живое мясо

вилка филигранно выводит по тарелке узоры, раздражая скрипом всех находящихся в комнате, только вот сказать об этом не посмеет никто. проще потерпеть, переждать, ведь стоять, покорно склонив голову не только перед палящим солнцем, но и палачом, хотелось не особо сильно. а ведь кир курседов мог. взять и выпихнуть ради развлечения провинившегося слугу в широкий двор, где такие же, как он, богачи и умнейшие люди со всего континента, посмеются с особой злобой над предсмертными страданиями низшего, что из мяса перешёл в слуги, но яростный пыл свой так и не унял. курседу нравится ломать, калечить и убивать. он любит слёзы на их глазах, любит понимание того, что одна его фраза – и любой низший, в его собственных, ничтожных перспективах – будущий слуга, на деле же – сегодняшний ужин, падает в ноги и целует своими искусанными губами черные лакированные туфли на пару с товарищами, инкубатором и мелкими телятами, блеющими и блеющими так раздражающе про холод, что на мгновение становится жалко. проникаться глубокими чувствами к грязи нельзя. низшие созданы для того, чтобы быть поглощенными ими, богами общества, общепринятыми идеалами. и когда кто-то давится в попытках не блевануть от осознания, что в этом стейке идеальной прожарки заточена чья-то душа, курсед смакует каждый кусочек, с нетерпением ожидая большее количество подобных деликатесов в меню. как жаль, что врачи твердят о вреде подобной диеты, и жаль ещё сильнее, что киру приходится прислушиваться. сегодня он изъявляет желание явиться на ферму самостоятельно: давно уже самолюбие не тешила мерзость, пытающаяся пробить своих детей ближе к верхам. да и пытается не зря, ведь все игры со смертью забирали слишком много слуг, заменять которых оставалось попросту некому. курсед сам ничего делать не станет, вокруг него всегда должны быть покорнейшие подобия людей, а по утрам пред глазами должна стоять милейшая девушка, нежным голосом просящая проснуться. люди в клетках смотрят на него, словно на диковинку, а потом подходят ближе. сразу в ноги, но нет, не залезая ни на сантиметр в личное пространство без разрешения. и разрешение это сегодня будет раньше: лишь пятнадцать секунд ожидания. ему целуют туфли, гладят штанины, получают твердым носком в лицо и отползают, натирая место ушиба. но в глазах всё равно не злость, нет, лишь сухая мольба. и в голосах, в шёпоте тихом и безграмотном, текущем по всему помещению фермы. один не шепчет. курсед поворачивает голову, замечая в стороне, рядом с держущей крышу колонной, парня. или как можно назвать это обросшее подобие низшего с сумасшедшим взглядом? а худющий какой! в столовой все точно получат как следует. но влечёт что-то в этом ворохе тёмно-русых волос, бледной коже и тонких пальцах, до покраснения сжимающих коленки. кир глядит на такую симпатию приземлённо: нет ничего такого в подобном слабом интересе к рабам. побудет и пройдёт спустя неделю, месяц, год, а он найдёт себе кого-нибудь ещё. – отойдите. – заместо него детей (преимущественно девочек) уже суют в руки слугам, пока курсед идеально ровной походкой, чуть пачкая ковёр грязью, идёт в сторону недо-одиночки. им впервые движет странный интерес, а не простое желание убить, покалечить за то, что не стал стадом, не прибежал вылизывать ноги сразу, как увидел. по абсолютно пустому взгляду даже такому неэмпатичному человеку, как кир, прекрасно понятно, что что-то с ним не так. – добрый день. – с расслабленной улыбкой курсед присаживается на корточки. парень словно выходит из транса, поворачивает голову на него и, заметно испугавшись, чуть пятится назад. на оголившейся шее отлично заметно «свиное» клеймо: пойдёт на один из любимых ужинов курседа. – какой тощий. почему в столовой тебя плохо кормят? – значительно повышает громкость собственных слов под конец. если несчастные женщины с кухни продолжат потакать желаниям низших оставаться вне избрания главного повара, придётся провести череду казней не показательных: мало кому будет интересно смотреть за поочередным убийством порядка тридцати рыдающих тёток! парень перед киром сидит абсолютно молча, глядит уже преспокойно, словно не боялся никогда и не боится того, что в перспективе может сделать разозлившийся сынок не последнего человека в этом месте. курседову не сложно излюбленным щелчком пальцев приказать привести палача, казнить этого наглого ребёнка давно съеденной свиньи, пускай и понравился, слизать бьющую струёй из чужой шеи кровь с собственной руки, ведь опять отказался отходить подальше и заляпал белую рубашку... но пальцы не поднимаются. и сам кир тоже, по ощущениям, не сможет встать на ноги. взгляд этого подобия человека воистину говорящий, очаровывающий своей стойкостью и уверенностью, но и не пугающий неподдельным интересом. кажется, симпатия его взаимна, и они понравились друг другу, прямо как псины на прогулке. – почему молчит? с придурью, что ли? – мгновенно к курседу поворачиваются несколько десятков голов. словно ручные, подходят ближе, не решаясь взгляда свести со своего господина, но мельком всё равно поглядывая на странного даже по собственным меркам юношу. – к-кто знает, господин... мы пытались его лечить, но врачи говорили, что с его голосовыми связками всё в порядке. он, получается, просто не хочет говорить. – самый смелый из толпы получает в ответ на свои слова озадаченный взгляд. – он... он и с нами не разговаривает, вы не подумайте... – не хочешь разговаривать? – кир не дожидается, пока низший договорит. – а если я велю в эту же секунду забрать тебя с собой? скажи «да». молчание посчитаю отказом. – происходящее отчего-то рассматривается как подобие азартной игры. кир на подобное падок, глаза его горят радостью и предвкушением победы, но на лице раба лишь проявляется едва заметная усмешка. – что, нет? ну ладно. – кир усмехается в ответ. – не хочешь, скажем... выйти в свет? я сведу клеймо с твоей шеи. – губы лишь шире расползаются. что за живой яд сейчас готовится схватить его за шею? кир уже начинает чувствовать раздражение. – опять нет? ну ладно. тогда умрёшь. прямо сейчас. – никакой реакции. да что же это? – скажи «нет», ты же не хочешь сдохнуть раньше времени... – холодный тон цепью бьёт по металлическим прутьям клетки, создавая оглушительный звон, но парень напротив никак не реагирует. лишь спустя томительные две секунды пожимает плечами, глядя уже, судя по всему, обычно: безразлично и пусто, куда-то мимо всех. курсед ловит себя на мысли, что он сейчас как девочка, которую очень жёстко динамит возлюбленный, и подобное заставляет его поежиться.

