой как она сама — то есть не то чтобы прям многим. Хотя после эта новость была принята "на ура" — еще одна возможность соревноваться друг с другом, без участия охотников и соответствующей травмоопасности, надо же!       И вскоре новость разлетелась чуть ли не по всем обитателям Олетуса. На новую игру записывались все, кому не лень — получить очки активности без условного лезвия Потрошителя в спине было приятным новшеством, а еще и временные награды, на которые можно было по-новому украсить свои жилые комнаты или приобрести что-то еще… Это было чем-то соблазнительным. Приятным. Развеивающим затягивающую скуку и развивающееся помешательство.       (Охотники, которым впервые за долгое время пришлось ждать игры, были в некотором недоумении — им-то это не доступно)       Но так вышло, что находящийся на лечении после одного из тяжелых матчей с Бэйном Фредерик (бедро, на которое трижды пришелся удар крюком, все еще продолжало ныть, просто к слову) узнал об открытии нового режима чуть ли не неделю спустя. И эту же неделю он, к сожалению, даже встать с больничной койки не мог — технически, мистическое поместье исцеляло большинство ран после самой игры, но почему-то разрыв сухожилий в бедре к такому вот большинству не относился.       (может из-за трех попаданий в одно и то же место… и это все усугубилось тем, что лесник весь матч предпочел бегать за ним и вернуться в поместье Фредерик смог только после получения адреналина и завода всех машинок его товарищами по команде…)       (к слову, не он один такой неудачливый — с ним же на неделю оказался заперт мистер Бальса, пострадавший от избыточного тока, прошедшего через его тело — мистер Лоренс тоже предпочел всю игру преследовать декодера, поражая его электричеством, ну а Лука делал в ответ то же самое; а после всю неделю постельного режима Отшельник навещал непутевого бывшего ученика поздней ночью, поглаживая по спутанным волосам и называя глупым ребенком)       (а еще была Хелена, которую неприятно избили зонтом по спине — но она смогла уйти раньше них, да и вроде как была отомщена — Фань Уцзю после той игры весь вечер грозно ругался на китайском с Ци Шии)       В общем да. Новый режим. Хотел ли Фредерик со все еще больной ногой участвовать в этом? Не особо — получать очки на нужные для себя вещи он уже привык в простых играх, не обременяющих его особой ответственностью в случае проигрыша. Либо в двойных матчах — там он мог взять пистолет уважаемой Марты и чувствовать себя чуть более защищенным.       Сомнительная новая игра, которую пусть и хвалят многие, но все же?..       (ничего страшного не произойдет, если он попробует, верно? если другие справились, то он тоже сможет)       Он задумчиво постоял, постукивая тростью по носку ботинка. Еще раз вчитался в список тех, кто уже вписан на следующую игру — и в очередной раз зацепился за имя Нортона, с которым все было неоднозначно, но который все равно вселял некоторое спокойствие нахождением рядом, как бы это парадоксально ни было. Подумал еще раз — может ему это все же вовсе и не надо, его жилая комната итак вполне себе комфорта (насколько вообще что-то может быть таковым в поместье, из которого им нет выхода), на еду у него хватает, ничего особо не нужно.       Снова посмотрел на неаккуратно выведенное графитным карандашом «Нортон» в списке.       Он ничего не теряет, верно? За проигрыш даже не снимают очки, все нормально.       Фредерик все же вписал себя, мысленно стараясь подготовиться к чему-то страшному (оно упорно не представлялось, но желудок от непонятного страха сжиматься не перестал). До этой игры оставалось еще достаточно времени, чтобы он смог дойти до музыкальной комнаты и постараться успокоиться с помощью музыки. Возможно, они бы пересеклись с Антонио — вне игр он на деле был вполне себе неплохим, хоть и несколько помешанным собеседником, а музицировать с ним вместе было невероятно комфортно.

