За порогом студии

      — Данте, давно тебя не было! Куда запропастился, парень? Опять мутные разборки с чертями крутишь?       Наш Витька усмехался по-доброму, почти журил, считая, что в силу возраста ему можно. Но все равно делал это как-то осторожно, словно дразнил белого медведя куском рыбы. Одно неверное движение, и шутка обернется оплеухой по башке. Хотя Данте на сей раз переступил порог студии спокойно, с ленцой и вполне чистой ухмылкой, за которой не крылось подтекстов.       Он действительно не появлялся здесь больше трех недель, и я с удивлением для себя почувствовала радостное волнение от возможности вновь смотреть на его растрепанные темные патлы на макушке, на стильно выбритые виски, на всю подтянутую и жилистую фигуру, сейчас упрятанную в невнятную промокшую одежду.       — Не было и не было, — передернул плечами Данте и неспешно двинулся по кругу, оглядывая присутствующих, как зеков на перекличке. — Чертей не существует, ты в курсе? — бросил через плечо вдогонку.       Тему чертей Данте не любил. Как и особо шумные тусовки нашей дружеской компании в самостийной танцевальной студии, где мы собирались хорошо провести время. Он вообще не танцевал, я даже не видела, чтобы он хоть раз сделал условное движение ногами. Но иногда заглядывать сюда, трепаться со знакомыми и слушать музыку, под которую репетировали и отплясывали остальные, ему почему-то нравилось. Именно музыку. На само действо он и вовсе не смотрел. То с кем-то неторопливо болтал, облокотившись о высокую стойку для аппаратуры, то плюхался на пол у стены и сидел с прикрытыми глазами, отстукивая ритм пальцами по коленке вслед за мелодией.       Данте умел остро пошутить, колко съязвить и легко поддерживать любую беседу. Но оставался при этом неразгаданным, силуэтом в тени. Никто не знал, где он живет, чем именно занимается, как зарабатывает и что еще любит помимо музыки. Все, что было нам дозволено от него слышать, это редкие и пространные реплики о не всегда удачных «боях с отродьем». Витька считал Данте игроком в компьютерные баталии. Но наблюдая иногда за его неуклюжими движениями и болезненным шипением, мне начинало и вправду казаться, что Данте отнюдь не шутил. И хоть я с ним общалась время от времени все три месяца, я тоже плохо представляла, кто такой Данте там — за порогом студии. С кем он ведет свой бесконечный бой — с виртуальным противником на мониторе или же с самой жизнью?..       Но сегодня он удивил меня, едва закончил круг почета и скинул прямо в угол объемную толстовку, пропитанную стылой осенью, что вовсю бушевала промозглым дождем за окнами. Его неестественно лазурные и немного уставшие глаза требовательно уставились на меня, и вместо обычного приветствия взмахом узловатой ладони он поманил меня к себе, целенаправленно выйдя на центр зала. Натертый множеством ног паркет хрустко скрипнул под сырыми подошвами его ботинок.       — Белёк, потанцуешь со мной?       Этим странным прозвищем звал меня только он. Решил, что нормальное, хоть и редкое имя Беляна ему не по нутру, и сделал из меня новорожденного детеныша тюленя. А после запретил остальным ржать, единожды высказав увесистое, многослойное и литературно не цитируемое предупреждение всей честной компании. Так для друзей я осталась Беляной, но с языка Данте слетал исключительно этот снисходительно покровительственный «Белёк». Однако сегодняшний вопрос застал меня врасплох, и я отложила обратно на подоконник джемпер, который собиралась натянуть после репетиции на топ: в студии витала неприятная промозглость.       — А ты все-таки танцуешь? — не удержалась я от легкой иронии, не зная, как вообще реагировать на данное предложение.       Видимо, не только я зависла от неожиданного вопроса парня, ибо друзья умолкли как по щелчку аварийного выключения и уставились в пятнадцать пар глаз на нас двоих в ожидании если не фурора, то хотя бы хорошей словесной пикировки. Но Данте точно не был расположен к болтовне и, сделав знак рукой Витьке включить музыку, шагнул ко мне и с молчаливым вызовом протянул ладонь.       — Проверишь?       Вкрадчивая усмешка практически потонула в зазвучавшей композиции, которую наш хозяин студии с издевкой выбрал из самых романтических и медленных. Но я все услышала. И увидела в глазах Данте пугающий своей решительностью огонек. Я понятия не имела, с чего вдруг он вознамерился со мной именно танцевать перед застывшими в предвкушении зрителями, но ощущала себя даже не меховым и миленьким зверьком, а вкусным обедом для голодной касатки. Ну уж нет! Хочет танцевать, вот пусть и танцует!       — Не откажусь, — с долей недоверия ответила я, вкладывая свою ладонь в его все еще холодную с улицы руку. — Ты ведешь.       