Про солнце, летние каникулы и, конечно, Христа

rhett & link — the song that doesn't go anywhere *** Придя в трапезную на обед, слушатели Духовной семинарии над блюдом с яблоками увидели плакат: "Бери только одно яблоко. Бог следит за тобой". На другом конце стола стоял большой поднос с печеньем, над которым кто-то прикрепил записку: "Бери печенья, сколько хошь, пока Господь следит за яблоками". — мой друг Форд *** Когда тебе семнадцать, ты думаешь, что можешь изменить мир и переубеждаешь каждого встречного атеиста в том, что Создатель существует (а если собеседник в него не поверит, то провалится в Ад). Когда тебе уже двадцать восемь, ты смертельно устал. Тебе только б поскорее получить копейки с зарплаты и закончить этот дебильный "крестовый поход". Только б поскорее вернуться домой, в тепло, к семье. Ситуацию облегчает лишь тот факт, что рядом с ним всегда есть маленькая частичка его дома. Ну... как, маленькая. Двухметровая. В коротком ежике волос Ретта рыжее солнце запуталось и отблески кинуло на зеленые радужки глаз. "шотландец, блин, недоделанный", вот, что думает Линк, глянув на него вскользь и закрывая дверь в классную комнату ногой. — Ретт, хочешь яблочко? Лови, — вот, что он произносит вслух. Яблоко летит с одного конца кабинета в другой и с глухим звуком стукается о плечо МакЛафлина. Он, не поднимая головы от гитары, флегматично хмыкает: — Эй. — Сам виноват, что не поймал. Я же предупредил, — Линк жмет плечами и вперевалочку направляется к нему. Передвижению мешает огромный телеящик, который он держит подмышкой и который он изо всех сил старается не уронить на пол. — А если б в гитару прилетело? Ты ж слепой старикашка. — Эй! С прицелом у меня все в порядке! А гитару твою давно пора сменить, знаешь ли, — Линк обиженно вскидывается. Обиженно еще и потому, что он прекрасно знает про ухудшение свое зрения. Да, ему уже нужны очки. Да, он не собирается их покупать и уж тем более носить в ближайшие пятьдесят лет. Стыдно признаться: он даже плакал, когда получил от офтальмолога свой первый рецепт. Ретт про его загоны знает и потому поддевает его по этому поводу каждые пять секунд. Даром, что лучший друг. Чужому человеку Линк бы такое не простил. Впрочем, еще одна привилегия Ретта заключается в том, что он умеет извиняться. — Лан, прости, грубо вышло, — Ретт наконец поднимает голову и свистит пораженно. — Какой ты выдумал умный способ носить тяжести, Нил. — Не учи ученого, МакЛафлин, — пыхтит ему в ответ Линк в слабой попытке поддразнить. — У тебя вообще спина больная, сиди молчи. Ретт округляет глаза и вжикает по рту пальцами, как бы застегивая на губах молнию. Линк маленько улыбается с пантомимы и грохает телик на нужную табуретку возле классной доски. Завхозщица школы дала им ключ от сия кабинета. Ключ был весь ржавый и потресканный, Линку даже держать его было противно. Телик тоже со здешнего склада достали, совсем доисторический, но уж какой есть. И еще им дали всего полчаса времени, чтобы подготовиться к их "уроку" ознакомления школьников с христианством. Воздух здесь сухой и спертый, дышать трудно. И это еще тридцать микро-человечков сюда не набежало. Линк даже боится заранее представлять, каково здесь будет петь. Ретт распаковывает из чехла гитару и бренчит на ней что-то несвязанное, чему Линк, впрочем, с удовольствием подпевает с помощью мычания и выдуманной тарабанщины. Параллельно вместе с этим он пытается разобраться с телевизором. — Я инженер, а не электрик, в конце-то концов, — не сдержавшись, ругается он. Ретт останавливает гитарный перебор. Оглядывается на него через плечо и сочувствующе качает головой. — Здешняя техника реально на грани фантастики. Ща я тоже че-нить покручу, давай сюда. Линк отдает ему "почетное" место настраивателя телевизоров и сам присаживается на учительский стол. Всю жизнь хотелось так сделать, и вот, наконец! — Что будем сегодня смотреть? Предлагаю Гарри Поттера, — доносится голос из-за теле-махины. Когда они закончат со школой и теликом несчастным, они пойдут по стандартной схеме: поужинают фастфудом, завалятся в гостиницу и будут полночи смотреть какой-то случайный фильм с соседних кроватей. Привычно и скучно, но — надежно и успокаивающе. Такова их нынешняя рутина. А ведь они даже не могут