Cheri lady

Он под Modern Talking сквозь толпу с намерением поймать в клетку рубашки. Пропускает пары в университете и обвитые талии — не Ромео, чтобы сражаться за ту единственную, когда желанное само стайкой в руки. Улыбается двумя стаканами спиртного — не для храбрости, в нем редко их не бывает. Моран хочет расслабиться. Очередная ссора с родителями, от которых ушел еще в пятнадцать, кочуя в лучшем случае меж друзьями, неприятным осадком в настроении. Альберт сравнил бы с пригарью на любимой кастрюле — оттереть можно, а все же досадно, так еще и следы могут остаться, ехидно напоминая об оказии. Излюбленный клуб, где собирается вся молодежь, щеголяя последней модой, сдернутой с героев сериалов, алкоголь и девушка — маршрут едва ли когда меняется, разве что последний пункт — на множественное число. Он прислоняется к барной стойке спиной, закинув локти на столешницу, окидывает взглядом плюс-минус ровесников и тех, кто ими прикидывается, желая почувствовать себя взрослым и эту искаженную взрослость находя отражением в бокале. Лениво гадает, какой столик сломают в этот раз, а кого выволокут на задний двор, чтобы решить вопрос «по-мужски». Впрочем, сегодня ни в одном случае ему точно не быть, пусть Моран из тех, кто неаккуратен в выражениях и у кого часто зудят кулаки. Глаза-блудницы недолго перебирают юбки, останавливаясь на одной, длиною миди, с оборками на вкус прошлых десятилетий. Моран проводит пятерней по волосам, цепляет ухмылку из арсенала соблазняющих и отталкивается от барной стойки выпущенной с тетивы ожидания стрелой прямиком в сторону намеченной цели. Правда, не долетает. Сбивает неожиданное: — Не смей. Строгий голос, если бы не рост, прошил бы самую макушку, но так лишь застревает меж лопаток. Однако и этого хватает, чтобы остановиться, обреченно вздохнуть и недовольно обернуться, сталкиваясь с опасным прищуром хрусталиков. — А что? Занята? Ирен — или Джеймс? черт ногу сломит с причудами этой особы — тыкает указательным прямо в него. — Пенни слишком хороша для тебя. Тронешь хоть пальцем — останешься без всех десяти. Угроза неосуществимым пустяком Морана забавляет. — Слушай, Адлер… — Бонд! Сколько можно повторять? Или там сверху воздух другой? Ее игры в переодевания, по не самому авторитетному мнению Морана, — глупость. Пусть Ирен и была завсегдатаем мужских компаний, носилась по спортивному полю ничуть не хуже мальчишек и без слез била коленки в детстве, соглашаясь на все его авантюры, все еще пробиралась в гардеробную взрослых, стаскивала платья и каблуки, ломала мамину помаду и заставляла его играть в дочки-матери. Она преуспела везде, а для Морана, несмотря ни на что, остается подругой с ранних лет, — подругой, которая ныне предпочитает маски и образы. — Тут все девчонки по парам, если ты прилипнешь к одной, вряд ли кто-то заподозрит неладное. А ты устроила цирк. У Альберта тоже любовные вкусы извращенные, но он же в платья не лезет. По окончании непрошенной отповеди Моран предусмотрительно делает шаг назад — еще от прошлого недевичего удара ноет челюсть. — Извращенные?! Ирен шумно выдыхает, успокаивая гнев, который поднимается волной, желающей негуманно утопить Морана. Но объяснять что-либо ему — заводить одну и ту же шарманку, а у нее ни сил, ни настроения. — Так, короче. Компас на север и на юго-восток даже не смотришь. Я за тобой слежу. Моран приподнимает бровь — откуда он знает, где тут север. Хотя, судя по насмешке в чужих глазах, там, где дверь. Не успевает возмутиться, когда Ирен удаляется от него, шагая спиной вперед, жестом еще раз предупреждает о своем надзирательстве, а после прытко разворачивается и подбегает к фигурке в розовом, отмахивая от нее какого-то кавалера, который пристал к ней, как голодная пчела — к цветку. Моран никогда не отличался послушанием, потому, стоит Ирен полностью отвлечься, он вновь петляет меж молодыми людьми к названой Пенни. Не доходит и на этот раз. Пенни, до того бывшая к нему то спиной, то почти