Где не горят костры.

Ветер на удивление стих, когда черная горбатая фигура скользила сквозь белое полотно пустыни, стремясь к краю леса. Высокие, уже охреневшие от вечного снега, вечнозеленые ели возвышались стройным рядом на самом краю. Эти исполинские солдаты уже многие десятилетия несут свою вахту на Севере и не жалуются. Молчаливые стражи, что не носят черное. Дозорные, стоящие стеной и взирающие день и ночь на растянутую ледяную простыню. Да уж, что это, если не полотно, которое отделяет их тонкой нитью от того, что идет к ним мертвыми ногами. Не-ет, даже не сама Смерть. Это что-то иное. А тяжелые черные сапоги все ступают, нисколько не сбавляя шаг. Он казался гигантом в своем вороньем плаще, обитом мехом, в камзоле и застежках, ремешках и паре поясов, где хранились валерийский меч и широкий кинжал, скорее напоминающий нож. Лицо Джона Сноу напоминало такую же безжизненную белую пустыню, которую он почти пересек своими онемевшими ногами. Шапка кудрявых черных волос трепыхалась от движения, изо рта вырывались клубы пара, потому что широкий шаг разогрел в нем кровь, которая несколько суток была стылой, что железо на морозе. Она даже шумела в ушах так, что казалось его невысокую фигуру окружает метель. Свистело знатно, но Джон Сноу просто шел вперед, наметив себе цель – немного кривоватая ель, с выбитой чьим-то топором раной. Он знал, что где-то там есть чардрева, что их белые гигантские стволы изрезаны морщинами, а выпученные глаза на деревянных лицах закрыты, только кровавые слезы ручьями сочатся, заливая разинутый рот. Красные листья дрожат, даже когда не дует ветер. Ему всегда казалось, что там есть бог, там есть душа. Но побывав на «той» стороне, он понимал, что никакого бога там не сидит, и души просто не существует. Ничто есть ничто. Но пока что об этом рано. Он даст этому случиться немного позже. А сейчас у него есть цель – елка с раной от топора. Внутри что-то ныло, скорее всего, горечь, вылила свою желчь в его живой желудок, оставляя в теле ощущение тошноты и привкус боли, отдаленный, почти призрачный. Предательство сильно ранило, так, что после смерти остался этот привкус. В руке все еще ощущался вес орудия, которым он убил своих убийц. Как бы это по-идиотски не звучало. Да-а… Тирион Ланнистер был бы в восторге от такого поворота речи! Убить своих убийц. Кому еще удавалось проделать такой трюк? К сожалению, Джону это не доставило радости. Но другим – да! Это видно было по их лицам, как его друзей, братьев и верных прошило чувство удовлетворения и справедливости, которой в Вестеросе осталось настолько мало, что восхищало, точно невероятный бриллиант в огромной куче дерьма. Но Джон ощущал лишь ужас. Увидев смерть других, он как будто снова ощутил это пустоту. Это страшное чувство, когда смерть уже случилась. Она проникает в то, что когда-то ты думал было тобой, стирает представления обо всем, что ты когда-либо знал и предполагал. Эта пустота становится более реальной, чем твоя жизнь. Джон даже сейчас мог сказать, где эта чернота ползает в его теле, как скользкая водная змея, перемещаясь по венам. Неуловимая, куда ни воткни лезвие кинжала – все равно не попадешь! Вот пара шагов преодолела границу молчаливых еловых стражей, инерцией занося ворону вперед. Никто его не задержал, никому он нахрен не сдался. Стоило ему углубиться вперед, в нескольких метрах увидеть заветную цель и понять, что зеленая стена скрыла его от наблюдателей со стены (Эдд точно наблюдает за ним!), как походка его тут же завиляла, мыски сапог взрыли припорошенную снегом землю. Он будто бы опьянел в миг. Завилял под тяжестью своего плаща, тяжело дыша через раз. Но парень помнил про цель, про свою раненую ель! И едва ухватившись за ее ствол, буквально рухнув в ее объятия, он попытался отцепить иглу броши, что удерживала его плащ. Руки не слушались, перед глазами все качалось. Он остервенело сорвал свои теплые перчатки, сбрасывая их на землю, затем стянул с себя иглу, и плащ слетел