Везунчик

      Есть в этом мире что-то вечное. Например, вся сучность семейства Лэнгов. Года идут, Виктор пытается, но так в полной мере и не полюбит своих дорогих расчудесных родственников, которым кое-чем обязан. Знает, что обязан. А любить их проще не становится даже так.       Конечно, количество Лэнгов, с которыми Виктор в итоге нашёл общий язык, со временем увеличилось, но всё ещё далеко от заветного показателя «я дружу со своей семьёй». Кажется, этого когда-то так сильно хотела его мать. Стать своей и заслужить признание. В том числе, благодаря сыну. Возможно, она в гробу перевернулась от того, что, даже спустя года, её сын, пусть и Лэнг, но всё ещё имеет репутацию самого никчёмного Лэнга. Хоть наизнанку вывернись, а до всех прочих не дотягивает.       Отец, конечно, говорит, что Виктор драматизирует и сам слишком много от себя требует. До сих пор. Говорит, что стоит меньше обращать внимание на ворчание самых вредных и злопамятных членов семьи. Вот только вредны и злопамятны, пожалуй, все Лэнги по своей природе. Уж кому, если не Виктору Лэнгу, знать. Как его отец умудряется со всеми ними поддерживать добрые отношения, тоже, в общем-то, являясь Лэнгом, остаётся загадкой, ведь иногда кажется, что это под силу только какому-нибудь послу мира типа Дэниела, которому при этом нахрен не всрался подобный статус в этом сучьем семействе.       Впрочем, Дэниел не отказывается от общения с ними совсем. Просто дозирует — он-то может себе это позволить. Потому удивительным образом, пусть и изредка, но всё же очаровывает очередного Лэнга, лишний раз подтверждая точку зрения отца Виктора: всё гораздо проще. И всё же приятнее от этого не становится.       Возможно, было бы легче с вежливой улыбкой на лице терпеть болтовню тётки, чей сынуля — такой молодец в свои всего-то чуть за двадцать. Проще было бы оставаться милым и не чувствовать пассивную агрессию в каждой третьей похвале от какого-нибудь Лэнга. Молодец, мол, Виктор, наконец хоть делом занялся, когда тебе уже под тридцать, но чего же до пятидесяти не подождал? Сколько говорил об этом и с отцом, и с психотерапевтом, да даже с Дэниелом! А всё то же самое. Невозможно слышать это всё иначе. Всё потому что среди кучки искренних слов находятся и вот такие.       Возможно, Виктору могло бы хоть немного помочь просто выспаться перед злосчастным вечером. Да только малейший стресс — привет, ночные кошмары. Этой ночью Виктор проснулся в холодном поту, хотя давно уже такого не было. Облегчённо выдохнул, лишь поняв, что он в своей постели, а рядом всё так же тихо сопит тёплое живое солнце. Никаких разбитых машин и трупов. Но даже если покрепче стиснуть сонно брыкающегося Дэниела и уткнуться носом в светлую макушку, то снова провалиться в сон не так уж просто. И даже когда он перестаёт толкаться, а поворачивается и сам обнимает Виктора и мягко гладит по волосам, всё ещё не просыпаясь до конца, но сквозь сон всё же припоминая, что это немного помогало. Нет, уснуть снова удалось лишь под утро.       Виктор предпочёл бы остаться дома. Отоспаться. Не говорить ни с кем. Но, что легко для Виктора, то непозволительно Виктору Лэнгу. Второму обязательно надо участвовать в частых семейных сборищах по любому поводу. Хуже того, он иногда и сам должен их организовать. Потому что тот, кто пользуется привилегиями семьи, имеет перед ней и обязательства. Виктору и так простили многое. Если же хочется чего-то сверх базового набора «приличный старт, чтоб совсем уж не позорился», то соответствуй. И Виктор соответствует. Он Виктор, сука, Лэнг. И ему совершенно точно хочется чего-то сверх.       Пока Виктор просто приходил в себя после своего затянувшегося протеста, от него никому ничего не было нужно. Он не так уж и страдал от звания «позор семьи», ведь вместе с ним отпадала необходимость ровняться на всех прочих Лэнгов. Он просто тихо жил сам по себе. Так не могло продолжаться вечность, о чём Виктор, конечно, тогда не думал. Даже строил весьма скромные планы на жизнь. Но всё-таки получать желаемое — это слишком привычно с детства. И не влиять ни на что было бы печально. Слово за слово, услуга за услугу — и вот уже полагается быть достойным представителем семейства Лэнг.       