в профиль, описывает собой сто восемьдесят градусов, показываясь чудным личиком. Смотрит, конечно, не на него, но Моран на долгое мгновение — в ее большие невинные глаза олененка, перебегающие по присутствующим галопом. Замечает прорезавшееся беспокойство в морщинке меж бровей и в сжатых на ручке сумки пальчиках. Моран хмыкает, принимает поражение. Он, может, добродетелью не отличается, но знает, когда остановиться. Как вообще этого веснушчатого ангела сюда занесло? Он меняет маршрут сначала к рыжеватой девушке с кричащим макияжем, но на полпути ему становится от нее тошно, потому компанию ему составляют стакан и мысль, что, возможно, все же ему сегодня выпадет честь остаться в долгу у хозяина заведения за суматоху. Лишь только взором попеременно к незнакомой знакомке, ощущая на себе непривычную тяготу ответственности за ее благополучие. За полчаса Пенни, так и не нашедшая приют ни в одном кругу лиц, Рафаэля — в дешевых картинах на стенах и желание сломать каблуки на танцполе, несколько раз подходила к Ирен. Детективом быть не нужно, чтобы уразуметь, какой ветер сбил чистую душу. Наверняка Ирен в силу своего балагурного характера и умения убедить решила развлечь скромницу-подругу, сводив на дискотеку, но вместо благодарности получила противоположную реакцию и просьбу уйти из места, чтобы было ей не по нраву. Наблюдая со стороны, Моран не сразу замечает, что наблюдают уже за ним. Кристаллики теперь не опасные, но от их внимания все еще хочется поежиться. И он уже готов выставить в защиту иголки, когда Ирен, ведя под руку Пенни, загоняет его в ловушку ее неявно явных намерений, которые вынудят оказать ей услугу, ибо она бы не отлипла от своей пассии, только чтобы спросить как у него дела. — Себастьян Моран, — тон Ирен так и сквозит нотками «тебе не отвертеться». Моран морщится: — Боже, не называй меня, как моя мать… — Есть очень важная просьба… Ее робко перебивает Пенни, избегая взгляда Морана, метнувшегося к ней: — Брось, я и сама могу… — Нет, сказала же, что не пущу, — шикает Ирен, удовлетворенная тут же стихнувшими протестами, и вновь обращается к Морану: — Проводи Пенни домой, будь другом. Моран удивляется. Беспокойства Ирен небеспричинны — он косится на уже не блещущую адекватностью толпу парней, бросающих сальные взгляды в сторону юных особ, — так и хочется размазать по ближайшей поверхности их грязные ухмылки. Однако… — Ты же сказа… — Тихо! — Ирен сурово стреляет в него глазками. — Мои слова все еще в силе, а также вера в то, что где-то внутри тебя запылились остатки благочестия. — Какого дурного ты обо мнения… — Есть с чего. Так, в общем. Проводишь? Моран оценивает открывающиеся перспективы, переводит фокус на мнущуюся в компании препирающихся друзей Пенни и вздыхает с притворным негодованием, будто девушку нужно доставить на другой материк, хотя он, конечно, готов был сразу согласиться. Просто энтузиазм мог зародить в Ирен подозрения, что он попытается сменить курс в прозаичное место. — Провожу. — Вот и чудно! Всегда знала, что ты душка, — Ирен восторженно хлопает его по щеке, а потом берет ладошки подруги в свои. — Моран позаботится о твоей целости и сохранности, не волнуйся. Он у нас тигра способен одолеть (Моран, допивая напиток, чуть не давится). Я позвоню тебе утром, дорогая. Ирен чмокает Пенни в щеку, в Морана же вновь нелестно тыкает пальцем: — Себастьян Моран… — Да помню я, помню, — Моран закатывает глаза, оставляя на стойке купюру. — Доверяю тебе сокровище. — Для меня честь, — он показательно прикладывает руку к сердцу, и Ирен с по-дружески игривой улыбкой только тогда удаляется, ввергая их в неловкое уединение. Моран с девушками обращаться мастак, но в этой ситуации чувствует себя неумелым мальчишкой в пубертате, который обязательно скажет какую-нибудь глупость. Он глубоко вдыхает, раздумывает, нужно ли предложить руку, но решает оставить ее при себе. Только произносит, нарушая это до ужаса смущающее молчание: — Показывай дорогу.