к ногам, тут же теряя остатки тепла. Понимая, что сейчас рухнет, Джон стиснул зубы и задышал через нос, широко и агрессивно раздувая ноздри. Он наметил себе новую щель, стараясь уйти подальше. Никуда, просто… подальше. Через десяток метров его все же заколотила крупная дрожь. Ему не было холодно, отнюдь. Тело пылало беспощадно, точно его жгли заживо на костре. Он в какой-то миг понял, что не может дышать, потому что мысль, что посетила его голову, заставила испытать настоящую панику. Всегда он был собран, помогал другим, направлял свой гнев или страх в нужное русло. А сейчас он совершенно не понимал, что нужно делать – бежать, сражаться, есть землю, рыть руками яму, орать или плакать? Он вдруг подумал, что все это предсмертная агония, фантазии умирающего мозга. Что никто его не оживлял, никому он не воздал по заслугам. А агония и паника, заставляющая все тело пылать, глаза слезиться, а грудь периодически забывать дышать – это все костер, сложенный его братьями. Он заперт в теле, которое горит на погребенном костре. Это Ад?.. В конечном итоге, ноги не смогли его нести дальше. Джон рухнул на четвереньки, чувствуя боль в животе. Через мгновенье его стало рвать, вены на лбу вздулись, от ощущения беспомощности и паники слезы заполнили его черные глаза, слепили густые ресницы, и пролились наружу. Джон пытался дышать, но из глотки вырывались какие-то страшные звуки, которых он никогда не слышал от себя. Это было что-то отчаянное и пугающее. Он бы и простоял так на четвереньках, пялясь в никуда, а после рухнул бы в заледеневшую рвоту белым лицом, но сверху на него обрушился тяжелый плащ, пропахший горелыми бревнами. Джон вздрогнул, выпростав левую руку, хватая кого-то за грудь, чтобы притянуть к себе и разглядеть лицо, а в особенности – глаза! Они были прозрачно голубыми, сверкающие только гневными искрами и капелькой теплоты. Но их оказалось почти не видно, потому что человек, склонившийся над Джоном, так сильно хмурил свои светлые брови, что глаза превратились в блики на морозной реке. - Прочь… - выдохнул Джон, с силой отталкивая от себя Тормунда, но сильного человека это даже не заставило покачнуться. – Прошу… - Джон чувствовал себя плохо, ужасно даже, но он не желал, чтобы хоть какая-нибудь душа в это мире видела его мучения. – Оставь м-меня! - Я не оглох, вороненок, - фыркнул Тормунд, поморщившись. Очевидно, что Джон был немного оглушен и дезориентирован, поэтому его крики казались звенящими напряжением и паникой. Тот схватил его за плечи, стараясь вернуть телу чувствительность. Джон был холодным, на лице сверкали только огромные напуганные черные глаза. Джона сильно трясло, но вряд ли тот чувствовал холод. Тормунд в этот миг, видя полный лютый ужас в всегда теплых карих глазах, понимал, что почти звериное чутье его не подвело, и он буквально носом учуял запах отчаяния, когда Сноу прошел мимо него и приказал поднять ворота и никому его не тревожить. Все подчинились, обалдев от человека, что победил смерть. Но только не Тормунд. Этот запах, что нитью потянулся за вороной, заставил его идти следом. А когда он пошел, то понял, что тот даже его не слышит – ни его тяжелой ходьбы, ни его свистящего дыхания, ни хрустящих льдинок под ногами. Тогда он понял, что Сноу ведет себя странно. И убедился, увидев как тот рухнул, стягивая с себя черные тряпки. - Т-Тормунд, - выдохнул тот, неожиданно вцепившись в его одежду. С обезумевших глаз вдруг полились слезы, но Джон точно не замечал их. – Мне надо идти… - Куда? – но Джон только трясся. Тормуд встряхнул его, привлекая внимания и желая привести его немного в чувство. – Джон, куда идти?! - Подальше! Дальше, Торм-мунд, - Джон вцепился в него, вставая на колени и держась за крепкую фигуру одичалого. Белые зубы Сноу цокали, сталкиваясь друг с другом, выбивая ритм ужаса, который его настиг. Тормунд посмотрел на друга глубоким взглядом. Ему никогда не приходилось видеть этого человека в таком состоянии. Он был лидером, достойным