позволить себе два отдельных гостиничных номера! Кто они вообще такие, чтобы разбрасываться деньгами? Когда у вас на все лето с собой всего лишь один фургончик, одна гитара, несколько комедийных кассет и пара сотен зеленых бумажек, выбирать себе уют получше не особо есть возможность. — Еще бы ты своего любимого не предложил. Нил дрыгает ногой, пробегается пальцами по струнам лежащей рядом гитары, за что сразу получает вопросительный взгляд Ретта. Но не осуждающий, нет, ни в коем случае. Внутренности греет понимание: ему доверяют. Линк знает, что Ретт знает, что Линк относится к гитаре Ретта едва ли не с большим благоговением, чем он сам, и вечно может язвить по поводу нее, но никогда не причинит ей ущерб всерьез. — Лан, Линк, — примирительно вздыхает Ретт. Вечно он такой, всегда первый на компромиссы идет. Людской ублажатель. — А ты чего хочешь? — Да нет, давай Поттера. Надо же нам узнать, чем кончится вся та дрянь! И я уже соскучился по василиску. Он, вечно неусидчивый на одном месте, спрыгивает со стола и подбегает к Ретту. — А чего тогда выпендриваешься? — Ретт вопросительно вскидывает кверху грозные брови. — Дразнюсь, — признается тот. — Ах так! — обиженно восклицает Ретт. Линк несколько теряется и уже хочет переспросить, правда ли он обиделся и что ему нужно сделать, чтобы загладить свою вину. Ругаться с Реттом в его сегодняшние планы не входило. Но иногда это происходит случайно; иногда Линк не может понять, из-за чего конкретно на него обижаются. Однако все становится хорошо, когда Линк замечает поддрагивающие в сдерживаемой улыбке губы Ретта. А потом тот делает то, что окончательно развеевает все тревожные сомнения. — Авада кедавра! Защищайтесь, сэр Нил! — очень неудачно имитируя британский акцент, Ретт направляет на него кусок мела. Он розового цвета и длинный, новехонький. Выглядит нелепо. Линк с радостью принимает игру. Ему хоть палку брось — он тут же кинется. Он выхватывает ручку из кружки на учительском столе и яростно машет ею перед собой. — Малыш, мы еще посмотрим, кто кого! Они забывают о первоначальной идее колдовства и волшебных палочек. Их "оружие" скрещивается на манер шпаг, и мел от давления слегка крошится, а потом его кончик и вовсе отлетает куда-то в угол. Ретт смеется так, как он смеется всегда: тихо фыркая, склоняя к груди голову и не давая Линку увидеть его глаза. Уютно. Когда они заканчивают гоготать, начинается второй акт хаоса: Ретт в отместку за сломанный мел гоняет его по всему кабинету между партами, Линк улепетывает и не глядя еще раз отправляет в него яблоко. Оно, к сожалению, не долетает, запав за какой-то стул. Серьезность и смешные глупости часто идут рука об руку. В процессе скучного и строгого тура по городам южных штатов можно запросто ебнуться, но, слава Богу, у них есть они сами и их дурные ребяческие мозги. Они не позволят друг другу ебнуться. Линк не может придумать никакого другого человека, кому он смог бы доверить ответственность и за "крестовый поход", и за свое личное чувство спокойствия. Чувство счастья вряд ли в принципе когда-либо достижимо, а если и достижимо, то длится катастрофически недолго. Спокойствие и комфорт, отсутствие тревоги — то, чем больше всего в жизни дорожит Линк. Хотя для человека такой породы он периодически делает совершенно хаотичные вещи. Например, вместе с лучшим другом увольняется с работы инженером и вместе с ним же катается по всей стране в качестве эдаких комедийных проповедников. Оправдывает их только то, что они следуют за мечтой. Вдоволь набегавшись, запыхавшись и успокоившись, они возвращаются к настройке телевизора и гитары. Подтаскивают по обе стороны от телика по стулу. Постепенно класс наводняет ребятня, школьники лет девяти; их учительница (у нее на затылке смешной пучок. Кристи вечно ходит с похожим) в последний раз окидывает дитенышей строгим взглядом. — Ведите себя хорошо и не мешайте нашим гостям провести для вас замечательное собрание. Дети вразнобой кивают. Кто-то с задних парт свистит, но сидящие рядом одноклассники быстро затыкают его хлопком по спине. Линк, потирая вдруг вспотевшие ладони друг о друга, переглядывается с Реттом и начинает речь со всем торжеством, на которое только способен: — Здравствуйте, друзья! Им отвечает хор