***

      Итак, он даже не успел разобраться.       Ориентируясь на карту, встроенную в коммуникатор (чудо технологии, на самом деле. разбирал ли его Лука? неправильный вопрос — не «ли», а «сколько раз»), переключая аккуратными кнопками на другой экран с его задачами, он выполнял их одну за другой, периодически пересекаясь с другими игроками.       Всего их было десять. Два предателя, один гость. Игровая задача — вычислить всех предателей, при этом не дать гостю делать все, что вздумается.       (это звучит буквально как что-то в духе детективов за авторством Орфея, и Фредерик ни в жизнь не поверит в то, что он не приложил руку к этому режиму)       На его счастье, ему выпала роль одного из детективов — он не представляет, как бы тяжело было действовать сообща с той же условной Фионой, если бы они были предателями (она не Орфей, к сожалению, а такие вещи проворачивать хорошо получалось именно с ним, если уж не в одиночку). «Способность», правда, была несколько тревожной — обычно, когда он прислушивался к себе, то выслушивал лишь тираду «ты бесполезный, люди никогда не признают твою музыку, бесталанный позор рода…». Сейчас же вместо привычных злых голосов он словно видел силуэты людей сквозь стены. Сомнительное преимущество, но тем не менее.       Но пока он разбирался с этими особенностями и своими заданиями предатели, уже очевидно хорошо играющие и прекрасно работающие вместе, избавились почти от половины детективов.       (он никогда не хотел быть участником Орфеевских книжек, честно; он хотел посвящать себя музыке, он просто хотел, чтобы его признали — как он оказался здесь)       И вот, тот самый момент — он стал свидетелем убийства. По сравнению с обычными играми местные попытки в умерщвление здесь были совсем уж детской забавой — бедро от воспоминаний прострелило болью, и композитор сильнее вцепился в трость, растерянным взглядом вцепляясь в стоящую над «трупом» и извиняюще улыбающуюся Эмму.       Она созвала собрание раньше его.       Возможно, предатели щадили его, зная о недельном больничном — он не может быть уверен, но в некотором смысле все равно благодарен. Возможно, он слишком ушел в выполнение задач — и его просто не могли выцепить.       Он не знал, молча голосуя против Эммы (она продолжала так же извиняюще улыбаться даже тогда, когда голосовала против самого Фредерика).       Но на самом деле, помимо выбора предателя, собрания несли также и иной функционал — они собирались в комнате с круглым столом, и Фредерик просто каждый раз убеждался в том, что Нортон еще в игре. Даже если он второй предатель, даже если он голосует против композитора — его присутствие все равно успокаивало.       Все еще. Жаль, они не могли толком пересечься в коридорах самой клиники — она была невероятно запутанной, и даже карта не всегда помогала.       Возможно, им стоило бы поговорить? Имеет ли это смысл, когда их осталось всего четверо и исход игры определен?       — Мистер Кэмбпэлл, я бы хотел ходить с вами, если вы не против, — произнес композитор, слегка наклоняясь к старателю.       Нортон закатил глаза и цыкнул, складывая руки на груди.       — Конечно вы можете, мистер Крейбург. Но в таком случае следующей жертвой будете вы — и вы падете от моих рук.       Нортон мог быть угрожающим. Он очень легко впадал в агрессию и лез в драку, если не в драку — то хотя бы в словесные оскорбления. Ироничные шутки про двух охотников в обычном матче зачастую касались и его, и его магнитов, что лишнего дружелюбия тоже не добавляло, а тяжелое прошлое (хотя, у кого здесь оно вообще легкое?) заставляло с затаенной язвительностью следить за аристократами и близкими к ним. Нортон мог бесконечно ввязываться в драку с Наибом (и проигрывать зачастую), безвкусно пытаться оскорбить Орфея (абсолютно бесполезное занятие, если честно) и швырять от стенки к стенке свое же альтер эго (и показушно громко после матча жаловаться на болезненные удары от тяжеленной кирки). Несмотря на долгое соседство в одном здании, все еще были люди, которые вполне обоснованно боялись бывшего шахтера и обходили по широкой дуге.       К сожалению, Крейбург никогда его не боялся, хотя мог бы — в первые недели его участия в играх в качестве слабой игровой единицы ему частенько в грубой форме высказывали и за криворукость, и за кривоногость, и за «ты не видел, что там ловушка?! не видел, что охотник шел на тебя?! ты издеваешься, очередной инвалид!» многие из более способных участников. Нортон был в их числе, и ему измываться поначалу как будто приносило особенно много удовольствия.       (он запирался в комнате на несколько часов и забивался в угол, закрывая голову, потому то он бесполезный бесполезный бесполезный бесполезный бесполезный бесполезный бесполезный бесполезный– такой слабый и беспомощный, и ничего не может сделать нормально сам, и от него никогда не будет толку, бесполезный мальчишка)       Но по мере его нахождения здесь (то есть непонятно где и когда — сутки здесь стабильно сменялись, как и времена года, но точно какой год никто не скажет, а при попытке через лес выйти в город вы вернетесь обратно в Олетус) и их сравнительно частых совместных игр они как будто… стали немного ближе? Сложно продолжать испытывать негатив к тому, кто бежит тебя спасать, даже если другие активно дают шанс и отвлекают охотника на себя. И даже Нортон не может продолжать презрительно смотреть на декодера-аристократа после того, как тот задыхается от истеричного хохота в воротах, раз пять чудом избежав ударов Се Бианя.       (тогда Нортон мельком думает, что этот смех не подходит композитору — ему бы больше подошло аккуратно улыбаться на неудачный флирт, или смеяться над удачной шуткой, аккуратно прикрываясь ладонью — но никак не истерически, на грани со срывом, гоготать, пытаясь одновременно с этим отдышаться и прийти в себя)       (потом Нортон, мучившийся бессонницей всю ночь и вышедший на завтрак вместе с самыми ранними из жаворонков, ест под звуки фортепиано из музыкальной комнаты — и честно, он может быть полнейшим профаном в мире искусства, но для него это звучит чудесно)       И так со временем их отношения стали… Нейтрально-позитивными? Они друг другу не друзья, не товарищи, тем более не любовники, прости Господи — но старатель продолжает периодически просыпаться раньше, чтобы забрать свою порцию и уйти завтракать под двери музыкальной комнаты, а Фредерик догадывается о наличии такого неожиданного гостя, но каждый раз, слыша шорохи за дверью, едва заметно улыбается — наличие слушателя греет душу.       Нортон активнее прикрывает Фредерика, когда на него в очередной раз выходят в самом начале, активнее спасает, даже из подвала, даже если потом приходится громко ссориться с Наибом из-за этого — и все действия Кэмбпэлла говорят яснее показательно-грубых слов и обвинений.       Он не может его бояться. И ничего не может сделать с собой, когда краем зрения замечает старателя в другом конце коридора — и сворачивает за ним. Одному оставаться, откровенно говоря, страшно до жути. Возможно, конечно, он сейчас идет за своим убийцей — но и смерть он бы хотел из всех оставшихся вариантов принять от него.       (он столько раз проигрывал Пириту– но даже так, даже зная, что у Нортона есть альтер эго — он все равно не может заставить себя его бояться)       Композитор быстро его нагоняет и молча идет следом — пытаться заметить кого-то за стенами уже как будто немного бесполезно, да и в целом он как-то устал. Бедро продолжает тянуть, и даже если это не сравнить с изначальной раздирающей болью, это все равно неприятно.       Нортон хмуро смотрит на него через плечо, но тоже молчит, не пытается отогнать.       Во внутреннем дворике они пересекаются с Эммой и Фионой, и Фредерику не нравится то, как они пытаются их окружить. Нортона это тоже не особо прельщает — он мрачно ухмыляется, скорее всего неосознанно задвигая композитора назад. Крейбург, впрочем, и не думает сопротивляться, настороженно смотря за развитием событий.       Их прерывает собрание, которое созывает Эмма, почему-то решившая просто выгнать одного из них.       Фредерик рвано выдыхает, цепляясь ладонью за руку старателя — тот ею дергает, но, впрочем, не особо старательно, позволяя держаться за себя.       — Я не убил тебя только из-за свидетелей, ты же понимаешь? — отстраненно шепчет он, сжимая в своей ладони чужую.       — Конечно. Я не забираю слов про смерть от твоей руки.       Он смотрит на него, как на умалишенного — но под конец дня бедро, до этого умеренно тянущее, начинает разгораться тянущей болью. Композитор хочет не бесконечную ходьбу, а устроиться с хорошей книгой под теплым одеялом, напрягаясь максимум чтобы перевернуть страницу или погасить лампу. Он успел так измотаться, что на негодующий взгляд старателя в ответ смотрит уставшими серыми глазами, под которыми успели залечь синяки (в который раз) — и он правда хочет, чтобы это все просто кончилось.       Пока дамы переговариваются за круглым столом о том, кого выгнать, Нортон еще раз окидывает взглядом уставшего мужчину рядом, задерживаясь на его трости.       — Если композитор продолжит ходить за мной и дальше, то его труп вы найдете следующим.       Обсуждение сходит на нет — начинается голосование, и судя по лукавым взглядам, это будет их последнее действие в этой игре. Нортон тоже голосует — и продолжает стоять с максимально мрачным выражением лица.       — Я все равно не верю, что ты предатель. Но если я ошибаюсь — надеюсь, ты уважишь мою просьбу.       Фредерик вновь отдает свой голос Эмме, но по общему количеству уходит все равно старатель.       И композитор остается без единственного человека, который здесь мог дать почувствовать себя в безопасности…       … И мистические гости выигрывают, а на коммуникатор приходят результаты с ролями участников — среди которых Нортон единственный победитель, единственный «дурак».       Фредерик прикрывает глаза и хмыкает. Забавно получается.       А после открывает — чтобы встретиться с задиристым взглядом победителя, довольного своей маленькой аферой.       После игры они оказываются в одной из обеденных комнат за столом — все расходятся достаточно быстро, делясь впечатлениями от игры. А Фредерик не помнит, как оказался у себя — в голове лишь ощущение омерзительно тянущей боли, до позорного скулежа — больно, очень больно — и темнота. Но вот он уже в своей комнате — на тумбочке у кровати тускло горит лампа, стоит стакан с водой и обезболивающая пилюля, а на ноге под действительно теплым одеялом лежит грелка.       Он не помнит как дошел до комнаты, попутно заглядывая к Эмили. Скорее всего, он еще и не сам дошел — и от мысли о том, что его, возможно, несли на руках через всю сторону выживших, было как-то неловко. Но и приятно.       И в целом даже как будто очевидно, кто мог бы ему так помочь.