человеком, спокойными и смышленым, преданным и активным, молодым и прытким. Тормунд ощутил исходящий от вороны ужас, и вертлявая мысль заставила сомкнуть зубы. А может, он не победил Смерть, как многие говорят? Может… Но Тормунд был не мастаком ковыряться в собственных мозгах, поэтому он только кивнул, чувствуя затекшие руки от сильных пальцев Джона. - Хорошо, парень, - кивнул он, приближаясь к белому лицу, помогая затуманенному взору распознать свое лицо. – Хорошо! Я знаю одну лачугу… Туда еще нужно добрести. Ты же можешь идти? - М-могу… - кивнул Джон. - Чудно! – Тормунд запахнул на Джоне плащ, и плавным движением поднял молодого парня на ноги. Тот правда еле стоял, но одичалый знал, что в нем сила тысячи упертых баранов, так что он может шагать. – Ты не ранен? - Нет… - У тебя ничего не болит? – он должен был убедиться, ведь судорогой могло свести так, что загнешься в бараний рог. А про старые шрамы и говорить не стоило! Он все-таки вернулся с того света, поэтому Тормунд был обеспокоен. Но если Джону нужно было убраться подальше от всех, то он понимал это желание, особенно сейчас, именно поэтому помогал. Джон на его последний вопрос не ответил, и одичалый, на удивление, понял это молчание. Они ковыляли некоторое время, может полчаса, может быть час. Как бы одичалому не хотелось хоть что-нибудь сказать, подбодрить, заставить поговорить с собой, он продолжал молчать, зыркать по сторонам и подпирать Джон, когда тот совсем спотыкался, едва волоча свои ноги. Джон был сейчас легкой добычей, в его ушах шумела кровь и свист ветра под носом, который тот шумно гонял. Джон снова поставил себе цель – добраться до какой-то там лачуги в лесу за Стеной. Ему нравилось ставить такие цели, которые он мог держать в голове, которые не давали ему опускаться в эту бездонную пучину отчаяния. Теперь он помимо крови в ушах слышал еще шаги одичалого. Его лицо как-то четко вырисовалось и отпечаталось в памяти, когда пелена с глаз спала. Джон вдруг увидел, насколько живые и теплые были глаза у Тормунда, ведь раньше он этого как-то не замечал. Это помогло ему вынырнуть и вдохнуть полной грудью. Джону нужно время, ему не нужны вопросы, на которые ему не хотелось ни давать ответов, ни размышлений. Ему хотелось напугаться как следует, устроить истерику. Но он «воскресший из мертвых», «лорд Сноу», «главнокомандующий Ночным Дозором», «страж», «черный брат»… Да и хрен еще пойми кто. Джон впервые за многие годы вспомнил, что он еще и человек, и мальчишка. Страх за все эти года обрушился на него лавиной. Черный замок не должен был слышать его криков. И он рад, что Тормунд понял. И что не докучал болтовней, ведь Джон был полностью сосредоточен на цели. Лачуга появилась неожиданно, точно выросла из-под земли. Деревянные стены, дверь и занавеска из медвежьей шкуры, а наверху лапки погибших елей. Сбоку донесся протяжный волчий вой, более громкий, чем обычно бывает. Призрак сверкнул своими алыми глазами, передавая округе скорбную весть и призывая к тишине. У одинокой согнутой сосны кем-то была оставлена огромная копна. Тормунд подскочил, сразу проверяя, что это не труп и что тот не оживет, сверкая синими глазами. Но это была всего лишь кем-то оставленная поклажа. Свалилась ли с коня или кто-то оставил, пытаясь унести ноги прочь – уже не важно! Это были скрученные промерзшие шкуры. - Мы надолго здесь? – только и спросил Тормунд. Джон замер, отодвинув тяжелую медвежью занавесь. Его так кольнуло слово «мы», что это словно маковое молоко, облегчило ему боль. - Пока я не приду в себя, - кивнул он. Тормунд только пожал плечами, а Джон скрылся внутри лачуги. Там было мало места, кругом одни стены, маленькое окно и дыра в потолке, чтобы дым улетучивался и не заполнял помещение. Вырытая посередине яма, обложенная крупными камнями. Таких камней тут не найти, скорее кто-то из войска одичалых тащил их через весь ледяной край, каждый раз выкладывая в круг. А может и нет. Может эту лачугу построили