───── ◉ ─────

Ночь приятной прохладой под рубашку. Небо чистое, блестит жемчужной луной и кристальной крошкой звезд. Чистое на зависть разуму, в котором копошится избитое незнание что сказать, создавая помехи, будто поломанное радио, и Моран все не может отыскать нужную волну. Он как не в своей тарелке, руки в карманы, а обсуждать банально тянет лишь погоду. Пенни держится на небольшом расстоянии от него, смотря под ноги, лишь иногда отвлекаясь на редко проезжающие машины и осведомляя, где нужно свернуть. Моран понимает: своими метр девяносто вряд ли производит впечатление романтичного добряка, потому чуть сутулится, словно стараясь казаться меньше. — Пенни, — начинает он, откашлявшись. — Вообще Манипенни. Пенни меня называют друзья… — Моран от замечания, высказанного пусть и робко, без раздражения, забывает, что хотел сказать. Манипенни же, хлопнув глазками, спохватывается, поняв, как грубо это, должно быть, прозвучало, и быстро щебечет: — Но тебе тоже можно! Все в порядке! Она шустро переводит взгляд обратно в пыльный тротуар, и, если бы позволило освещение, Моран заметил бы проступивший сквозь веснушки румянец. — Эм…хорошо, спасибо?.. Вообще я планировал узнать, как вы познакомились с Ирен. Манипенни кажется воодушевленной поднятой темой. На ее губах проступает тень мягкой улыбки, которая действует на Морана успокаивающе — он действительно долго выбирал русло для разговора. — О, это было в театральном кружке. Я сама не играю, но меня поставили заместить режиссера и провести несколько репетиций. Правда, лидер из меня никудышный… Многие актеры, как дети малые, не слушались, не видя во мне авторитет. И именно Ирен помогла всех организовать, — Манипенни улыбается ярче, предаваясь воспоминаниям. — Она играла в постановке скромную принцессу, будучи такой боевой по натуре. Удивительно. Она действительно мастерица перевоплощений. Даже юношу играть у нее выходит потрясающе. Моран хмыкает, невольно доставая из закромов памяти образ девочки с растрепанными косами, которая гордилась тем, что отомстила своему обидчику, неметафорично отбив у него желание задирать ее: — Да, это в ее духе. Найдя что-то общее, наконец выгоняют молчание третьим лишним меж ними. Моран больше внимает, приятно изумляясь чужой, внезапно открывшейся разговорчивости, наслаждается ходом мысли, уветливым голосом, к которому манит прислушиваться, как к музыке, приглушенно играющей где-то под окнами в тихий вечер. За беседой время по обыкновению летит незаметно. В какой-то момент Манипенни резко останавливается. — Дальше я сама пойду. Чуть опешив, Моран удивляется: — Что? Но мне нетрудно проводить до дома… Да и Ирен мне голову открутит. — Я ничего ей не скажу, — заверяет Манипенни, забавляясь представленными перепалками этих двух; более смущенно объясняет: — Просто у меня…строгий отец в этом отношении. Если нас увидят… Я не хочу, чтобы ты попал в неприятности, понимаешь? — Может подумать не о том, конечно, — Моран усмехается, мысль ему немного льстит. — Где твой дом? Манипенни указывает на белую постройку в середине улицы, достаточно большую и свидетельствующую пусть и не о вопиющем, но хорошем достатке. — Вот, совсем близко, не беспокойся. — Я постою здесь и подожду, пока ты зайдешь, договорились? К счастью, возражений не следует. — Хорошо. Спасибо большое, Себастьян. Моран улыбается в ответ. Обращение так подходит устам Манипенни, что привыкший откликаться, в основном, лишь на фамилию слух не бунтуется. — Оставь Ирен хороший отзыв. Ее смех щекочет где-то слева в груди. Он заставляет его растерянно утихнуть, когда берет в сравнении со своей маленькую ручку и, чуть склонившись, оставляет поцелуй. От нежного жеста Манипенни краснеет в свете уличного фонаря, Моран сам чуть сконфужен порыву (не ожидал от себя, право слово), но смело смотрит в глаза. — Уже поздно, беги, пока родители не объявили в розыск… — Они могут, — Манипенни одаривает улыбкой в последний раз и, задержавшись еще на несколько секунд, позволяет Морану проводить ее миниатюрную фигурку взглядом. Только когда она скрывается в доме, он разворачивается, чтобы отправиться к себе. Пребывая в состоянии странной эйфории, не досадует на то, что живет в совершенно противоположной стороне, а в кармане не хватит мелочи на такси.