незаинтересованных голосов. После краткого вступления они включают детям свой крошечный юмористический скетч. Это как раз тот видосик, который обычно больше всего заходит подрастающему поколению, как они уже успели выяснить за прошлые свои туры. Этот раз тоже не становится исключением. Парочку раз по классу пролетают смешки, из-за которых Линк невольно улыбается, гордый собой. Ничего, связанного с религией, в видео нет: только глупенькая песенка и пару шуток. Хотя начальство периодически и требует от них "повышения градуса" и большего внедрения религии в их комедию. Но они считают такие указания вздором. Даже безвкусицей в мире шуток. Им никогда не хотелось становиться полноценными "христианскими" комиками, это даже звучит как-то глупо и совсем неуважительно. Они никогда не прекращали мечтать о большем. Всю свою жизнь они были вместе — и всю свою жизнь они рассуждали "а что, если?". В юности у них была музыкальная группа — и они мечтали... нет, даже планировали, как будут собирать стадионы. Это было не шуточным разгоном, это было Серьезно. В похожем духе они мечтали, когда только вступили в миссионерские ряды: не конкретно про стадионы, конечно, но близко к тому. И сейчас их непримиримая приверженность мечтам не угасла. Сейчас они пытаются пойти дальше "христианского" юмора. Они не преподают детям учение о Иисусе Христе с самого начала, они дают им похожие темы и идеи для размышления, для постепенного самостоятельного прихода к мыслям о Боге. Это, можно сказать, даже новаторство. Это многих бесит. Слава Богу, начальство каждый раз вздыхает, но дает добро. Ретт недавно высказывал опасение, что предоставление им излишней незаслуженной свободы выбора и действий до добра не доведет. Ретт вообще много каких мыслей высказывает. На прошлой неделе он, жуя наггетсы на ужин в Техассе, задумчиво изрек: — А что, если мы произошли от макак, а не от Адама с Евой? Линк засчитал его вопрос за глупый и риторический и ничего не ответил. Но и ничего против тоже не сказал. Вместо этого он спер с чужой тарелки чуточку жареной картошки, по какой-то причине продолжая внимательно, молча и преданно слушать опасные рассуждения Ретта. Их разговоры на такие темы секретны. Сакральны. На такие темы нельзя рассуждать в присутствии кого-либо еще, про них нельзя делать скетчи. По-хорошему, и мыслей-то таких не должно возникать. Линк старается не думать о вере в одиночку, потому что это очень тяжело и пугающе. Зато вдвоем — вроде полегче. Разговоры с Реттом являются безопасной комфортной зоной, но — парадоксально — они же и подпитывают его страх. Смешно, что Ретт на днях признавался в похожих мыслях: — Ты единственный, кто слушает меня. Спасибо, я очень это ценю, хотя, возможно, ты меня таким образом и топишь. Надо было просто сразу вдарить мне как следует, стоило мне только заикнуться про эволюцию, — он засмеялся, склонив к груди голову. а может, и надо было, подумал про себя Линк и в легкую шуточно пихнул Ретта кулаком в мягкий бок, под ребра и под сердце. Это колесо хомячка, уроборос, замкнутый круг для них двоих. Выбраться за его пределы не представляется возможным. (как показало будущее: их вольнодумие все-таки привело к краху. через пару лет они окончательно покинут религию, отвалятся за ненадобностью и эволюционируют в полноценных комиков. но это потом) Скетч заканчивается. Смех чуток расшевеливает класс, и это хороший знак. После комедийных скетчей Ретт и Линк по обыкновению переходят к проникновенным задушевным беседам о Боге и всем таком похожем, но в этот раз случается кое-что непредвиденное. — Кру-уто! — восклицает мальчишка с белыми кудрями и кривыми резцами, отдаленно напоминающий сына Ретта и, соответственно, крестника Линка. Пацан заинтересованно перегинается вперед почти через всю парту. — Вот это музыка! — А как вы ее делаете? — А вы можете показать прямо сейчас? — Да! Покажите, покажите! Сымпровизируйте нам прямо сейчас! — плаксиво канючит девочка с первого ряда. К ней подключается остальные, и внезапно это начинает походить на торнадо. Нил видел вживую всего одно такое, когда они с Реттом были совсем маленькие. В тот раз торнадо вызвала у Линка сильный, захлестывающый по самые уши страх — и вместе тем искренное восхищение, даже, можно