дозорные, чтобы останавливаться на ночлег. Они не узнают этого на самом деле, да и не столь это важно, но Джону было важно концентрироваться на деталях, а не на бешеном стуке своего сердца. Что дальше? Сходить с ума? Орать как резаный? Что делают люди в истерике? Сноу всегда был при делах, всегда был полезен, а теперь он не знал, чем себя занять. Он потер руки и вдруг понял, что потерял свои перчатки. Точно! Перчатки! Ему нужно найти перчатки. Он круто развернулся на каблуках, резким движением отодвигаю шкуру, и врезался в Тормунда, что волочил за спиной скрученные промерзшие шкуры. - Куда это ты собрался? - Я забыл перчатки, мне… Мне надо вернуть мои перчатки! Я забыл их… Где-то забыл, - заговорил он сбивчиво, кусая полные губы, рассеянно бегая глазами по скатанной шерсти на одежде одичалого. - К черту твои лордские перчатки, - фыркнул Тормунд, закрывая проход. – Нам нужно развести костер, чтобы прогреть эти шкуры, если мы собираемся сидеть тут целую ночь. И хорошо бы пожрать чего! - Пожрать… - повторил Джон, а его лицо сделалось отстраненно несчастным. - Я имел ввиду не голодать, ведь в замок мы не вернемся до утра, - кивнул мужчина, сбрасывая шкуры в угол и рассматривая лачугу, точно никогда тут и не был. На самом деле это было правдой, просто он видел ее, когда они шли обратно, привезенные кораблями короля с Юга. – Если ты не стащил, конечно, из кухни вкусный бараний окорок! - Не стащил, - глупо повторил Джон, едва посылая намек на улыбку в уголке своих губ. Тормунд всегда был простоват для Вестероса, и бастард всегда находил в этом какую-то прелесть. Тириону он бы понравился. Джон нахмурился, думая о том, что слишком часто вспоминает карлика. Но это и очевидно, самоирония у него появилась именно с этого знакомства. А еще способность подмечать всякое интересное и размышлять. Все-таки с Тирионом они провели немало часов на пути к Стене, а потом и в Замке Дозора. Тот ему помог понять «братьев», а потом и обрести верных друзей в их лице. - Джон… - Тормунд впервые позвал его так осторожно, без гортанных громогласных нот. Что-то лентой скользнуло по плечам Джона, и тот отозвался. – Сможешь развести костер? Я бы словчил петлю на зайца. Глаз Джона дернулся, вспомнил повешенных. Он кивнул, выходя наружу вместе с одичалым. Пока Тормунд ставил свою петлю неподалеку, во тьме блеснули алые глаза, тут же бросая к его ногам большого зайца, а после утыкаясь влажным носом в плечо, как будто требуя награды или ласки. - Да уж, друг, - протянул мужчина. – Твоему хозяину плохо, так что мы должны с тобой стеречь его. Ты же понимаешь меня, друг? – волк только долго посмотрел на Тормунда, и скрылся опять среди белых снегов, долго гулко завывая. Пока одичалый занимался охотой, Джон опять подумал о том, что у него есть цель. Он уронил свой плащ и на деревянных ногах насобирал по округе ветки. Ободрал кое-где кору, испытывая ужасное сожаление к деревьям. Но у него была цель. Его белое лицо все еще мелькало то тут, то там. Джон был похож на призрака, черно-белый и прозрачный, с большими скорбными глазами. Срезав со шкуры немного сухой шерсти, он взял камень и свой кинжал, ударяя сильно и сосредоточено, стараясь высечь искру, которая подожгла бы сухой мех, а затем кору и замерзшие ветки. Потом можно было бы подрезать деревце небольшое и заготовить немного дров. Пока он размышлял, пламя занялось, освещая маленькое убежище, в котором сразу стало намного уютнее. Лес потихоньку превращался в сумеречный, опускался вечер, и морозный туман поднимался из недр земли. Только Джон подумал о дровах, как за окном послышался тупой стук и громкий треск, что созвал бы сюда тысячи Иных. Но Сноу знал, что никого в округе нет на много миль. Его размышления о Белых Ходоках прервал ввалившийся Тормунд. Лицо его покраснело, в волосах застряли иголки и ветки, а в бороде плясали кристаллы снежинок. Он пах сухой шерстью, елями и свободой. Джон помог отодвинуть шкуру с прохода, чтобы тот не оторвал ее ненароком, таща