Начать пришлось с пересмотра собственных целей и приоритетов. «Ты Лэнг и ты не можешь так мелко плавать». Семья должна приумножать доходы или связи и укреплять статус. А член семьи должен этому способствовать. Так Виктор пошёл параллельно получать ещё одно высшее образование, а вскоре начал работать с отцом, отказавшись от своих изначальных «несерьёзных» планов. Всё, что остаётся от идеалистической картинки — благотворительность и спонсорство. И те всегда с кучей приписок мелким шрифтом. Может, и не считалось бы уйти в сферу образования с головой чем-то мелким, да только, учитывая прошлое, Виктор не мог не думать о том, как перекрыть свои косяки так, чтобы уже точно не быть ничтожеством среди Лэнгов.       И он учился и работал. Много учился и много работал. Вспоминал про манеры, мило всем улыбался и теперь уже со всей самоотдачей пытался наладить отношения, если не со всеми, то с большинством. Только так и можно получить немного влияния в семье, чтобы не плакать каждый раз из-за несправедливости тех или иных систем. И Виктор своего добился. Заткнул свою гордость, отставил подальше идеалы, и просто пошёл за отцом. Не самый тяжёлый путь. Но достаточно эффективный. Несколько лет — и Виктор уже наследует дело отца.       По-тихому такие события в их семье не происходят. Потому, хотел Виктор того или нет, но торжественный ужин должен был состояться. И для работников, и для семьи, и для показательного благотворительного вечера. Всё по сучьим правилам сучьих Лэнгов.       Дэниел эту показуху не любит, но переносит даже проще, чем сам Виктор. И сегодня посчитал обязательным прийти. Хотя бы его белобрысая головушка, мелькающая в толпе, поднимала настроение. Но всё-таки подобные мероприятия не утомлять после бессонной ночи не могут. Их обоих. Одно хорошо — до Дэниела никто не докапывается, ему достаточно быть милым. Кажется, все Лэнги не только вредны и злопамятны по своей природе, но и имеют слабость перед ангельской мордашкой белобрысого чёрта.       Хоть Дэниел давно уже свыкся с тем, что иногда приходится быть частью людных мероприятий, Виктор так до сих пор не успокоится, всё поглядывает с балкона на банкетный зал, выискивая копну светлых волос среди всех гостей, чтобы убедиться, что на него никто не наседает слишком сильно.       — Ты всё ещё слишком сильно беспокоишься, — Ричард изогнул бровь, глядя на сына. — Будешь так много волноваться — поседеешь рано.       — Странно, что не уже, — хмыкнул Виктор. — Но так упахиваться, как ты, я и не подумаю, не надейся. Так что только если из-за него поседею, не из-за работы хоть.       — А это я поддерживаю, — отец пожал плечами. — А то потом хвататься за голову и вспоминать про личную жизнь будет грустно.       — И что я делаю не так?.. — Виктор достал портсигар и зажигалку, всё ещё поглядывая через окно в зал, где Дэниел, кажется, очень развеселил дядю Норберта. — Бедная мама. Так старалась взрастить во мне большие амбиции, таланты разные, воспитать как достойного Лэнга, а в итоге твоя семья в восторге от парня, который шлёт всё и всех на хер чуть-что.       — А я говорил Беатрис, чтобы она так не усердствовала, — вздохнул Ричард. — Точно сын своей матери. Расслабься — вот и всё, что нужно.       — Пожалуй, — Виктор достал самокрутку и закурил. Глупо отрицать, что никто от него не ждёт большего, чем он сам. Он же, сука, Виктор. Сука, Лэнг. Когда-то его злило, что мать дала ему имя, которое сулит лишь неоправданные ожидания. И всё же не так плохо. В конце концов, победы в его жизни и правда случаются, даже если лучшим из лучших он и не станет никогда. Как минимум, он сегодня тут, семья его поздравляет, а рядом Дэниел, даже мило со всеми ними общается. — Что же, поздравляю с выходом на пенсию, старик.       — Вообще-то по этому случаю у меня есть для вас с Дэниелом подарок, — отец подмигнул, весело улыбаясь.       — С каких пор, выходя на пенсию, подарки дарят? — Виктор усмехнулся, выпустив облако дыма.       — Ну, можешь считать, что это к новой должности… Ай! Отстань, а? Праздную как хочу.       — И как же хочешь?       — А вы с Дэниелом заходите ко мне, как время будет — узнаешь.       Он неисправим. Любит сюрпризы. А спрашивать о том, нужны ли эти сюрпризы кому-либо или нет, не любит. Вредный, как и все они, Лэнги.