───── ◉ ─────

Оказывается, Моран видел в тот вечер Манипенни не в первый раз. Она часто бывала им незамеченной в компании Ирен, просто совсем другая: круглые очки, чуть сползающие к кончику курносого носика, строгая прическа и одежда всегда в деловом стиле, в руках книги и блокноты, в которых беспрестанно пишет. Литературное направление было ей к лицу. Моран ловит себя на том, что курирует ее маршруты, обнаруживая взглядом в коридорах, пристраивается к боку Ирен, утверждая, что ему ужасно скучно и он готов слушать женские разговоры, и по-мальчишески радуется, когда глазки Манипенни задерживаются на нем и, пойманные, перебегают к окружающему, будто всего лишь споткнулись в пути. Моран не из праздного интереса и плотского желания. Моран впервые хочется…побороться. Не знает, впрочем, как. К Пенни нужны свои подходы. Он начинает с глаженой рубашки и одеколона, пустой постели по субботним утрам, выученного расписания не своих занятий и трех стаканчиков кофе, запоминая, что любит чай. Этого мало. Моран неуклюж в первых шагах, где тигру с олененком нужно подружиться, а не просто напасть. Перебрав в голове кучу вариантов и поняв, что в романтике он смыслит хуже, чем в вышмате, принимает решение, которое маячило еще на первых порах, но было отброшено на затворки как «в самом крайнем случаем, в самую последнюю очередь». И, кажется, его момент настал.