наломанные дрова, черный погнутый котелок и крупного ушастого зайца. Он все это сгрудил в стороне, хлопая руками, чтобы очистить их. Джон вдруг протянул белую руку, чтобы убрать из волнистых рыжих волос еловые ветки и облетевшую сосновую кору. Тормунд задержал на нем взгляд, а потом и перехватил руку, прижимая ее к своей щеке. Джон сглотнул, чувствуя прохладные красные щеки. Он не ожидал, что почувствует смущение, наверное, от этого до сих пор не отнял своей руки. - Костер горит, а твои руки все еще ледяные! – поцокал одичалый, а потом принялся разбираться с тем, что удалось добыть. Сноу с замершим удивлением обнаружил, что его друг абсолютно счастлив, почти как ребенок, что поймал большую сверкающую рыбу. Кожа на руке пульсировала мягкими теплыми волнами. – Твой волк охраняет нас. Умный зверь, если б не знал, что звери не говорят, то клянусь! Этот словно общается. Он подарил нам зайца. Я нашел еще котел, можем растопить снег с веток – он чистый, и сделать еловый чай. Мамка как-то делала давным-давно, когда я застудился в реке и ссался дальше, чем тогда видел! - Зачем нам этот чай? – спросил Джон, продолжая стоять столбом, пока Тормунд крутился в маленькой для него комнатке. – Ты снова ссышься? - Хвала богам, уже нет, - повернулся он, делая круглые удивленные глаза. Джона всегда веселило его такое выражение лица, когда он рассказывал всякую ерунду, думая, что это лицо выглядит как самое честное, и все сразу поверят в его сказки. – Но я запомнил вкус. Он помогает уснуть, а когда спишь, очень важно, чтобы снилось что-то хорошее. - Важно, - кивнул Джон, вдруг стушевавшись и отводя взгляд. – Боюсь, сегодня я не засну… - Тебе страшно, - кивнул Тормунд, вороша ветки и подбрасывая в костер крупные деревяшки, которые притащил. Свет выхватывал окружающее пространство, делая его уютнее. Но для рослого парня и гигантского одичалого этого было маловато. Потом Тормунд принялся строгать рогатки, чтобы соорудить подвес для котла. Джон все еще стоял у выхода, рассматривая свою руку. – Я бы срался еще месяц, пережив то, что пережил ты! На тебя выпало тяжкое бремя, и я все гадал, когда же ты между чтением своих вороньих писулек и расхаживанием по Стене, успеваешь поорать в подушку. Потому что я бы орал. - Я… - он хотел что-то ответить на это, на самом деле честно хотел, но каждый раз его горло схватывала мертвая рука, и он не мог говорить. – Тормунд… я!.. – но вместо этого внутри начинало все дрожать, от понимания и жалости со стороны близких становилось еще хуже. – Дозор!... Изо рта Джона что-то вылетало, но он никак не мог сказать, кусая покрасневшие губы, борясь с немужественными слезами, возвращая страх в желудок, он просто каменел и немел. Тормунд вздохнул, бросил предпоследнюю шкуру, поднимаясь на ноги. Он просто обнял Джона, распахнув свои объятия, склоняясь над ним, придерживая затылок, ощущая, как тонкого носа касаются шелковые черные кудри. Что ни говори, а Сноу все же знатного рода, и это бросалось. Его гладкая рука на обветренной щеке, бледность кожи, яркость черт, мелодичность голоса, запах волос… Как-то раз он сказал, что Джон Сноу смазливее его дочерей, и тогда это была не шутка. Джон Сноу действительно был красивым. Не потому что он знатный и носит шелка, вымыт лучше, чем их свободное племя! Он просто красив, в общем своем облике. И Тормунд чувствовал, как сердце слегка укололось, а потом застучало быстрее, пуская красную каплю. - Я знаю, Джон, - шептал Тормунд ему в волосы, как будто их лачугу окружает весь Ночной Дозор, надушенные лорды всех земель и стадо одичалых. И словно они не должны были слышать его шепота. – Если хочешь, мы останемся тут навсегда… Тормунд сам замер от того, что слетело с его губ. Это прозвучало так интимно, словно он говорил это своей любовнице. Горячий шепот и никакой надежды на то, что Джон Сноу это не расслышит. Бастард замер в крепких руках, чувствуя, как тело расслабляется, слыша важную для него вещь – он не один, его тут