***

время ужина! сегодня свинина. яркий вкус отлично раскрыт благодаря специям, а вино лишь добавляет удовольствия этому вечеру. мыслей много, все они летают по голове, словно птицы, трубя каждому прохожему об одном только парне, увиденном сегодня на ферме. кир впервые ловит себя на желании искренне подарить имя, а не доверить это дело слугам, дать одежду, привести в порядок и поставить рядом с собой. не потому, что швырнули родители ради лучшей жизни, а потому, что сам выбрал. словно нашёл что-то своё среди грязи. парень, должно быть, напуган такой резкой сменой обстановки с прохладного помещения фермерской клетки до тёплой, просторной комнаты, в которую его любезно привели и предоставили одежду, помыли в бане, а потом в этой же самой комнате, бритого, чистого и откровенно разморенного теплотой, заставили слушать бредни местного господина. – тебе повезло, что я тебя увидел. с этого момента будешь работать тут, в особняке. знаешь, мне очень давно не хватало такого создания, как ты! просто корчи злую морду, когда я прикажу, понял? сережа акумов. – кир глядит на парня, ниже него чуть ли не на голову, со спокойствием, но даже в этом слуги, пробывшие тут дольше месяца, заметят некоторые различия с собой: слишком мало господин хвалится, слишком чёткие приказы отдаёт, слишком красивую форму приказал изготовить, слишком быстро продвинул этого молчаливого ублюдка по карьерной лестнице! из поломоек сразу выполнять дела по замку: отнести, принести, посуду помыть, картину повесить. а «серёжа» новоиспечённый будто плюёт на всё, глядя в глаза карие с не присущей слугам колкой гордостью. все видят. и все видят, как кир этот взгляд терпит с довольной улыбкой, прежде чем аккуратно развернуться на каблуке, оставив на полу совсем не аккуратный чёрный след и медленно уйти. бросившиеся вслед девушки прикрывают дверь, оставляя новенького в одиночестве без какого либо страха или беспокойства за то, что он не найдёт себе занятия. жизнь в особняке сильно отличалась от того, к чему привык акумов. так курсед истолковывает этот недоумевающий взгляд, когда его заставляют есть вместе со всеми в столовой, облачают в собственную форму какие-то другие слуги, видимо, работающие тут давно, дедушки уже; как они же зачёсывают непослушные пряди назад, создавая подобие укладки, которую в ту же секунду серёжа портит с непривычки. но шок у курседова и остальных вызывает не растрёпанный, заспанный вид, не полностью равнодушный взгляд и даже не остатки зубной пасты на щеке: когда после зачитки дневных обязанностей абсолютно все, словно по команде, поклонились, он лишь развернулся и ушёл. как оказалось, выполнять поручения побежал, ведь найден он был в столовой, намывающим тарелки после сегодняшнего завтрака местной элиты. – сергей, если ты хочешь жить в особняке, то ты должен принять и уважать местные правила. – кир говорит нетерпеливо, раздражённо, выбивая слова из самого себя, и внутри всё закипает лишь сильнее, когда взгляд сталкивается с абсолютно равнодушным. я, мол, дела свои делал, что ты пристал? – поклониться обязан каждый. это знак уважения к тому, кто выше тебя по социальному статусу. взгляд чуть меняется. курсед назвал бы его вновь равнодушным, но небольшая тень проявила разницу: серёже ещё более плевать. он явно не против возвращения на ферму, но и здесь ему вполне нравится. вкусно кормят, спится хорошо, разве что, но дни до смерти всё равно приходится считать. с этого дня на сережино поведение никто внимания не обращал. все кланяются, а он уходит по делам. как заканчивает – читает книжки в своей комнате (положенные, впрочем, просто так; изначально – как деталь интерьера). курседов не особо уверен, что создание это вообще умеет читать, а не просто картинки смотрит, поэтому и подпитывает из чистого желания экспериментов подобную тягу к литературе: азбука, книжки по слогам для самых маленьких, даже собственный учитель, сказавший курседу два дня спустя, что учится акумов с безумной скоростью. и стоит только господину из дикой скуки заявиться в комнату сергея, так его сразу же встречают взглядом не недовольным, но явно недоумевающим. и вправду, что забыло главное лицо особняка в комнате обычного разнорабочего, если можно назвать так то, чем он вообще занимается? в один день кир приходит не просто так. серёжа с каждой неделью преображался что умственно, что внешне: тело перестало быть таким худощавым из-за достаточно хорошего питания, чем господина влекло сильнее, чем любые будящие его с утра красавицы.