***

      — И что, не находишь странным переезжать в пригород, когда нам обоим ещё нет и тридцати? — Виктор окинул дом недоверчивым взглядом напоследок.       Внешне дом, конечно, неплох — как и все на этих улицах. А вот внутри ждал полный разгул безвкусицы. Оказывается, когда Виктор ещё жил в родительском доме, на соседней улице жили сороки с пристрастием к барокко. Как это поместилось внутрь небольшого симпатичного дома, который снаружи кажется почти минималистским — загадка. Но они с Дэниелом единодушно вынесли вердикт «избавиться от всего» и поспешили выйти, чтобы долго не смотреть на обилие мелких деталей и позолоты.       — Это последнее, что я вообще нахожу во всём этом странным, — усмехнулся Дэниел. — И, если так важна отметка в тридцать лет, то замечу, что к тому моменту, как мы избавимся от того богатства внутри и сделаем так, чтобы глаза от интерьера не кровоточили, ты этот порог пройдёшь. Как по мне, куда страннее принимать такие дорогие подарки. И ещё страннее то, что какие-то люди при деньгах возможно даже наняли дизайнера, чтобы получилось ЭТО. Страшно. Очень страшно жить на этом свете рядом с такими людьми.       — А по-моему, такие подарки очень даже в духе моего старика, — хмыкнул Виктор.       — Не спорю. Я-то понимаю, что Ричард просто хочет, чтобы сильно теперь занятой сынуля поближе был. И, что взял первый же дом неподалёку, выставленный на продажу, тоже понимаю. Просто всё ещё непривычно такое принимать.       — Ага… Ему бы радоваться, что наконец выходит на пенсию, а то я ему все планы спутал, когда он уже не ждал, что я в дело включусь, а он тут же покупает дом рядом, будто иначе не увидимся.       Мало того, что Виктор и так решил пойти простым путём, так ещё и отец подобными подарками раскидывается. И благодарность есть, всё равно ведь собирались в дом перебираться, и какой-то неприятный осадок остаётся. Не то, что выбрал сам, не в тот момент, когда решил сам. Ещё и этот разгул безвкусицы внутри, который проще уничтожить, чем продать.       Их с Дэниелом сериал вот уже тут, но что-то не так. Хотя Виктор едва ли может припомнить, когда бы ему всё было так.       — Ты же знаешь, он рад был этот выход отложить на несколько лет, чтобы ты освоился, — Дэниел видит, что Виктора что-то беспокоит. Точно видит. Спокойнее надо быть. Не тот возраст и не то положение, чтобы психовать из-за таких мелочей. — Я не пойму, ты недоволен тем, что тебя твой папка видеть хочет почаще?       — Нет, я недоволен тем, что ты предлагаешь весь этот хлам попытаться продать, а не просто отвезти на помойку, — Виктор сощурился. — Мы так не переедем.       — Это всё денег стоит! — буркнул Дэниел.       — И кто-то ещё говорит про то, что деньги его испортили?.. — Виктор вздохнул.       Привычка экономить там, где это возможно, судя по всему, неискоренима. Однако Дэниел в глазах своей матери в конечном счёте стал зазнавшимся снобом, который для семьи и пальцем не пошевелит. Он предлагал ей оплатить психотерапию, но как-либо иначе без этого маленького пунктика помогать не хотел. Так их общение уже давно почти сошло на нет. Да и с Майклом Дэниел пытался делать вид, что всё в порядке, но брата так до конца и не простил. Он не раз уже с улыбкой говорил, что вся его семья — это Виктор, Мышка и Салем. С настоящей пересекаться тянуло с каждым годом всё реже. Зато Дэниел спелся с отцом Виктора. Даже в итоге смог принять как данность тот факт, что отнекиваться от дорогих подарков бессмысленно.       В восемнадцать лет без задней мысли бедный школьник зачем-то подкармливал мажора, оставляя милые записочки. И даже спустя несколько лет он так и не научился вовсю пользоваться своим нынешним положением. Виктора отношение матери Дэниела задевает, видимо, сильнее, чем его самого, ведь с реальностью её суждения не имеют ничего общего. Но можно даже порадоваться, что не пришлось знакомиться и пытаться быть милым с ней. «Ужасный сын и ужасный брат». Но лучший человек на свете. Нет, это солнце не могло не очаровать Лэнгов, будь они даже ещё более сучными.       Рядом с Дэниелом это не воспринимается так остро. В тот вечер Виктор, продолжая всем мило улыбаться, наслушался достаточно. Лет в двадцать он что-нибудь обязательно выкинул бы. Напился бы, подцепил бы кого-нибудь из гостей, а может и врезал бы кому-нибудь, где-то в укромном уголке устроил бы мини-притон. Уж точно не улыбался бы, слушая, что он всё-таки человеком вырос, как жаль, что этого не видит его мать, как здорово, что нашёлся хоть кто-то терпеливый, какой молодец Ричард, что сына вытянул… Но Виктор Лэнг на такое не реагирует. И ни о каких гадостях не думает. По крайней мере, не вслух. Виктору Лэнгу и правда уже под тридцать, но как и в пятнадцать, как и в двадцать, иногда очень хотелось бы посмотреть, насколько сильно могут вытянуться морды у его родственничков.       Хорошо, что Дэниел тогда поехал тоже. С ним спокойнее. И даже не так грустно признавать, что всех вершин Виктору не покорить, что он и правда многим обязан отцу, что действительно жаль, что мать сына в лучшем состоянии так и не увидела. Всё-таки фамилия Лэнг обязывает не быть идиотом. А только идиот будет отрицать что-то столь очевидное. Но хотя бы с Дэниелом признаться себе во всём этом не так стыдно, хотя бы с ним никакие «но» не умаляют проделанного пути. Хотя бы с ним, в конце концов, Виктор Лэнг не только маленькая часть одной вредной и злопамятной семьи, но и сам по себе чего-то стоит.       Впрочем, у всех, наверное, одна лишь встреча с драгоценными родственничками способна в момент отменить годы психотерапии.