сказать, предвкушение. Он и сейчас чувствует, как к горлу подкатывает комок из тех же эмоций. Такая отличная песня, какая была представлена здесь на видео, не создается по щелчку пальцев. Чужие люди даже не подозревают, сколько усилий требуется написать и спеть что-то настолько же идеальное. Творчество — это, конечно же, труд. А совместное творчество — это еще и бесконечные компромиссы. Прежде чем играть и петь, они песню обговаривают. И обговаривают, и обговаривают по сто миллионов раз, нередко споря друг с другом аж до крика. В этом-то и прикол: даже если вы дружите двадцать с хвостиком лет, вы никогда не придете к тому моменту, когда будете понимать друг с друга с полуслова и во всем соглашаться. Никогда не будет той точки времени и пространства, когда вам не нужно будет разговаривать на спорные, грустные, причиняющие боль темы. В том числе, и просто по поводу музыки. Но бывают дни (а в юности так вообще их бывало в сто раз больше. он немного скучает), когда они просто дурачатся. Например, когда Ретт сидел на полу, Линк — верхом на подлокотнике кресла, а маленькая Лили подпрыгивала у него на коленке, — вот тогда они драли горла без единой рифмы и без единой цели, кроме, разве что, сиюминутного веселья (вечного счастья). Но Линк не уверен, смогут ли они сейчас отпустить себя и свое творчество в такое же свободное плавание. Он ненавидит, когда что-то идет не по плану и случается бесконтрольно. Ответы детям берет на себя Ретт, у него всегда лучше получалось со словами и публичными выступлениями. Изначальные хорошие способности к ораторству он за время миссионерской работы развил — простите за каламбур — до небес. — Дамы и господа, мы презентуем вам наш собственный инновационный способ сочинять песни. — И этот метод называется "походу дела разберемся", — раздраженно припечатывает Линк. Они напоследок кратко переглядываются, не пойми зачем — словить идеальный моментальный контакт менталками у них все равно не получится. Но, должно быть, хотя бы ради уверенности (в себе и в друг друге), которой сейчас совсем нет под сердцем. Линк смотрит в зеленоокие щелочки Ретта, и ему вроде бы становится полегче дышать. А потом Ретт опускает голову и громко, не стесняясь, произносит: — Раз, два, три, раз, два... И дергает струны. Краешком сознания Линк отмечает на удивление хорошую аукустику кабинета, а потом быстренько миниатюрным веником выметает из башки ненужные мысли. Он полностью концентрируется на Ретте: звуках, которые создают его руки, и звуках, которые создает его горло. Кажется, он поет что-то про солнце, летние каникулы и, конечно, Христа. Отличный выбор темы, к месту. Напоминает их собственное детство, точнее, со стопроцентной вероятностью Ретт сейчас воспоминаниями и вдохновляется. Но Линк не позволяет и своим глазам затуманиться грустью и ностальгией, а усерднее сосредотачивается. Ретт сияет настолько ярко, что слепит. Линк боится, что однажды он это и сам поймет и поймет еще то, что ему необязательно для этого нужен болтающийся рядом Линк Нил. Однажды он поймет, что для того, чтобы петь, необязательно иметь два голоса, и тогда он уйдет в самостоятельное плавание, и Линка это уничтожит. Он останется один. Он останется позади. Если это случится, он не будет давить на Ретта или уж тем более умолять его. У него тоже имеется гордость. Некоторые разговоры с МакЛафлином, конечно, может, и сакральны, но говорить о своих чувствах бывает даже пострашнее разговоров о вере. Так что он просто мужественно расплачется и молча сложит лапки на груди. Он вздыхает судорожно и, вероятно, слишком шумно. Ретт вскидывает на него взгляд из-под острых нахмуренных бровей и, так же не изменяя сосредоточенности на лице и не сбиваясь голосом, подмигивает ему сначала одним, а потом вторым глазом. В будущем, когда они освободятся от школьников, он не спросит про его поникшее состояние. Часа через два он не выяснит, в чем было дело. Ретт почти никогда не спрашивает, он просто остается рядом физически и подбадривает без слов. Ему вечно по-наивному кажется, что этого достаточно, и иногда его такая поддержка действительно прокатывает. Прокатывает и в этот раз. Линк кивает ему, в очередной раз силой отгоняет плохие мысли в угол и чуть-чуть распрямляет ссутуленные плечи. (как