не бросят, он может разделить свои эмоции и чувства свободно. Его не осуждают. И Тормунд, как всегда, говорит глупости, выражаясь вольно и криво, от того чувствовалось что-то родное и простое. Они отстранились друг от друга, осторожно заглядывая в глаза. Джон слабо кивнул, на что одичалый похлопал его по плечу и поспешно вернулся к занятию со шкурами. Тормунд понял, что ему необходимо на воздух, поэтому поручил раскладывание шкур и поддержание костра Джону, а сам пошел почистить немного кривой котелок и набрать свежего снега да мягких еловых веточек для чая. - Хо-хо, - загоготал великан, увидев, как лихо справился Джон с задачей. – У нас тут почти что твой Винтерфелл! Ты и зайца раздербанил? - Не тебе же тут обслуживать меня, - улыбнулся Джон своей доброй оттаявшей улыбкой, и на сердце одичалого потеплело сильнее, чем обычно. Он выдохнул, и плечи его опустились. - Ну, не вижу ничего ужасного, ведь ты лорд, - подмигнул Тормунд. - Уже нет, - шелестом слетело с губ Джона. – Мой Дозор окончен, – звучало набатом, точно смертный приговор. - Я не любитель избегать неудобных тем, - серьезно поддержал диалог Тормунд. Он продел ручку полного котелка через палку, и подвесил над пылающим жарким костром. – Ты вернулся с той стороны, и тебе не было времени напугаться. Ты напугался сейчас. Если ты хочешь поговорить, то давай. Я тебя отвлекаю, как могу, потому что твоя паника становится моей паникой, парень! Тебе нужно отдохнуть. - Да? И что ты предлагаешь? – Джон заточил новую ветку, чтобы нанизать на нее кролика, а на другой аккуратно разместить заячье сердце, желудок и печень. - Держи, - Тормунд кинул кусок белого камня Сноу. – Смочи и смажь. - Что это? - Нашел соляной камень, пока копался рядом. Раз оставили тюк шкур и котелок, подумал, что могло еще что-то заваляться, - пожал плечами одичалый, помешивая палочкой свой «чай». – Так вот… Я предлагаю тебе снять с себя все свои сраные титулы и стать опять одичалым, хотя бы до следующего заката. - Снова стать одичалым? – не понял Джон, с увлечением натирая соляным камнем сначала внутренности зайца, а потом и самого зайца. В домике постепенно становилось тепло, но все еще недостаточно. - Да, - кивнул Тормунд, тоже почуяв изменения температуры. Он расстегнул свою куртку, стягивая с себя огромный слой шкур. Джон вдруг осознал, что никогда не видел мужчину раздетым. Тот всегда был замурован в своей мягкой броне. – Когда ты пришел к нам сдаваться, когда вошел в шатер и упал передо мной на колени, ха-ха, - тут оба не удержались от смешков. И сколько же времени прошло с тех пор! – Когда Игритт сделала тебя своим, ты был свободен! Ты не был лордом, ты был в тысячах миль от своей Стены и своих долгов всем и каждому! В тебе горела жизнь. Дай себе снова побыть одичалым, если это поможет тебе ощутить жизнь. - Что… - Джон решил не заострять внимание на Игритт. Ведь все, что говорят о воссоединении после смерти – чушь, он вновь топчет землю, а она блуждает в Пустоте. Поэтому решил последовать совету друга, хоть это и дается ему с трудом. Но видят - кто бы то ни был, что он старается справиться с тем, что есть. А может, совет Тормунда как раз в том, чтобы насрать на все в кои-то веке, и не стараться вовсе! – Что ты подумал, когда увидел меня? Ведь ты сразу подошел ко мне. Именно поэтому я и подумал, что ты Король-за-Стеной. - Черт побери, - ругнулся Тормунд в бороду. – А кружек-то нет! - Можешь вырубить хотя бы ложку их полена, - подсказал Джон, подавая как раз нужное полено. Тормунд вдруг встал, прошел к проходу, выглянул наружу, а после заскрипела дверь, плотно закрытая и занавешенная тяжелой медвежьей шкурой. Он также отрезал кусок от найденных шкур и наглухо закрыл и маленькое оконце. Под дверью тут же послышались взрывающие землю шаги – это был Призрак, который пришел их охранять. Он и себя не обделил, тихо хрустя костями и мясом. Тормунд забрался на расстеленные шкуры, снял с себя сапоги, оставаясь в мягких носках. Джон удивлялся