───── ◉ ─────

На стук из приличия никто не отвечает. Однако дверь приглашающе открыта, пусть порог и негостеприимно пуст. Моран снимает обувь, не щадя задники, и ныряет в тапочки — лично свои как частому гостю. Разуваться — морока, но в этой квартире за чистотой следят так, что не повиноваться страшно. Посему от греха подальше он терпит разноцветное самодельное чудо на своих ногах. Моран шлепает им в гостиную, откуда доносятся признаки жизни, и, притормаживая в проходе, становится свидетелем следующей, не то чтобы совсем неожиданной картины. Альберт, подобрав под себя ноги, в домашней мешковатой футболке сидит на диване, устремив печальный взгляд в пузатый экран телевизора, демонстрирующий душераздирающую мелодраму, шмыгает носом и передает платок Ирен, примостившейся сбоку, обнимающей колени и выглядящей ничуть не лучше: покрасневшие веки и полные слез глаза. Моран отталкивается от косяка и заглядывает на кухню, где находит, как и думал, Майкрофта со стопкой газет, увлеченного новостями, которые вещало временами похрипывающее радио. — Да уж… — выдает свою оценку под нос, наконец привлекая внимание двух страждущих сердцем. — Ох, Моран, привет, — Альберт машет рукой, пропитывая край футболки остатками слез. — Проходи, что как не родной. Моран садится в кресло, чувствуя себя по обыкновению несколько неуютно. Ныне дом Альберта и его ненаглядного совсем не похож на ту комнату в общежитии, которую они когда-то делили, — слишком уж семейное гнездышко, которое пестрит картинами и любовными фотографиями, а не девушками из журналов (которые, впрочем, были только на половине Морана). — Будешь чай? — играет в вежливого хозяина Альберт, выключая телевизор. — Есть что-нибудь покрепче? — Крепкий чай. Моран хмурится. — Не стоит. Тем более я не просто так пришел. — Очевидно. Иначе ты попросил бы о встрече меня, так что случилось что-то из ряда вон выходящее. — Слушай, Альберт… — Я слушаю, что хотел? Моран переводит взгляд на Ирен, мелькающую на фоне тянущимися к тарелкам с закусками руками. — Ты при Ирен стесняешься говорить? — дразнит Альберт, помогая своему двойнику противоположного пола достать угощение с дальнего угла столика. — Что?! Да ну вас, — фыркает Моран, жалея о своем визите. — Да брось, Себастьян, я серьезно. Ты меня заинтриговал, потому сядь обратно и давай выкладывай. Чуть помявшись под пристальным бдением, готовым учуять любую ложь, Моран произносит: — Нужен совет. — По поводу? — Ну… как сказать… Короче, вся эта романтическая ерунда… Альберт фыркает смехом, но тут же прижимает ладонь ко рту, сохраняя серьезный вид, хоть глаза не перестают сверкать иронией, отчего и так переступивший через себя Моран мрачнеет еще больше. Заинтересованная Ирен навостряет ушки, пока не вступая в беседу, но хрустя печеньем тише. — Ты влюбился что ли? Формулировка заставляет взметнуться желание тут же отвергнуть сию глупость. — Нет, я не... Ну как бы, наверное, да, но нет, и… Короче, — Моран прерывается, пока совсем не загнал себя в тупик. — Ты советовать будешь или нет? Альберт выпрямляется, закидывает ногу на ногу, принимает важный вид чуть ли не семейного психолога, готового вот-вот достать блокнот с тысячей и одним любовным советом. — Полагаю, девушка не твоего уровня и покрасоваться мышцами перед ней мало? Что ж, все не так сложно. Для тебя любовь раньше была как футболка не по размеру: тесно, душит, хочется попросту ее с себя стянуть, отречься от попыток найти подходящую и носить безвкусное тряпье… — Альберт, заканчивай со своими странными метафорами и ближе к делу. Альберт цыкает: — Ничего ты не понимаешь. Ладно, слушай и запоминай, можешь записать даже, а то твоя память, как…. Да все, все, заканчиваю. Во-первых, будь вежлив и обходителен, пригласи ее на прогулку или выпить чаю — не кричи с порога свиданиями, можешь отпугнуть, — во-вторых, окажи внимание, поухаживай, подари цветы, похвали внешний вид, но, пожалуйста, никаких комплиментов про грудь! Например, если у нее есть отличительные черты… — …Веснушки, — бормочет Моран, воображая очарование поцелованных солнцем щек, которые ему тоже хотелось приласкать. Ирен подозрительно щурится; последнее печенье в ее руках ломается, к волнению Морана, так, как может сломаться какая-нибудь его кость. — Чудно! Скажи между делом, что они милые. — Так, ладно, а какие цветы? — Розы. — Не банально ли? — вступает в диалог Ирен. — Классика, — с легким возмущением упрекает Альберт, воздыханно поглядывая на домашние розы, украшающие подоконник. — Я бы выбрала что-то попроще для первого раза. Лилии или пионы. Нежно и неброско. — Хм, ладно, она права, Моран. Так, что еще… — Не груби, — принялась ассистировать Ирен, — следи за языком — твой жаргон перед девушкой тебя красить не будет, подавай руку, когда надо. Будь джентльменом. От советов у Морана голова кругом, в которую он трудится впопыхах все запихнуть, уже позабыв название цветов. Не улучшает положение раздавшееся сзади: — И оденься поприличнее. Майкрофт, от которого у него изжога, мостится на подлокотник рядом с Альбертом, тут же льнущим к нему, как волна к утесу. Моран закатывает глаза, словно стараясь избежать картины этих попугаев-неразлучников. — Точно! — восклицает Ирен. — В эту пятницу в нашем любимом клубе танцы. Живая музыка. Пригласи ее туда! — Танцы? — высказанная идея холодком по спине. Не то чтобы совсем не умел, но чуждался. — Отличная мысль! — поддерживает Альберт и многозначительно взирает снизу вверх на Майкрофта, плутовски обнимая за талию, чтобы пресечь его попытку сбежать обратно в общество газет. Морану же теперь не отвертеться точно. — Ладно. Танцы так танцы. Он встает под шум начавшихся обсуждений грядущего вечера, намереваясь наконец ускользнуть от испытующих взглядов и в уединенном месте переварить все сказанное, однако спотыкается об вопрос Ирен: — Моран, а кто она? Моран медлит, прежде чем обернуться, раздумывая скорее не о том, как правдоподобнее соврать, а как долго придется бежать. — Она… Ну… Ты ее не знаешь… Уже о всем догадавшаяся Ирен вооружается подушкой. — Себастьян Моран, ах ты…