Последнее уточнения не требовало, в парных танцах партнер и так должен вести. Но очень хотелось распушить бельковый мех и сбить его со столь самоуверенных и прямых рельсов. Впрочем, получилось бледно, ибо в следующий миг Данте одним слитным движением притянул меня к себе и обхватил второй ладонью за бедра, начиная на удивление вполне знакомые и привычные движения немного вольной, но все же внятной кизомбы, которую я хорошо знала по репетициям. Черт, а я всегда думала, ему до фонаря любые наши танцы! И на тебе! Танцует! Реально ведет! Заставляет подчиниться и резковатым для этого стиля движениям, и слишком уж не партнерским рукам, удерживавшим меня приросшей к его впервые находящемуся так близко телу и выпускавшим лишь для кратких разворотов.       Мы никогда не обнимались, даже в рамках дружеских приветствий. Данте упорно сторонился любых вторжений в личное пространство, максимум — сдержанно пожимал руки ребятам и хлопал кого-то по плечу. Самая бойкая Маринка пыталась было обратить на себя внимание, вполне ожидаемо заинтересовавшись таинственным, статным парнем, взбудоражившим любопытство и фантазию почти всех наших девочек. Но любые ее заходы с проникновенными касаниями как бы невзначай быстро схлопнулись подобно моллюску в раковине, почуявшему опасность. Данте умел посмотреть так, что леденящий холод драл спину.       И вот теперь он же — танцует со мной кизомбу, где тела следуют друг за другом, сливаются в поток чувственности и страсти, о которых и есть сам этот танец!       Поначалу я опешила от невообразимых метаморфоз и первые пару минут откровенно пасовала, чем привела Данте в блаженный восторг. Он и так-то прижимал меня слишком вдумчиво и осмысленно, наслаждаясь не столько движениями, сколько тактильными ощущениями. А теперь и вовсе расплылся в кривоватой ухмылке и замычал сытым котом, выпускающим когти на пике балдежа. Но все-таки опыта у меня побольше, и я быстро подключилась к ритму и подхватила свою женственную партию.       Я думала, это даст мне фору, хоть никакого соперничества я не планировала. Но едва я по-настоящему вовлеклась в нашу нежданную импровизацию, меня охватило неподдельное волнение и непонимание того, что между нами происходит. Ибо это все меньше походило на простой танец.       Данте. Он появился на пороге студии под конец лета. Зашел вслед за главным танцором Витькой, который представил его коротко: «Это мой друг Данте. Теперь он с нами». Кто, откуда, как — обсуждать не полагалось. Друг, значит, и для всех друг. Ведь в нашу частную студию приходили исключительно свои. Я полагала, в силу природного обаяния и умения привнести за собой незримый шлейф чего-то позитивного и таинственного Данте быстро станет душой нашей компании и наверняка не откажется от тут же оживившегося женского внимания. Но он не торопился ни распахивать душу, ни подпускать к себе кого-либо. Поэтому когда он впервые подсел ко мне на скамейку после репетиции и о чем-то спросил, я слегка удивилась. Мы перекинулись парой шуток. А потом еще. А потом я поняла, что с ним на самом деле комфортно и приятно. Даже не зная о нем толком ничего.       Иногда он мог внезапно возникнуть за плечом, пока я отдыхала между танцами, и бросить вдумчивое: «Этот ритм ударных вообще не подходит к мелодии. Кто сделал такую уродскую аранжировку? Что скажешь, Белёк? Не коробит?» И мы со смешками и улыбками обсуждали музыкальные жанры. А порой за весь вечер я слышала от него и вовсе короткое: «Осень хороша в этом году. Люблю гадкий ливень». После чего он тепло подмигивал мне и скрывался за дверью подобно сгинувшему призраку, нахлобучив на встрепанную голову капюшон какой-нибудь ветровки или толстовки. И всякий раз было непонятно, почему он все это говорит мне? Чего ждет в ответ? Почему ничего о себе не рассказывает? А потом внезапно исчезает, никогда не спрашивая, появлюсь ли я на следующей репетиции через неделю.       Я невольно наблюдала за Данте в студии все три месяца, и мне начало казаться, что не знать о нем почти ничего — это нормально. Я привыкла к этому, как привыкает человек к слепоте на один глаз. То немногое увиденное и услышанное неплохо складывалось в цельный и законченный образ. Данте дорожил своим укрытым ото всех внутренним миром. Он был честен и бесцеремонен до зубовного скрежета, порой выдавая с ироничной усмешкой в лицо самые оглушающие факты, которые окатывали подобно опрокинутому ведру наколотого льда. И он, черт его побери, прекрасно замечал то внимание, что тянулось в его сторону от девочек стройным рядом послушных мотыльков, летящих к уличному фонарю.       И мое внимание тоже замечал, как пить дать! Сколько раз я видела на его лице сперва заинтригованное удивление после какой-нибудь моей реплики, а потом самодовольную белозубую улыбку, с которой он становился похож на лучшие работы Микеланджело. Впрочем, ангельский облик удерживался ненадолго: миг, щелчок, вспышка, и демонические угольки начинали мерцать в его лазурных глазах, утаивая какие-то темные и запретные мысли, в которые никому и никогда лучше не нырять.       