On the Origin of Species

Как ни странно, но остаться одной в постапокалипсисе – та еще проблема. Тотальное одиночество, даже потерянность по-прежнему неотъемлемая часть их общего рациона, скудеющего с каждым днем, однако физическое присутствие других людей вызывает в Лэйн раздражение, схожее с чесоткой.  Они постоянно держат друг друга на прицеле. Кира присматривает за ней, Анна присматривает за Кирой, Дмитрий присматривает за ними обеими, в то время как Грег пялится ему в спину, пряча за лучезарной улыбкой подозрительный прищур. Из атмосферы взаимного контроля выбиваются бессмертные, чье отрешенное всеведение делает их практически слепыми.  Они смотрят.  Они не видят.  Может быть, именно поэтому Лэйн поначалу так легко рядом с Каином, чье присутствие одинаково нервирует всех членов отряда, но удивительным образом успокаивает ее саму. От него исходит сила, не присущая ни ангелам, ни демонам, но даже ее едва различимое гудение превращается в белый шум, когда Лэйн забирается под расправленное крыло, бесцеремонно воруя чужое тепло для нужд своего смертного тела.   Каин смотрит на нее с истинно бессмертным снисхождением.  Каин не видит ее. Не ищет. И от этого Лэйн становится проще дышать, точно спрятавшись ото всех за крылом, за стеклом опустевших глаз, она может наконец-то побыть в полном одиночестве, нужном, необходимом, как воздух. Вдох. Выдох.  Вдох. Выдох. Бессмертные тоже дышат, это видно по движению их плеч, по вздыманию и опаданию грудной клетки, по теплому веянию их дыхания. Нужно ли это бессмертным на самом деле? Что приводит в движение их легкие? Какие процессы протекают в альвеолах? Как происходит насыщение крови кислородом, какие функции выполняют клетки, принадлежащие бессмертным, если в их делении нет никакого смысла? Лэйн не знает ответов на эти вопросы, ни на один из них, но все равно считает вдохи и выдохи, вслушивается в ритм чужого дыхания, смотрит в идеальное лицо, искусно выточенную мраморную маску с прорезями прозрачно-голубых глаз и чувствует, как со дна опустошенной души поднимается глухое раздражение.  Бессмертные безупречны.  Бессмертные… стерильны.  Почему-то от этой мысли ей хочется ударить Каина под дых.  Она возится, пытаясь устроиться поудобнее, кажется, приминает крыло. Каину больно – это мимолетная боль, – он морщится, – это мимолетная гримаса, – а после вновь становится самим собой, скульптурой, изваянием, насмешливо-равнодушным, как те каменные ангелы, которых человечество прежде оставляло на кладбищах, чтобы они наблюдали покой мертвецов.  Кто бы мог подумать, что ангелам предначертано наблюдать их агонию.  – Ты можешь сесть спокойно и не шевелиться? – спрашивает он неожиданно, вырывая ее из размышлений и борьбы за собственный недолгий комфорт. В его голосе нет раздражения – это не упрек, – и нет нарочитой доброжелательности – это не дружеская попытка сообщить о собственном неудобстве. Вместо этого в голосе Каина звучит сдержанное любопытство, будто он и впрямь не уверен, насколько такое состояние свойственно людям.  Его любопытство это трещинка, шероховатость на поверхности полированного мрамора бессмертной сущности, сквозь которую навстречу ей проглядывает нечто иное, сугубо человеческое – или по-настоящему божественное?  Бессмертные равнодушны: они смотрят, но не видят.  Каин смотрит. Каин пытается понять. Каин пытается найти. И это становится опасным.  Это становится опасным в тот момент, когда он прикасается к ней на крыше: подушечки его пальцев оставляют ожоги на ее коже, голубые глаза светлеют еще больше, тихо мерцают отблесками медицинской стали. Его руки изучают ее тело, его взгляд препарирует ту, кого Лэйн уже научилась считать собой, и весь этот процесс настолько лишен эротики, что ей становится неловко от собственного возбуждения, но даже его Каин воспринимает с хладнокровным интересом.  “Он не человек”, – напоминает себе Лэйн, спускаясь к отряду, на ходу застегивая куртку и поправляя сползший свитер.  “Бессмертным все равно, какие пороки нас сжигают”, – говорит она почти вслух и понимает, что лжет.  Каину не все равно.  Каину интересно, но он не готов к тому, что этот интерес взаимен, как не может препаратор быть готов, что распластанная на столе лягушка вдруг заинтересуется им самим.  Лэйн не нравится ощущать себя лягушкой. Лэйн хочется самой взять в руки скальпель, сжать его, ощутить в ладони холодную тяжесть, пробежаться пальцами по ребристой поверхности, прижать лезвие к чужой груди и убедиться наконец, что кожа на ней – не мрамор, а всего лишь кожа, мягкая и податливая.  Вместо этого Лэйн сжимает в ладони карандаш и с остервенением вгрызается в Книгу Апокалипсиса.   Вместо этого она с остервенением впивается в его шею, сминая ткань водолазки на спине, рядом с крыльями, проводит губами по струне натянутой мышцы, от впадины за ухом до открывшейся ключицы, пробует ее зубами за неимением скальпеля и слышит тихий ангельский смех.  – Ты сердишься на меня, Лэйн? Она сердится. Ей хочется укусить его всерьез, надорвать оболочку, забраться в чужое нутро – телом, духом, – но все что она может: это беспомощно шарить руками по сильному атлетическому телу, пересчитывать арки ребер, впадины позвонков, гребни подвздошных косточек, и раз за разом убеждаться в их безукоризненной анатомической правильности. Будто наглядное пособие трогает, ей-богу! Она царапает Каина, оставляет отметины ногтей, красные линии и лунки, но они зарастают прежде, чем появляются новые, будто в насмешку над ее попыткой испортить божественное творение. От него пахнет свечным воском, ладаном и мокрым пером. От него едва ли пахнет потом и почти не пахнет мускусом, но Лэйн знает, что должно, потому что он живой, потому он бессмертен, но жив-жив-жив, об этом говорит тепло его гладкой кожи, сильные удары сердца, что толкается в ладони, дыхание, черт возьми!  Бессмертным клеткам нет смысла делиться, но его – делятся. Мраморному изваянию нет дела до лобзающих его губ, но ему – есть, Лэйн знает это, чувствует, и хочет доказать, нащупать скол, расковырять, выцарапать то, что спрятано под ангельской оболочкой и бросить ему в лицо: вот, смотри, не отворачивайся!  Каин не отворачивается. Он смотрит на нее все с тем же проклятым любопытством и, что гораздо хуже, он, кажется, видит ее, ту Лэйн, которая никуда не исчезала, которая спряталась где-то внутри, затаилась, страшась вновь что-то почувствовать.  Вновь ощутить себя живой.  Быть живым – значит быть уязвимым.   Может, именно поэтому ей так отчаянно хочется доказать себе, что Каин действительно живое существо?  Она не знает. Она не хочет об этом думать. Вместо этого Лэйн берет его лицо в ладони – он ухмыляется, и ею вновь овладевает желание дать ему под дых, – и прижимается губами к губам, со злостью, с силой, до стука зубов. Каин соглашается на поцелуй так легко, будто это для него ничего не значит. Каин соглашается на поцелуй так легко, будто это для него значит всё.