***

      — Я в порядке, — выдохнул Виктор, откинув голову на грудь Дэниелу.       — Хуядке, — парировал тот, тем не менее зарываясь пальцами в волосы Виктора. Дэниел всегда знает, как поддержать. — Ну мне-то не пизди. Ты ещё с того ужина дёрганный ходишь. Опять взболтнули что-то?       Только пришёл домой и плюхнулся за стол на кухне — и уже сразу «что случилось?». Дэниел замечает поганое настроение Виктора раньше него самого. Проблема лишь в том, что за последние несколько недель лучше не стало. Только хуже и хуже. Кажется, всё накопившееся за годы аккумулировалось и активировалось в тот вечер, теперь питая бесконечное раздражение ото всего вокруг. Конечно, не родственники с их разговорчиками виноваты. Конечно, это лишь повод. Виктор давно уже понимает это ещё до того, как сорвётся.       Вот только что тут Дэниелу скажешь? Что за столько лет так и не научился нормально справляться? Что до сих пор боится, что рванёт в любой момент, и Дэниела тоже зацепит? И всё равно, что Дэниел вообще-то и так уже давным-давно понял, с кем имеет дело и его отношение никак от этого не поменялось. Всё равно. Видимо, потому он так боялся собственных негативных эмоций, ведь сдерживал их так долго, что сам не знал, во что это всё может вылиться. Вот и Виктор теперь не знает, чего от себя ждать, ведь за столько лет желание набить кому-нибудь морду, сломать что-нибудь или просто закатить сцену из-за какой-нибудь мелочи, чтобы выпустить пар, так никуда и не делось.       Не должен Дэниел с этим сталкиваться. И так говна в жизни хватает. Он бы с такими доводами не согласился. А Виктор не согласился бы выливать свою усталость от всего и всех на единственного, кого это никак не касается. Не на солнце, что светит одной лишь своей улыбкой.       — Да устал просто, а они все по жизни раздражают, — Виктор прикрыл глаза. — Ничего такого, всё как у всех: люди — идиоты, всё вокруг задалбывает и хочется что-нибудь сломать. Разве иначе бывает?       — Вряд ли, — в голосе Дэниела слышится улыбка, а пальцы всё так же мягко перебирают пряди. Хорошо. — Врут всё, когда говорят обратное. По-любому.       — Будь все как ты, мир был бы лучше.       — Я бы этого не выдержал, это же ужас какой-то. Хотя тебе, конечно, хорошо было бы, столько воздыхателей вокруг.       — Да не в этом дело. Просто тебе въебать не хочется.       — Вот это комплимент, родной! — он зарылся носом в волосы Виктора. — Ну просто котик. Что, совсем плохо?       Дэниел всё-таки слишком хорошо знает Виктора. Да и, чего скрывать, Виктор слишком привык быть с ним честным. Хоть с кем-то это работает.       — Ну… — Виктор вздохнул. — Не то чтобы… Просто заебался. Утомляет, когда любое слово или действие может как-то не так расцениваться, когда не расслабиться никак. Я ведь Виктор, сука, Лэнг. И хоть бы отъебались уже, поняв, что я хуйни творить не собираюсь, но нет… Виктор ведь в двадцать годиков пару раз чуть не подмочил репутацию семьи — всё теперь, всю жизнь мне этого не забудут. И это наслаивается на всё остальное. Но не бери в голову. Пройдёт.       — Как не брать? А знаешь, у меня есть одна идея, как тебе настроение поднять. Тебе понравится!