───── ◉ ─────

В приталенной рубашке жутко неудобно, но Моран героически терпит, хотя от накрахмаленного воротника уже порядком зудит шея (Ирен перестаралась специально, он уверен). Он не ослушался советов, даже оделся действительно как с иголочки, пусть и «подачки от этого Холмса» ему противны. Но что ни сделаешь ради сердечных утех. Вот только цветы в суматохе Моран купить не успел, а стоять в очередях единиц работающих магазинов ни желания, ни, главное, времени. До встречи час, а ему еще добираться из другого района, и он соврет, если скажет, что не размышлял о реакции Альберта на потерявшие пару бутонов домашние розы. — Может, не так уж важно… Моран топчет сигарету, закидывает в рот горсть мятных конфет и решает, что цветы компенсирует природной обаятельностью. Тем не менее изнутри что-то гложет, а взгляд так и скатывается к встречающимся клумбам, сверкая дурными намерениями… Моран законопослушный, правда, а то, что пару раз убегал от полиции — экстремальный вид спорта. Цветы ему для благого дела, потому ангел на плече с недостатком внимания точно останется доволен. Тем более в этой густой поросли вряд ли кто-то недосчитается нескольких штук. Он взирает на получившийся букет с гордостью. Не знает, правда, что это за цветы и подойдут ли они для первого свидания, впрочем, выглядят симпатично. К тому же мысль о блеске в глазах Манипенни и ручках, прижимающих букет к груди, ему до странного прельщают, затмевая беспокойства… — Эй! В идиллию юношеских фантазий вмешивается грубый голос. Моран оборачивается, к ужасу, оказавшийся окликнутым мужчиной в полицейской форме. — Черт… Он с глуповатой улыбкой пятится назад, проклиная матушку фортуну. — А ну-ка стой! Стой, кому говорят! У Морана из предметов в университете с отличием лишь физическая культура, а в ящике стола несколько медалей открывашками. Оторваться удается быстро, только идти до Манипенни теперь пару лишних кварталов, а время нещадно поджимает, как классические туфли, которые он неподобающе испачкал в своем незапланированном марафоне. Наконец, запыхавшийся, стоит у белого деревянного забора, гадая, какое из мигающих светом окон ведет в комнату Манипенни. Но, не дав разбушеваться воображению, они быстро потухают. Он поправляет одежду и цветы, которые думает перевязать шнурком, но решает, что будет совсем не комильфо. А, когда открывается дверь, вид цветов становится совершенно неважным по сравнению с ней. Моран сражен. Один взгляд Манипенни, робкой голубкой спускающейся к нему, — и его сердце изрешечено, как ее платье — горошком. Тигр внутри покорным котенком, голову на лапки и мурчит. Она останавливается перед ним с мягкой улыбкой, окунувшейся в прелестные оттенки смущения, украдкой бросает взгляд на цветы, но скромно предпочитает делать вид, что их нет. — Прекрасно выглядишь, — его слова — клише, но глаза в противовес столь красноречивые, что Манипенни чуть вспыхивает, не привыкшая к подобному. — Спасибо, Себастьян. Ты тоже чудесно. Классика тебе к лицу. Моран протягивает букет, больше не ропща на неудобства костюма. — Это тебе. — Мои любимые… Тебе подсказали? Любимые? Моран мысленно просит прощения у покровительницы удачи. А его забег теперь точно окупается тихим восторгом, пестующим нежные лепестки хрупкими прикосновениями. — Нет, но радует, что я так угадал. Они обмениваются еще парочкой взглядов, как присуще всем влюбленным в своей расцветающей поре, когда симпатия только зарождается и ее, словно ребенка, нужно научить ходить и говорить. — Что ж, идем? Моран галантно предлагает руку, и Манипенни, не колеблясь, берется за его локоть.

