макабр

Он весь словно искусство. Не эпоха Возрождения там, никаких вам Боттичелли и Санти. Только драгз, только пижонское Шато Ситран, которое Юсупов вливает в себя каждый вечер, не забывая между глотками выкуривать сигару с таким видом, что сразу ясно — рисуется. Просто есть перед кем: граф Дашков сидит напротив в кресле и думает, как спустя некоторое время из этого красивого рта будут вылетать стоны вперемешку с его, Дашкова, именем. Так и происходит. У Юсупова выражение такое хитрющее, словно знал, чем всё закончится, — конечно знал, у графа паталогическая неспособность устоять перед Юсуповской дёрганой плавностью, приправленной аристократическими ужимками. Он весь неземной, воздушный, кажется, будто рассыпется от одного грубого движения. Дашков неподдельно переживает: сжимает в руках тонкую талию бережно, чтобы синяков даже на секунду не оставить, в золотые локоны зарывается аккуратно, нежно целует в алебастровые ключицы между толчками — вот результат его, как он говорит, любви. Юсупов не верит, подается вперёд, заглядывая в глаза, кусает в шею, пускает кровь, провоцирует — работает как обычно на отлично — Дашков усиливает хватку и двигается жёстче. После, накинув на плечи шёлковый халат и расположившись на тесном рекамье, Юсупов весело смотрит на сидящего в ногах Дашкова. Мол, какая тут любовь, глупенький, когда в нашем распоряжении чуть больше вечности? Лучше корсет помоги зашнуровать, мне скучно, снова пойду удивлять публику. Хороший мальчик, возьми с полки пирожок. Мне на глаза не попадайся, пока сам не позову. Нет, целоваться на прощание не будем, не заслужил. В щёку тоже нет, ты мне не подружка. Уйди, надоел. Дашков не перечит, не заслужил так не заслужил, тут не попишешь. Но пытаться поймать взгляд на собраниях можно; ещё можно верной псиной приносить сведения и выполнять поручения, а потом ожидать похвалы, высунув язык, — он сыт метафорами про собак по горло. А Юсупову вот нравится, значит и Дашкову в сухом остатке тоже. Рука на щеке ласково гладит, потом бьёт, тянет за поводок на себя; Дашков дышит в губы своей любви, хочет поцеловать… дают. (И поцеловать тоже.) В этот вечер Юсупова раскладывают на огромной кровати: постельная романтика, свечи, касания нежнее нежного, тихие стоны поначалу, но Юсупов тихо не умеет — пусть каждый во дворце знает, что князю хорошо, его трахает его слуга или кто-то больше, сами не разобрались, но спасибо, что спросили. Наутро он жмётся к груди кошкой, выпрашивая ласку. Дашков целует, заправляет за ухо выбившуюся кудрявую прядку, насмотреться на такого утреннего — мягкого и тёплого — Юсупова Феликса не может. На ум приходит только одно слово-местоимение, означающее принадлежность. Вслух сказать нельзя: князь не может принадлежать, ему принадлежат. Принадлежит давно не бьющееся сердце Дашкова, он за Юсуповым пойдёт в самые глубины ада, и это уже не пугает — привык. А Феликс — теперь он может называть его Феликс, но только наедине, за ручки перед дружиной держаться не будем, сладкий — усаживается на Дашкова сверху, улыбается сахарно, опускается на член с томным стоном и двигается с присущим ему изяществом: медленно, смакуя. Дашков не знает, сколько будет продолжаться эта неизвестная ранее нежность. Под конец Юсупов лишь слабо мяукает, царапаясь, а потом вдруг сам! приникает к губам, язык к языку, стоны в рот, зубы смыкаются на нижней; Дашков окончательно плывёт. Отстраняясь с довольной улыбкой и тяжело дыша в посторгазме, Юсупов ложится рядом, игриво кладет свою ручку на сильную грудь и тихо-тихо на ушко произносит роковое мы должны убрать Столыпина, граф. Дашков понимает: вот оно. Возвращаемся в родные пенаты, надеюсь, соскучились. Грамотная манипуляция на тонком чувстве словно дальний родственник, который приехал ненадолго погостить, но подзадержался и не осознает, что ему здесь не очень-то и рады. Но эфемерное «мы» загорается в сознании сверхновой: здравомыслие поднимает руки вверх, закатывает глаза и сдаётся без боя. Вспышка, и Столыпин мёртв. Его голова на серебряном блюдце вызывает у Юсупова детский восторг и радостные визги: он виснет у Дашкова на шее, впивается в губы, не обращая внимания на старательно отводящего взгляд Щербатова, смеётся, а сам Дашков с щемящей сердце нежностью восторженно думает: «Угодил». Вторая вспышка — Юсупов уже глава дружины. Единогласно, как и рассчитывали. Рассчитывали, конечно, только Юсупов с Дашковым, все остальные считали деньги и сколько раз граф заискивающе взглянет на князя: «Всё так, как ты хотел, любовь моя?» Любовь лишь кокетливо улыбается, а после собрания наслаждается поцелуями и беспорядочными движениями рук по всему телу. «Теперь у меня будет вечность», — шепчет едва слышно в перерывах между ласками. «У нас», — исправляется, высоко стонет, выдыхает мягкое укуси, открывая участок ключицы. Сопротивляться невозможно. Пряный запах крови ударяет по чувствительным рецепторам — Дашков, как сорвавшийся с цепи пёс, накрывает рот Юсупова, целует, кусает, снова целует. Юсупов уже сверху; губы покраснели и распухли, нежная белая кожа покрылась пятнами смущения?, он смотрит на Дашкова во все глаза, выглядит до одури зацелованно и немного растерянно. Покачиваясь встаёт, поправляет растрепавшиеся волосы, чувственно — почти любовно, думает ничего не понимающий Дашков — тычется в губы, берёт за руку и ведёт в сторону дворца. Толкает в первую попавшуюся комнату, кажется, гардеробную, судя по разноцветным костюмам, платьям и накидкам, на которые они падают. «Всё хорошо, любовь моя?» — с беспокойством спрашивает Дашков, нависая над Юсуповым. Вместо ответа — руки в замок на шее и, спустя череду касаний, дрожащее в оргазме маленькое тело. Вопрос по традиции на ушко и граф уже мысленно собирает людей для очередного взрыва, покушения, сделки, — подчеркните нужное. Вкрадчивое я купил шубку, там вместо обычных пуговиц бриллианты, а ворот вышит золотыми нитями, хочешь посмотреть? сбивает с толку. Впрочем, это не мешает Юсупову после в кабинете выглядеть как кот, наевшийся сметаны, пока Щербатов зачитывает доклад. Щербатов же делает вид, что не замечает ни блестящих глаз князя, ни взглядов, которые он бросает на Дашкова. Ни того, как князь подходит к Дашкову и, жеманно положив руки на лацканы чужого пиджака, что-то шепчет с соблазнительной улыбкой, пока граф сжимает его бедро. (Предложение, похоже, не менее соблазнительное, чем улыбка.) Щербатов привык к тому, что у этих двоих нет понятия «прилично», правда. Он просто устал и думает, что подождать пятнадцать минут и дойти до спальни не так уж и сложно, особенно учитывая, что спален во дворце более десятка. «Молодые сердца, молодая любовь», — думает он и продолжает читать доклад, на который уже никто не обращает внимания. © Copyright: Retsina, 2024