***

      Дэниел редко на чём-либо настаивает, но когда такое случается, отказать ему невозможно. И вот он уже везёт Виктора знакомой дорогой. Всё ещё непривычно быть пассажиром. Дэниел водит осторожнее. И знать бы ещё, зачем ему понадобилось везти Виктора в их новый дом, когда там ещё ничего из мебели не продано и не вывезено. Всё-таки он постоянно что-то выдумывает, даже если строит из себя наипосредственнейший офисный планктон.       — Ты иногда пугаешь, ты знаешь об этом? — Виктор покосился на Дэниела, сосредоточенно заезжающего в гараж.       — Надо поддерживать репутацию странного типа, а то вдруг кто-то за нормального примет — я такого не выдержу, — он слегка улыбнулся. Дэниел, конечно, всегда знал и знает, а со временем, кажется, даже начал получать удовольствие. — Что, думаешь, в лес тебя увезу?       — Ну, ты же не говоришь, куда мы и зачем, — и плевать, что они уже на месте.       — А ты не спрашиваешь.       — Аргумент.       — Я думал заняться этим чуть позже, но, знаешь, ты последние дни такой тучей был, что я уже не выдержал, подумал, что пора.       Отстегнув ремень безопасности, Дэниел вышел из машины, так ничего и не объяснив. Лишь довольно улыбаясь, пошёл к багажнику. За ним вышел и Виктор.       Хоть гараж предыдущие хозяева дома не смогли испоганить. Впрочем, Виктор бы уже ничему не удивился после того, как увидел, сколько безвкусицы можно вместить в небольшой дом. Вот это был бы гараж, конечно.       Только Виктор подошёл к багажнику, как Дэниел достал оттуда и протянул ему металлическую биту всё с той же улыбочкой.       — Интригует, — Виктор хмыкнул, машинально взяв биту. — Не припоминаю, чтобы кто-то из нас сильно любил бейсбол.       — Зато один, похоже, постоянно думает что-нибудь сломать, а второй не против посодействовать, — Дэниел достал вторую биту и опустил крышку багажника. — А тут интерьер так и напрашивается.       — Та-а-ак… — Виктор перекатил биту из одной руки в другую. — Кажется, понимаю. Неожиданно.       — Тогда идём и сломаем тут что-нибудь, — Дэниел широко улыбнулся, на щеках появились ямочки. Точно солнце сияет.       — Что, даже не будешь рассказывать, какое это расточительство и как дорого стоит весь этот претенциозный кошмар, что бережнее к подаркам надо?       Казалось бы, уже удивляться нечему. Дэниелу постоянно что-нибудь интересное в голову приходит. И всё же это что-то новенькое. Видимо, Виктор совсем не умеет скрывать свои чувства и мысли, раз Дэниел придумал громить их новый дом. Хотя так они быстрее ремонтом займутся. И пар выпустить — совсем не лишнее. Сплошные плюсы.       — Буду ломать и плакать, — Дэниел пожал плечами. — Да насрать уже, это же я по старой привычке ворчу. Уж немного попсиховать и побыть теми редисками, что не берегут вещи, когда в мире модно пытаться всё использовать до предела, мы можем. Тебе расслабиться надо, и очевидно, что тут необходимо что-то получше успокоительного и спортзала. И, если честно, я смерть как хочу на это полюбоваться.       — Присоединишься, значит?       — Конечно. Меня, между прочим, тоже раздражает всё на свете. Тоже попсиховать хочется.       Поставив биту на пол, Дэниел закатал рукава рубашки. Снова схватил биту, быстро чмокнул Виктора в губы и пошёл в дом, чуть ли не вприпрыжку.       Ну не чудо ли чудесное?       Можно было бы помешкать в раздумьях о том, что не пристало Виктору Лэнгу такой фигнёй заниматься. О том, что возраст и положение не те, чтобы громить что-либо, что надо вести себя соответственно всегда. И всё же, раз уж Дэниел предлагает что-то такое, то отказываться просто смешно. В конце-то концов! Виктор Лэнг может позволить себе многое.       Усмехнувшись, Виктор последовал за Дэниелом в дом, по пути тоже закатывая рукава. Да, пожалуй, это именно то, что сейчас нужно.       Хоть Дэниел и выглядел вполне воодушевлённым своей же идеей, он всё же не привык ломать. Как и показывать все свои эмоции, особенно, негативные. Но, зная его, Виктор никогда не сомневался, что их предостаточно внутри скапливается. Просто давно уже жить стало проще, чтобы Дэниел улыбался часто, да и в целом был бы навеселе.       В доме он совсем притих. Всё ещё улыбается, но глаза Дэниела разбегаются по всему этому аляповатому безобразию, а сам он лишь задумчиво постукивает кончиком биты по паркету.       Виктора это даже забавляет. Уж кому и должно быть любопытно полюбоваться на всплеск эмоций с участием биты и отвратительной мебели, то это ему, Виктору. Но, видимо, надо пример подать.       