пришло время небольших, но перемен.

– думаю, тебя пора повысить. – а на уже привычный взгляд курседов лишь расплывается в довольной улыбке. – хочу, чтобы ты был рядом со мной всегда, поэтому с этого дня будем обучать тебя владеть оружием. непонятно, что во глазах зелёных мелькает, нравится ему такое внимание или нет, но утвердительный кивок спустя едва ли четыре секунды вызывает в глубине души бурю эмоций. точно так же курсед расплывается, видя, как его, уже можно сказать, верный слуга, делает успехи. как в неакуратных размахах постепенно формируется стиль, как движения становятся легче и быстрее, смертоноснее, как чучела лишаются своих животов из сена раз за разом, как предводитель их маленького войска выражает искреннее восхищение в пользу юного таланта... даже близкий друг, миша, насмотревшись на успехи серёжи, нашёл себе на ферме бешеное чудо, прозвал максимом и занят теперь только им. курсед как-то впустил его на свою тренировочную площадку: одного кривого ствола какого-то низкого деревца хватило, чтобы разнести всё в щепки. и без того израненные пальцы оказались за пару минут изрезаны занозами, и михаил, ругаясь громко и активно жестикулируя, до самого выхода из особняка клялся максиму, что теперь за ними всюду будет следовать ещё и врач. а симпатия крепнет, растёт с безумной скоростью. курсед тратится на лёгкую броню, на новую форму каждый раз, как в голову взбредёт, сооружая в своей голове и на листе у дизайнера самое обтягивающее и откровенное. сергей такое не наденет, глянет пренебрежительно, мол, совсем уже головой поехал, но курседу хочется смотреть, как при каждом взмахе меча напрягаются неярко выраженные мышцы, как мастерски акумов одолевает толпу вооруженных рыцарей, имеющих лишь один жестокий приказ: ни в коем случае не жалеть и бить до тех пор, пока не умрёт; хотя курседов просил бы остановиться и кидал бы со своего балкона обещания о лучшей жизни, лишь бы от объекта симпатии остался хоть один целый кусочек. ещё пара месяцев проходит слишком быстро, и вот, они уже на официальной церемонии. для курседа самой настоящей честью становится объявлять акуму самым приближенным для себя слугой, телохранителем, и нравится глядеть в его странно блестящие благодарностью глаза.

кажется, терпеть он больше не может.