───── ◉ ─────

Вечер легким головокружением из-за танцев и изнеможением, гудящим в висках. А еще трепетом и быстро усмирившимся раздражением из-за некоторых молодых людей, сворачивающих шеи за его спутницей, с чем Морану собственноручно хочется помочь. Моран не отходит от Манипенни, предлагает напитки, слушает ее щебечущие речи, даже когда она говорит о литературе и театре, тушуясь, впрочем, вспышке болтливости, стоит разговору свернуть в сторону ее интересов, собирающих зачастую лишь камерные общества, а Моран уже планирует прогуливать занятия в интимной атмосфере библиотеки с ней. Он знакомит ее с Альбертом, пусть не по своему желанию — Альберт выцепляет их в толпе сам, — и впитывает его одобрительные взгляды, пока ноги вновь не уносят его к Майкрофту, танцам и вину. Об их дружбе Моран повествует Манипенни с интересом, не упуская забавных историй, вызывающих ему так полюбившийся девичий смех, утаивает лишь те, что могут его скомпрометировать. Пару раз Манипенни у него крадет Ирен — сегодня вновь Джеймс — на оживленные танцы. И Моран, хоть не упускает возможность поворчать, лишь рад, ибо сам плясать не горазд, а любоваться веселящейся Пенни похоже на благословение, на солнце в дождливую погоду и птичий лепет летним утром. Медленный она разделяет с ним и Моран молится не показаться неуклюжим. К счастью, Манипенни светится искренним довольством и за пару часов ни разу не кажет на прелестном личике грусть. Только глаза ее к полуночи подернуты усталостью. — Не хочешь прогуляться? — предлагает Моран, которого и самого манит на свежий воздух, а пуще — в одиночество, разделенное с ней. — Было бы чудно.

───── ◉ ─────

Небо сегодня вновь чистое, только луна лишь краешком подглядывает за ними, опуская на плечи шлейф умиротворения. Шагают медленно, почти лениво, оба пресытившиеся развлечениями, но не друг другом. Моран ведет чуть более далеким путем, мимо аллей и рассыпающих золотистое сияние фонарей, мимо витрин закрытых магазинов, в стекле которых они похожи на героев черно-белого кино с Одри Хэпберн. Влюбленные часов не наблюдают, потому Моран с тоской косится на кажущийся не таким уж привлекательным дом, чтобы украсть у него отраду глаз. — Спасибо тебе, Себастьян. Вечер был чудесным, — благодарит Манипенни, стоя у калитки. На ней все еще чужой пиджак — она грелась в нем от ночной прохлады, которую Моран по-джентльменски сносил, впрочем, раззадоренный проведенным временем и собственными чувствами, едва ли терпел неудобства от заигрываний ветра. — Не за что, тебе спасибо, что провела его со мной. Он раздумывает, стоит ли, когда чуть наклоняется вперед, но Манипенни, к изумлению, привстает на носочки первая и нежно, но слишком быстро целует в щеку, оставляя лишь флер прикосновения теплых губ… — Пенни! Моран еще в послевкусии ошеломления, в хмельной дымке желания растянуть прощание еще на несколько мгновений, сквозь пелену слышит их прерывающий смутно знакомый голос и замечает, как Манипенни резко поворачивает голову на зов. — Отец… Отец? Он смотрит в том же направлении и… Вот же влип… — …Пенни, твой отец полицейский? — ну, вдруг обознался? — Да, а откуда ты… — Хорошие цветы, — острый взгляд мужчины заставляет Морана нервно сглотнуть; он почти ощущает себя провинившимся мальчишкой. — Да, они прекрасны, правда? — Манипенни улыбается, разряжая обстановку, мечась взглядом между отцом и ним. — Это Себастьян Моран. Мы ходили вместе на танцы… Он хороший, пап… — Хороший… — мужчина цыкает. — Это мы еще посмотрим. Провожай своего ухажера и домой. Уже за полночь. К облегчению, отец Манипенни, напоследок одарив Морана неодобрительным взглядом, заходит обратно в дом. Но романтичный момент уже нарушен. — Ты не обращай внимания, — начинает Пенни, — он просто очень обо мне беспокоится, а в остальном он добрый, — убедившись, что Моран не держит зла на нерадушный прием, продолжает более вкрадчивым тоном: — Ты понравился мне, и ему точно понравишься. — Понравился, значит… Моран ликующе улыбается, замечая легкий румянец, украшающий щеки Манипенни, вмиг ощутившей прилив любопытства к кустарниковым цветам. — …Я побегу, пока меня вновь не позвали. Спасибо еще раз за все! — Конечно. Доброй ночи, Пенни. Он провожает ее мечтательным о будущих встречах взором. Что ж, кажется, заполучить внимание Манипенни — полдела. Теперь нужно стать достойным в глазах ее родителей. Но Моран более чем готов. И на исход, что у него не выйдет, а Пенни придется просто красть на свидания, в том числе.