Особо не задумываясь, Виктор направляется к первому, что увидел — тяжеловесному бордовому дивану. По пути немного разминая шею и плечи. Лениво цепляет рукой бордово-золотой торшер, наступает на него, когда тот падает. Раздаётся треск каркаса и хруст лампочки под ногой.       Диван, как оказалось, крепкий, но, если в каком-то из своих талантов Виктор никогда не сомневался, то это в умении ломать вещи. И бита тут не нужна. Одной ногой на сидение, другой на спинку, треск — и даже дорогостоящее говно развалится.       Бита пригодилась, чтобы посильнее треснуть ею по стеклянной поверхности стола с резными деревянными ножками — удивительная находка среди кучи бордового бархата, позолоты и красного дерева в гостиной.       Виктор поймал себя на том, что улыбается. Это, конечно, уже не тот выброс эмоций, что когда-то, но вообще-то весьма весело. Особенно, когда ломать приходится не то, что и так развалится от дуновения лёгкого ветерка.       Дэниел наблюдает, расплываясь в улыбке. В итоге направляется на кухню. Было бы заманчиво вывалить и побить всю посуду, если бы она тут осталась, но увы. Впрочем, Дэниел не теряется и отламывает дверцы у кухонного гарнитура. Битой бьёт стёкла в нескольких витринах, вернувшись в гостиную. С особым наслаждением расправляется с тяжёлой люстрой, на которую при первом их визите смотрел с таким отвращением, будто над обеденной зоной повесили нечто из говна и палок. И тоже не прекращает улыбаться. Подолгу на месте не стоит, отламывает всё, что только поддаётся, бьёт всё, что бьётся, пинает куски пострадавших мебели и декора. Мялся, а в итоге во вкус вошёл.       Стук. Хруст. Треск.       Хоть и постоянно поглядывая на это довольное личико, но Виктор не отстаёт. Тоже ломает, пинает, разбивает, топчет и широко улыбается.       Они вместе проходятся ураганом по всему первому этажу, круша всё, что видят, всё, что можно повредить битой и собственными руками-ногами. Сдирают все шторы вместе с карнизами, отламывают дверцы всюду, бьют все стёкла, кроме окон, ломают все диваны-кресла-стулья-столы настолько, насколько могут. Смеются, перебрасываются колкостями, а иногда и чем-то не слишком травмоопасным вроде какой-нибудь мелкой деревяшки. Дэниел время от времени отвлекается от разрушения, чтобы игриво чмокнуть Виктора в губы и продолжить крушить с новыми силами.       Стук. Хруст. Треск.       Раздолбанное барокко, усыпанное щепками, обломками, осколками и порванным бархатом, оказывается, даже по-своему симпатичным. Виктору, по крайней мере, так нравится намного больше. В большие окна без штор теперь возможно разглядеть весь этот кошмар снаружи, но кого это волнует?       На второй этаж они уже не пойдут. Прошлые хозяева оставили много мебели и декора — хватило и первого этажа. В итоге лохматые и взмокшие Виктор и Дэниел так и встали посреди гостиной, с которой и начали, по-прежнему бешено улыбаясь и тяжело дыша, поглядывая то на проделанную работу, то друг на друга. Откинули биты.       — Ну что, стало лучше? — выдыхает Дэниел.       — Намного, — Виктор притягивает его к себе за плечо и касается губами виска. — А тебе?       — Если честно, давно хотел что-нибудь сломать, да жалко было, — Дэниел утыкается носом ему в шею. — Это весело.       — Тогда добро пожаловать в ряды избалованных говнюков, срывающих злость на невинной мебели, не берегущих ни деньги, ни вещи.       — Не дерёмся — уже хорошо, — усмехается Дэниел и прикусывает кожу на шее Виктора, проводит языком. Зараза. Может, они тут и вымотались немного, но после такого Виктор ведь с полуоборота заведётся.       — Нарываешься? — тем не менее, он лишь задирает подбородок, вытягивая шею, довольно щурясь. На провокации надо отвечать провокациями. Дэниел балдеет от вздувающихся вен, а Виктор прекрасно знает, как выглядит, стоит лишь немного выдохнуться и вспотеть.       — Чуть-чуть совсем, — шепчет Дэниел, снова обхватывает зубами кожу. Точно на вену засмотрелся вампирёныш. — Виктор, крушащий всё вокруг, радостный как ребёнок, выглядит ужасно горячо, я не виноват.       — Надо сказать, Дэниел не отстаёт, — Виктор прикрывает глаза, наслаждаясь мягкими губами на шее. Его рука сползает с плеча на талию, ниже и ниже, ныряет под рубашку, проходится по взмокшей пояснице.       Дэниел льнёт всем телом к нему. Расстёгивает пару пуговиц на рубашке Виктора. Проводит губами по ключице, лижет чуть выше. Пальцами твёрдо проходится по оголившейся груди. Горячо выдыхает, когда чувствует, как Виктору это всё нравится.       Так нравится, что невозможно не прижимать Дэниела к себе, когда от его губ внутри всё горит. Так нравится, что хочется прямо сейчас: среди обломков, растрёпанными и потными, и погромче чтобы.       