– в мою комнату. быстро. – шепчет тихо, чтобы никто не услышал, но в самой комнате ни в выражениях, ни в громкости себя не ограничивает. чужие губы плотно сжимаютя вокруг члена, язык ласкает у основания, серёжа чуть кряхтит с непривычки и старается заглотить глубже, плюя на просьбы остановиться и дать хотя бы отдышаться. сам хотел – получай, чего противишься? курседов ощущает эти слова на чужом языке особенно ярко, когда кончает. и взгляд у серёжи вновь живой такой, говорящий, и жмётся он близко-близко, с почти звериным желанием. у курседа едва хватает сил накрыть их обоих одеялом и позвать другую слугу, чтобы та в скорейшие сроки принесла в комнату смазку. акумов в миг становится ближе всех, кто когда либо был. родители, михаил, другие друзья, слуги, животные на ферме – всё это меркнет на фоне своенравного, гордого и бесстрашного сергея, теперь находящегося рядом почти всегда. иногда он отлучается, кивая, мол, я по своим делам, скоро вернусь, не скучай тут! а кир сидит и скучает всем назло, водит вилкой по керамической тарелке до мерзкого скрипа: только это способно сейчас развлечь его хоть как-то. раньше в подобные приступы пошёл бы и казнил слугу, но с появлением в близком окружении серёжи жизнь пошла другой дорогой. человечина на столе появлялась крайне редко, показательные казни прекратились, а сам курседов стал «мечтательным и слабым» как отметил его однажды михаил. много чем он сам отличается! но максим то с ним всегда, они, по информации их первых уст, даже спят вместе, чему кир несказанно завидует. у его серёжи есть свои дела. с его сережей даже не получается обозначить отношения, потому что в ответ он лишь смотрит с молчаливой, непонятной улыбкой. и настроение вновь катится вниз, меланхолия стучит по стеклу капельками дождя... он просыпается от едкого запаха гари, приставшего к носу так сильно, что охота кашлять. стены в собственной комнате уже начинают гореть, а распахнутая дверь выплевывает порцию едкого дыма. блять, что происходит? почему никто не разбудил его? почему не идёт эвакуация? совсем рядом падает горящая балка, прошибая камод. нужно бежать, спасаться своими силами, и кир будет. босыми ногами он бежит по горящему ковру, спотыкаясь о раскиданные стеклянные вазы и столы, терпит впивающиеся в стопы осколки, ищет в темноте выход, которого, кажется, больше нет. но надежду терять нельзя, хотя бы ради сергея, который точно сейчас жив. который ищет его, беспокоится... ...а вдруг пожар – его рук дело? вдруг ему плевать на то, вылезет ли его господин? нет. если бы хотел убить – убил бы. по лестнице вниз. прямо на ней, сверкающий открытым на всеобщее обозрение мозгом, в луже крови лежит его собственный повар и двое стражников. это не похоже на то, от чего он получал удовольствие, это не созданная им самим казнь, это хладнокровное убийство. картина вызывает тошноту, сознание мутнеет уже от этого, но он терпит. он должен выбраться из этого пожара живым, найти акумова, найти отца, прибыть к михаилу, ведь крыша собственного особняка уже обваливается, сражённая огнём. выход манит своей близостью, но бежит курседов не к закрытым дверям, а к разбитому совсем недалеко окну. сначала на улицу вылезает лишь голова, торчит снаружи в попытках отдышаться, а потом он сам, царапаясь об острые осколки и разрывая одежду, вываливается в розовый куст. шипы царапают вновь, хочется взвыть от боли, но интуиция заставляет заткнуться. особняк обтекают, словно ручьи, толпы рабов, вырвавшихся на свободу. они искренне радуются, подпрыгивают наравне со слугами в порванной, запачканной углем форме, с поварихами, его собственными охранниками, которые тащут на руках труп своего начальника. а во главе... а во главе серёжа. он ведёт их с самой настоящей улыбкой на поля, показывая, мол, тут вы будете в полной безопасности! это сделал он. он спровоцировал восстание. он разрушил жизнь курседа полностью, с ног на голову перевернул привычный быт. киру плевать будет, если прямо сейчас пришебет какой-нибудь очередной горящей балкой: дальше жить он не хочет, да и не сможет в одиночестве. делавшие всё за него слуги явно не станут возвращаться от большой любви, живое мясо уж подавно. они уходят дальше. уводят лошадей, грабят склады, оставляют особняк гореть. в голове пролетает ужасающая картина трупа на собственной парадной лестнице. возможно, сейчас его уже захватил огонь. крыша в столовую провалилась? а как там серёжина комната с его бесконечными книгами и подаренными нарядами? – выбрался всё-таки, сученыш. – кира резко хватают за затылок, вынуждая взвыть, и ставят на ноги, перводя его голос уже в открытый крик: стекло в стопы впивается с особой силой. – ничего, недолго тебе осталось. двое отлично откормленных мужчин, видимо, тогда, на ферме, от открытой ненависти их сдерживал лишь страх смерти, позорно тащат его из кустов вперёд, на красивую подъедную площадку. на круглой части земли ещё не успели соорудить скульптуру в виде семейного символа курседовых, но уже стояла небольшая каменная плита, на которую его и садят. курсед опускает голову автоматически, разглядывая зелёную траву недалеко от себя, плавясь от солнечной жары и от страха, плотно сковавшего всё тело. он ярко слышит, как над ним замахивается меч, тянет дрожащие руки к шее, словно пытаясь закрыться, чувствует текущие по носу вниз слёзы, слышит полные радости возгласы... вмиг сменившиеся на тихий, пробежавший одновременно с армией мурашек, ледяной шёпот. кир ощущает, как солнце над головой скрылось в тени, и с непривычки дёргается, когда чья-то рука падает в его подгоревшие (он сам не заметил!) волосы и гладит так нежно, как только умеет. курсед, к своему несчастью, узнаёт этот жест. не потому, что ранее его проделывали, а потому, что рука чуть подрагивает, а шумный, сопроводивший действие вздох, всегда вынуждал глядеть в лицо сразу, как был услышан. – ты серьёзно собираешься его пощадить из-за того, что вы дохуя сблизились? да тебе просто повезло! столько девушек и парней погибли из-за этого ублюдка, а ты готов его простить и собой забрать? – из толпы слышится возмущение за возмущением, и киру хочется лишь сильнее сжаться от ужаса, но что-то вынуждает поднять голову и взглянуть наверх. сергей стоит и протягивает ему свою руку. предлагает пойти вместе. зовёт с собой. предатель. это он выпустил живое мясо. он убил его повара. он сжёг особняк. он спровоцирует восстания на других территориях.