показало будущее: однажды это действительно случается. и Линк заплачет, но научится говорить, почему плачет. он не будет умолять — просто скажет, утирая слезы тыльной стороной обеих ладоней. и Ретт неловкой двухметровой грудой подсядет к нему на лавку и научится выслушивать его. и они справятся с этим, потому что за сорок лет дружбы никогда не будет той точки времени и пространства, когда вам не нужно будет разговаривать на сложные темы. даже если это просто про музыку. но это — потом) Школьный класс глазеет на них как будто бы с сомнением; кто-то с задней парты умудряется даже задремать. Проблема в том, что Линк их даже толком не видит, — на таком расстоянии зрение уже начинает немножко плыть. Эх, была бы у него в руках флейта! — можно было бы отвлечься на нее (но он ее с собой в этот тур по глупости не взял. даже губную гармошку забыл). Он подбирает нервными пальцами шершавую ткань брюк и тут же выпускает. Распрямляет образовавшуюся складку подушечкой большого пальца. Он ждет секунду и еще; глазеет; сглатывает противную слюну; запоминает наигрываемый мотивчик; вычленяет из создаваемого Реттом сумбура строку, которая отдаленно напоминает задел на припев и которую можно будет развить по ходу дела чуть получше. И, глубоко вдохнув, присоединяется к песне фальцетом. Рифмованные окончания получается придумывать через раз. Они то не успевают друг за другом, то наоборот обскакивают на поворотах. Они поют. Они путаются со словами и пару раз одновременно выкрикивают абсолютно противоположные по смыслу вещи. Линк старается отмерять на пальцах продолжительность строчек, но опять и опять сбивается. Отросшие волосы все время наровят залезть в рот. Зрительный зал вдруг перестает напрягать, а наоборот, начинает заряжать энергией. Линк часто забывает, насколько сильно он обожает внимание аудитории и насколько сильно аудитория может обожать его, — и зря. Ведь это не приносит ему никакой пользы, только топит. Кто-то из класса тоже слышит строки припева и подпевает им. Нестройный хор нескольких звонких голосов посылает мурашки по коже. Захлебнувшись восторгом, он поет пару-тройку слов уж совсем невпопад. Волосы Ретта в солнечных лучах отливают блеклой ржавчиной. По кабинету летают едва видимые пылинки, которые из-за плохого зрения превращаются в огромные расплывчатые шары света. Дети смеются, когда Ретт жмет не на ту струну или когда Линк берет слишком писклявую ноту. И все это все равно очень красиво. В неправильном, негармоничном, уродском есть свое особое очарование, и этому Линка научил тоже Ретт. Они поют. Тревога не уходит насовсем, но Линк чувствует, как он сам — вплоть до его личности, до основания — потихоньку растворяется в песне. Он отпускает себя. Но, но, но однажды это кончается. Тишина ощущается так, будто он внезапно оглох. Сглотнув и открыв когда-то незаметно сомкнувшиеся глаза, он видит счастливо ухмыляющегося ему Ретта и восхищенные лица зрителей. — И вот так, детишки, — Ретт опускает гитару с коленей на пол и стучит ею разок возле кед, — и создается настоящая музыка. И тут весь кабинет будто бы взрывается. Дети вразнобой хлопают и благодарят, парочка даже осмеливается потянуться к ним за объятиями. А потом звенит звонок, школьники тут же напрочь забывают про них и с визгами вылетают за дверь. Кабинет пустеет. Лишь в дальних углах его остаются отзвуки слитых воедино голосов и поспешных аплодисментов. Все кончается. Торнадо, смилостивившись, выплевывает их на землю. Тотошка спасен. Теперь на очереди пицца, фильм и сон на соседних кроватях в одном гостиничном номере (беспокойный и обрывочный у Ретта, глубокий и с примесями лунатизма у Линка). А с утра — опять в путь-дорогу, очередной город, очередные дети. И когда это только кончится?.. Риторический (и, по секрету говоря, полный отчаяния) вопрос. Как раз из тех, которые задает Ретт на заправке в Техассе, и в Западной Вирджинии, и во Флориде, и везде. Уходя, Ретт подбирает многострадальное яблоко с учительского стола. Он откусывает оттуда, где на красном боку остался синяк после сокрушительного столкновения с его плечом. Линк утаскивает фрукт из его руки, кусает с противоположного, зеленого и чистого, и кривится — очень кисло. Противное яблоко идеально точным броском отправляется в урну.