Точно чертёнок. С милой мордашкой и самым невинным взглядом на свете.       — Если забыл, наверху есть и кровати, и душ, — Виктор всё же напоминает. На всякий случай.       — Нет уж, — Дэниел расстёгивает ещё пуговицу, уже грудь целует. — У меня в таком интерьере, не встретившимся с битами, упадёт сразу. И вообще-то я и так рассчитывал хорошенько потрахаться, ага, — поднимает голову, смотрит в глаза, улыбаясь лукаво, и касается своими губами губ Виктора. Не церемонится даже. Кажется, их большое дорогостоящее дурачество распалило и Дэниела.       Виктор и не подумает в таких случаях пытаться утихомирить его. Раз вместе можно громить свой новый дом, то можно и не думать ни о чём, когда Дэниел, поддразнивая, проникает языком в рот Виктора, но лишь кончиком поддевает его язык. Можно, например, ответить жадным и глубоким поцелуем.       С этим чудом, кажется, вообще всё, что угодно, можно. Собой быть можно. Виктор всё ещё иногда об этом забывает после всяких ночных кошмаров. Не развалится, не сломается, не разобьётся. Вот он, Дэниел, улыбается, чуть отстранившись. Целый и довольный, вспотевший и с растрепавшимися волосами. Чертовски красивый.       — Я люблю тебя, Виктор Лэнг, — шепчет красивый чёрт, читающий мысли. — Невероятно балдею, когда ты вот такой. И хочу тебя здесь и сейчас. Пока пешки у тебя такие бешеные. Обожаю!       Виктор Лэнг и правда улыбается, кажется, совсем как сумасшедший. И на Дэниела смотрит с, как он сказал, бешеным восторгом. Потому что иначе невозможно. Не было и не будет. Рядом с Дэниелом Виктор Лэнг может быть и не таким умным, собранным и спокойным, и всё равно останется лучшим, ведь другим такое солнце светить не будет. Можно даже быть немного придурком. Немного ненормальным. И с каждым днём влюбляющимся заново и сильнее, чем раньше. Немного сентиментальным придурком, ломающим мебель со злости на ни в чём не виноватых, но так надоевших родственников, в общем и целом, можно быть.       Смешно это всё и глупо. Виктор и сам знает. И всё же Дэниел с ним и перед ним. Самый лучший человек на свете.       — Смотри-ка, — лучший на свете человек кивает в сторону сиденья дивана, оставшегося без спинки и ножек, печально покоящегося на полу, — до него даже осколки не долетели. Может, присядешь, а? Совсем, совсем не хочется менять такую прекрасную атмосферу на что-либо ещё.       — Тебе меня уговаривать не надо, — Виктор шагает к сиденью, под ногами хрустят осколки.       Ещё шаг. Хруст. По спине Виктора пробегаются мурашки.       И правда же, почему погром так заводит?       Виктор садится на многострадальный бархат.       Дэниел подходит тоже, не обращая внимания на хруст стекла под ногами. Сверху смотрит. Как же ему это идёт. Какой же он прекрасный. И, когда ставит колени по бокам от бёдер Виктора и почти сидит сверху, обалденный. Когда, кривовато улыбаясь, пальцами зарывается в волосы, невероятно красивый. Его Дэниел. За всю жизнь не насмотреться.       Терпение вот-вот кончится, когда Дэниел, вредное создание, садится всё-таки, трётся слегка и закусывает нижнюю губу. Оба ведь разгорячённые. Но Виктор протягивает ладонь, пальцем поглаживает тоненькую светлую полоску на щеке — можно и не заметить даже, если не знать.       — Люблю… — само рвётся наружу.       Дэниел льнёт к ладони, целует нежно, довольно зажмурив глаза. А его руки уже расстёгивают оставшиеся пуговицы на рубашке Виктора. Проходятся по груди, рёбрам, животу, бесцеремонно надавливая на мышцы. И трётся ещё сильнее, тяжело дыша, чёрт блондинистый.       Блондинистый чёрт толкает Виктора, чтобы тот откинулся назад, опираясь на локти, нависает над ним. Глядит, будто сожрать готов. Кажется, взгляд такой у обоих.       От мягких губ на теле, от горячего языка спускающегося по животу, от жадных рук, Виктор запрокидывает голову, прикрыв глаза. И просто лежать и млеть хочется, и ладони с силой сжимаются в кулаки от напряжения. Виктор снова поднимает голову, когда язык Дэниела спускается ниже пупка. На это хочется смотреть. На это надо смотреть.       Дэниел расстёгивает ремень на брюках Виктора, достаёт твёрдый член и тут же проводит языком по всей длине. Взгляд ещё так поднимает, в глаза смотрит, явно довольный собой, когда Виктор громко выдыхает. Нереальный просто. Хотя, судя по тому, как пухлые губы обхватывают головку члена, как горячий язык по ней проходится, всё-таки реальный. Просто такой весь охуенный, что поверить сложно.       