кир, но разве ты не сам виноват?

не с первого раза получается ухватиться за протянутую руку, но курседов это делает. на глаза попадают вмиг все те, кого он мучал долгие годы и перестал совсем недавно, потонув в непонятной любви к слуге. они злятся за все отнятые жизни. они вооружены и готовы напасть. они ненавидят его всей своей душой, на удивление существующей. курседу хочется рассмеяться, курседу хочется, чтобы его сейчас разбудила красивая девушка. но ему не хочется, чтобы парня, крепко сжимающего его руку сейчас, не существовало. кир вновь склоняет свою голову. ноги подгибаются, он падает в траву совсем без сил, не смея разжимать пальцы чужой руки. кажется, делает он это крайне болезненно, судя по шипению сверху, но это просто показатель того, что он не хочет потерять. вернее... вернее боится. до бегающих по орбите зрачков боится. голова вновь тянется вперед, спина сгибается, и он зависает в своём унизительном положении. ноги нещадно ноют, рука акумова настойчиво тянет наверх, но сидеть так кир не перестаёт. он склоняется перед теми, от кого требовал поклонения. просит помилования от тех, чьих родственников безжалостно убивал и не жалеет об этом до сих пор. он – лидер с рождения, образованный и ранее богатый человек, а не отброс общества, использующий мат на мате. он высший, они – низшие, и так было, есть и будет, сколько бы революций не устраивали несогласные. к его ногам ещё падут, но сейчас пал он из простого желания заглянуть в будущее, в котором все в нём нуждаются. – настолько сильно жить хочет, что сидит тут и унижается перед всеми. – в плечо прилетает ногой, но курсед терпит. потом ещё пара ударов. хватка на его собственной руке становится сильнее, и слух улавливает едва слышный стук пальцев о рукоятку меча. все желающие подраться вмиг отходят, и только тогда курседов вновь решается поднять взгляд. на него уже толком никто не смотрит, а неодобрительно свистит ещё меньшее количество людей. вереница бывших рабов ползёт куда-то в поля, туда, где можно построить собственную деревню и жить счастливо, по-новому, так, как им всегда хотелось. курсед оглядывается. сквозь леса пробираются и другие, заметные черные туманы, сливающиеся в огромные тучи. другие особняки тоже безжалостно сожжены, а их владельцы либо убиты, либо помилованы так же, как курсед. взгляд в такое одновременно родное и ненавистное лицо. акумов тянет курседова за собой, и он поднимается, несмотря на то, что ноги нещадно болят. «пойдём» – гласит преспокойный взгляд зелёных глаз. – «теперь мы на равных, и тут нам делать нечего».