Одинокий, очень одинокий

      О боже, нет.       Барбара рухнула на колени, сложив руки в молитвенном жесте, и принялась нашептывать молитвы. По ее щекам бежали тонкие ручейки слез, смывая брызги крови, и капали на белые манжеты, оставляя бурые разводы.       — Боги Селестии и милостивый Барбатос, упокой… упокойте…       Дилюк слушал ее вполуха, не сводя немигающего взгляда с бездыханного тела на грязной земле. Оторванный рукав, вымазанный в грязи и крови; когда-то белая перчатка без указательного и большого пальцев; мундир, порванный вдоль золотых пуговиц и открывающий вид на раскуроченную грудь с торчащими ребрами, кое-где переломанными. В последнее мгновение жизни Джинн смотрела ему в глаза, широко раскрыв рот, но так и не смогла сомкнуть век.       Никто не решался подойти ближе. Отряд во главе с Джинн был полностью перебит меньше чем за полчаса, и теперь вокруг лежали растерзанные тела, на чьих лицах застыли маски ужаса и боли. Барбара, должная лечить раненых, не могла сделать ничего для мертвых — кроме заупокойных песнопений.       И сейчас, сидя на коленях в луже крови, она прижимала руки к груди и тихо пела трясущимся голосом, ломаясь на каждой второй ноте из-за подступающих слез и тошноты. Как и Дилюк, смотрела она на Джинн, неотрывно и пристально, как будто покореженная мелодия смогла бы собрать кости воедино и заставить раздавленное сердце вновь биться.       — Мастер Дилюк! — рыцарь, пришедший вместе с подмогой, махнул ему в сторону, туда, где тел было больше всего.       Дилюк тяжело ступал по земле, волоча за собой меч. Лезвие распарывало размякшую от крови землю, оставляя грубые рваные борозды, и тонкие алые струйки наполняли их. Кровь больше не впитывалась в почву.       Нагроможденные друг на друга трупы заставляли неметь руки. Дилюк всех их знал — видел рядом с Джинн, в штаб-квартире, на патрулировании. Чед, отец двух дочерей и заправской пьяница, но честный рыцарь; разведчик Стью, любимец Спрингвейла, подкармливающий маленьких детей сладостями; Мэтью, сплетник и болтун, но отважный лучник, — знакомые лица выхватывались из общей картины внезапно и больно. Все как один погибли с широко распахнутыми глазами и застывшими в немом крике губами. Рыцарь указал на Стью: в груде тел, зажатый между Стью и совсем молодым парнишкой-оруженосцем, оказался меч — не простой меч рыцарей Ордо Фавониус, а именной одноручный клинок с подписью «Альберих». Перед глазами резко потемнело.       — Разгрести, — прохрипел Дилюк, тяжело опираясь на меч. Рыцари засуетились, оттаскивая тела в стороны и раскладывая рядом друг с другом. Дилюк тщательно вглядывался в лица, шок от узнавания и ужаса не давал ему отвернуться. Оторванные руки и пальцы, открытые переломы и пробитая грудь, сломанные ноги — ни один рыцарь не умер без серьезных повреждений.       Но среди трупов не было владельца именного меча. Тихая молитва Барбары прервалась, перешла в рыдания: монахиня подползла к телу сестру, волоча за собой окровавленные ноги, и склонилась над ним. Мокрыми от слез и крови руками она утирала лицо Джинн, но грязь только сильнее размазывалась по нему, неживому и бледному.       Закрыв глаза сестры, Барбара положила ее голову себе на колени и, склонившись, замерла. Замер и Дилюк, когда увидел когда-то белую накидку, намотанную на торчащий из земли меч поодаль от поля битвы. Она покачивалась на слабом ветру, как надгробие или опаленный флаг проигравшей страны, и не сулила ничего хорошего.       Ноги не слушались. Дилюк знал, что найдет в той стороне, но не мог заставить себя сделать и шагу, как будто надежда, теплящаяся еще в груди, погаснет, стоит только подойти ближе. Как будто надежда могла бы что-то исправить в их случае. Не нужно было быть наделенным шестым чувством, чтобы понять: не выжил никто.       Больше никто не говорил. Растерянные рыцари бледными тенями ходили между изуродованными трупами и бестолково перекладывали оружие павших с места на место, как будто забывали, что только что перенесли его.       Усилием воли Дилюк смог сдвинуться с места и побрел к накидке. Усталость целого мира разом опустилась на его плечи — и он шел, сгорбленный и постаревший на десять лет, хотя мыслями был далеко-далеко в прошлом. Там, где умер его отец на такой же запыленной дороге, недалеко от Спрингвейла.       В тот день шел дождь, смывший следы крови, и в темноте казалось, что Крепус Рагнвиндр крепко спит: его лицо было тронуто легкой печалью. Возможно, ему было жаль, что он оставил молодых сыновей.       Один из которых лежал перед вторым, широко раскинув изрезанные руки и глядя в небеса. Меч, воткнутый над его головой, действительно оказался надгробием, единственным в таком отдалении. Рядом больше не было ни тел, ни следов крови, ни оружия — даже стрел не было.       А небо было серым, — некстати пронеслось в голове у Дилюка. Таким оно выглядело в остекленевших глазах капитана кавалерии, вопрошающе глядящих в облака. Как будто божественное провидение, судьба, маги, молитвы — что угодно — могло бы их спасти, но не спасло, потому что не захотело.       Дилюк опустился на колени рядом с бездыханным телом и взял окоченевшие ладони в свои руки. Рядом валялась разбитая ледяная пташка — такую он посылал, когда нужна была подмога. Но закончить создание так и не удалось — четкий разрез оборвал сухожилия и лишил магии, почти обрубив кисти. Второй удар пришелся на горло — будто тонкое, узкое лезвие на большой скорости влетело в него.       Может, все было и наоборот, крутилось в мыслях. Может, закричать он не смог из-за раны и попытался создать птицу, но был лишен и этой возможности. А может… может, кричать было уже некому, он оставался один и рассчитывал только на подмогу.       — Он умер первым, — заключил Дилюк, целуя негнущиеся пальцы и складывая руки на груди покойника. Умер в отдалении, не успев предупредить отряд, и был лишен малейшей возможности помочь соратникам. Ладонь накрыла глаза капитана кавалерии, закрывая их, и Дилюк поднялся на ноги, отталкиваясь от меча.       — Грузите тела в повозки, — отдал он приказ, последний раз бросив взгляд на труп. А затем, резко повернувшись на каблуках, пошел прочь.       При жизни лицо капитана кавалерии Кэйи Альбериха было нахальным и дерзким, будто он бросал судьбе вызов каждым своим вздохом, но сейчас, глядя сверху вниз, Дилюк видел тоску, ту же самую, что на лице его отца.       Они оставили его позади, бросив жить на белом свете в одиночестве. Отныне и навсегда он будет один.       Одинокий Дилюк Рагнвиндр.       Очень одинокий.

22.08.2024