Но, видимо, представитель вредного и злопамятного семейства заслуживает не менее вредного создания, ведь Дэниел тут же отстраняется, снова встав на коленях, от чего с губ Виктора срывается разочарованный стон. Но не успевает он что-либо сказать, как Дэниел достаёт из кармана пару пакетиков.       — А ты, я смотрю, подготовился? — Виктор усмехается, вообще-то очень довольный. — Всё так и планировал?       — А то ж! — Дэниел подмигивает. — Говорю же, и так соскучился. А тут подумал ещё, что увижу, как ты веселишься, круша всё вокруг, и решил, что есть большая вероятность того, что мои трусы тут же улетят нафиг.       — Так чего же ты ещё одет? — Виктор вскидывает бровь. На лицо возвращается эта сумасшедшая улыбка. Кажется, домой они будут возвращаться в совсем неприличном виде. Кажется, это никого не волнует.       — Сейчас исправим, — Дэниел протягивает Виктору презерватив, а сам избавляется от обуви, стягивает свои брюки, расстёгивает рубашку, пока тот натягивает резинку.       Виктор справляется самую малость быстрее. Садится и, стиснув Дэниела в объятиях под расстёгнутой рубашкой, свисающей с плеч, целует ключицу. Руками водит по спине, гладит лопатки, проходится по позвоночнику, по пояснице, сжимает крепкие ягодицы. Поцелуями спускается к упругому животу, телом сползая всё ниже, к краю сидения. Губами касается чуть выпирающей тазовой кости, языком проводит рядом по нежной бледной коже. И целиком берёт горячий член в рот.       — Да что же ты… — выпаливает Дэниел, тяжело дыша. — Отвлекае… ах….       Его пальцы зарываются в волосы Виктора, чуть сжимают. Бёдра подаются вперёд.       Пару раз Виктор проходится по всей длине и отстраняется.       — И правда, чего это я не удержался, — улыбается, прищурившись, и довольный наблюдает, как Дэниел, забыв вообще про рубашку, рвёт второй маленький пакетик и выдавливает лубрикант себе между ягодиц. Видит лишь движения руки за спиной, но так и представляет, как пальцы проникают внутрь, смазывая тугое колечко мышц, и поджимает губы в нетерпении, совсем уже откинувшись на спину. Определённо, вид снизу просто замечательный.       Дэниел раздвигает ноги чуть шире, обхватывает скользкой от лубриканта рукой член Виктора, водит головкой между ягодиц, громко дыша, почти постанывая. Ему тоже хочется быстрее, но дразнить и Виктора, и себя, распалять лишь сильнее, он любит куда больше.       Виктор же, может, и поторопил бы, но Дэниел с растрёпанными волосами, чуть покосившимися на носу очками, взмокший и раскрасневшийся, в одной лишь распахнутой белой рубашке — это слишком прекрасное зрелище, чтобы его прерывать. Можно только наслаждаться видом, поглаживая бока, бёдра, колени — до чего руки дотянутся. Впиваться в его кожу пальцами, когда Дэниел медленно вводит головку внутрь и двигается лишь немного, так, чтобы совсем неглубоко, чтобы привыкнуть малость. Туго. Горячо. Можно лишь ухватиться за его зад, когда он наконец насаживается глубже и наконец стонет в голос — как же Виктор обожает этот голос.       Можно вообще-то и больше. Но совсем не нужно. Слишком Дэниелу к лицу смотреть сверху вниз. Поплывшим взглядом смотреть. И стонать лишь громче, когда член в нём начинает скользить чуть легче, а сам Дэниел двигается быстрее, размашистее. И немного рассеянно, но так довольно улыбаться, когда Виктор тоже постанывает, сжимая ягодицы лучшего на свете чёрта белобрысого посильнее. Всё это ему к лицу. Точно за всю жизнь не насмотреться.       Дэниел замирает. Ему нравится начинать и давать закончить Виктору. Им обоим это нравится.       Виктор, удерживая его бёдра на месте, двигается сам. Плавно входит на всю дину, опускается и снова, снова, снова. И сомневается, куда смотреть лучше: на это развратное выражение лица или на то, как Дэниел мастурбирует пока Виктор его трахает.       Как же горячо. Как же хорошо.       Движения становятся резче, сильнее, стоны почти срываются в крики, голоса перемешиваются, взмокшие тела сливаются.       Какой же прекрасный день. Какой же прекрасный Дэниел.       Когда же прекрасный Дэниел содрогается и с громким стоном кончает Виктору на живот, тот с силой толкается пару раз, изливаясь тоже.       Вставать и умыться они не спешат. Виктор обнимает Дэниела, прижимает к себе сильнее, уткнувшись носом в грудь, довольно вдыхая терпковатый запах.       Пожалуй, Виктором Лэнгом быть очень даже здорово, ведь он тот, кого любит Дэниел. Даже если Виктор Лэнг далёк от идеала. В конце концов, именно с Дэниелом Виктор Лэнг может злиться по пустякам, громить и крушить и приправить это всё громким сексом на неудобном сиденье раздолбанного дивана.