И вот я танцевала с Данте самый чувственный и проникновенный танец, уже ничего не стесняясь и не скрывая того, что мне это нравится! Что и он мне нравится до трепета в кончиках пальцев, до сбившегося больше нужного дыхания, до уверенно перехваченной и потеплевшей мужской ладони, до смелого движения бедрами в ответ на его тягучий поворот, до прямого взгляда глаза в глаза: мой серый дождь и его дьявольская лазурь.       Под конец композиции Данте внезапно притянул меня ближе, замирая единым целым, чуть покачивая меня на последних тактах, и приник лбом к моему лбу. Мир студии хлопком замкнулся на этой взрывной близости, на его терпком жаре, на вызывающе размеренном дыхании и пронзающим насквозь взгляде, который запускал в голову и тело длинные и настойчивые щупальца и рыскал там в поисках каких-то ответов.       — Белёк, согласна танцевать со мной и дальше? — внезапно хрипло пробормотал Данте, и эти тихие слова, предназначенные лишь мне, практически оглушили. — Все, что станцуется.       Банальный вопрос заставил задохнуться на вдохе. Он спрашивал вовсе не о танцах. И мы оба это понимали. Я сглотнула, полностью останавливаясь и не в силах оторваться от его затягивающих радужек.       — Даже для экспромта мало знать движения, — так же тихо отозвалась я. — Нужно еще доверять партнеру. Но согласен ли ты довериться?       Я была абсолютно серьезна и ждала ответа с напряженным трепетом. Но грянувшие аплодисменты зрителей и их улюлюканье вынудили с досадой скривиться. Как не вовремя! Или разговор этот не вовремя! Данте сейчас привычно усмехнется, отстранится и отшутится, в сотый раз поднимая разводные мосты и очерчивая вокруг себя красную линию. К чему тогда вообще задавать мне этот вопрос? К чему затевать неуместные танцы?       Как в замедленной съемке я пристально наблюдала за Данте. Он выпустил меня из объятий, сделал шаг назад — так, что я теперь видела его лицо, расправленные плечи, расслабленно опущенные руки. На периферии сознание ухватывало удивленные вопросы нашей компании, комплименты, восторженные реплики. Кажется, Витька подошел и одобрительно похлопал Данте по спине. Но я настороженно ждала, готовая развернуться и возвратиться к тем рубежам, что были давно установлены между нами. К тому мимолетному общению, которое складывалось в стенах этой студии и никогда не выходило за ее порог.       Но Данте внезапно задумчиво хмыкнул и, пожав плечами, просто ответил:       — Согласен. Иначе к чему я стою здесь?       Взгляд, полный дьявольских угольков, указал на центр танцпола, где мы оба все еще находились. И понимание его слов налетело порывом ветра, внезапным озарением, немым изумлением. Это и была его самая яркая и смелая откровенность — редкая, ценная, подаренная мне. И я невольно улыбнулась — то ли с облегчением, то ли с невесть откуда хлынувшей безотчетной радостью. Через мгновение друзья настойчиво вовлекли меня в неотвратимое обсуждение нашего фееричного танца, но я успела увидеть, как Данте подмигнул мне и отошел в угол поднять валявшуюся там толстовку.       Я думала, он сразу же уйдет, оградив себя от въедливых вопросов и ненужного внимания, которого всегда избегал. Но он дождался, пока я оденусь и распрощаюсь с друзьями. И переступал порог студии вместе со мной — не касаясь, не заговаривая, но четко дав понять, что теперь все меж нами изменилось.       Вечерняя улица встретила промозглым ветром с остатками мороси и шумным перекрестком со спешащими машинами и прохожими. Я не знала, куда дальше идти. Куда мы могли идти с Данте. До автобусной остановки, чтобы разъехаться в разные стороны? До уютного кафе, чтобы вместе попить горячего чаю? До моего дома? До его?.. Но он, пихнув руки в карманы, тепло подтолкнул меня плечом и с усмешкой пробормотал:       — Люблю гадкий дождь. Но он закончился. Пойдем, Белёк, прогуляемся. Покажу тебе немного свой не самый красивый мир. И если после такого ты все еще будешь согласна со мной танцевать, я, пожалуй, офигею. Или обрадуюсь?.. Или это одно и то же?..       Путанные, странные слова лились хриплым потоком, но уверенная жилистая рука тепло легла на мое плечо, обозначая точку, якорь, утверждение. Мы неторопливо побрели по одной из улиц в непонятном мне направлении, но я чувствовала себя необъяснимо спокойно и взволнованно одновременно. Легкая дрожь заставила плотнее укутаться в куртку, и пальцы в ответ сильнее сжались на моем плече, привлекая к теплому и статному боку. Наши шаги вошли в единый ритм, и я безотчетно улыбнулась, размышляя о том, что мир Данте за порогом студии меня ни за что не отпугнет. Его мир и есть он сам. А там — как станцуется.