еще больше, но ничего не говорил. Сам он был полностью замурован в камзол, кожаный нагрудник и толстые зимние сапоги. Его черный обитый мехом плащ тоже был уложен вокруг костра. - Мы можем подложить нагретые камни под укрывало, так будет тепло, точно с грелкой. Старая Нэн, наша няня в Винтерфелле, так делала, когда в замке было слишком холодно. – потом Джон коротко провалился в воспоминания. – В основном девчонкам, мы как-то согревались сами! - Мы спим рядом, - вклинился Тормунд, вырезая грубую поварешку. Конечно, для великана это была ложка, но Джон мог поклясться, что одного такого черпака хватило бы на две миски похлебки в Черном Замке! Это вызвало улыбку на лице бастарда, что не укрылась от наблюдающего за ним Тормунда. – Так теплее и не так одиноко. - Я знаю, - улыбнулся Джон. – Ну что, волшебный чай готов? - Ага! Не терпится? – громыхнул одичалый, отчего Джон вдруг тихо засмеялся. – Что я подумал о тебе, Джон Сноу?.. Я уже говорил как-то. Я подумал, что ты смазливее двух моих дочерей! Они оба посмотрели в котел. Запах разливался несказанно приятный, хвойный, как будто в бане, но при этом он был не душно-влажным, а свежим и приятным. Джон дернул ноздрями, стараясь захватить этот аромат полной грудью, как будто ничего более реального не существовало сейчас. Но когда он поднял взгляд черных глаз, в которых плясал огонь от костра, то вдруг понял, что Тормунд так же смотрит на него – пристально, глубоко, от чего пробирает дрожь до глубины. Тормунд впервые разглядывал его с открытым любопытством, задерживаясь на бледных веснушках, доставшихся от отца, а потом его льдисто-голубые глаза остановились на полных губах Джона. Сноу был не идиотом, он знал, что это значит. Вдруг ему стало страшно, страшно от того, что он вдруг пожелал бы согласиться, если бы Тормунд сделал хоть одно движение. Но тот только смотрел. И Джон отодвинулся первым, снимая котел и устанавливая на его месте зайца и его внутренности. Запах пополз невероятный. В животах тут же у обоих забурчало, только Тормунд не обратил на это внимания, а Джон вдруг смутился такой своей потребности. За едой они еще некоторое время разговаривали, по большей части вспоминая то время, когда Джон гостил у одичалых, как играл с детьми, как пялился на великана, а потом с ними же пытался играть в кости. Как наблюдал за ведением быта и их жизнью. Тормунд, вопреки всему, был очень тихим в этот вечер. Подкинув еще несколько дров, он обулся и вышел в ночь, чтобы отлить и сломать еще одно деревце, порубив на маленькие дровишки. Джон снял с себя легкий доспех, отвязал пояса и поставил у угла меч, так, чтобы в случае чего можно было достать рукой. Поразмыслил чуть-чуть, слушая ругань Тормунда и треск дерева, и решил разуться тоже. Подложив под шкуру нагретые камни, он стянул с себя и носки, оставаясь в рубахе и штанах. Ноги блаженно утонули в мягкой шерсти. Джон сел, вытянув ступни, чтобы погреться, а потом и вовсе откинулся назад, разметав по шкурам свои волосы. Он смотрел в еловый потолок, куда улетали искорки и дым. И думал о том, что впервые за долгое время у него не болит спина от тяжести… всего. Ругань и треск прекратились, и Тормунд с морозным воздухом ввалился в проем. Он свалил в сторону ветки, крепко закрыл дверь и заткнул шкурой, а потом обернулся, снимая перчатки. Джон поднялся на локтях, с крепкого раненого плеча съехала рубашка, а кудри взвились пружинами. Тормунд словно меч проглотил, глаза его потемнели, и он лихо скинул сапоги, наступая на пятки. Но он не смог приблизиться так, как мог бы, внутри его держали железные канаты, поэтому он просто присел рядом. - Я рад, что встретил тебя в том шатре у Манса, - вдруг проговорил Джон, неотрывно смотря в огонь. А потом вдруг нескрываемо зевнул. - Ты устал, Джон Сноу, - кивнул Тормунд, чувствуя, что его тоже разморил этот вечер. Тепло от костра, покрасневший щеками Джон, мягкие шкуры, на удивление вкусное мясо, и чай из забытого детства… Ему тоже было что вспомнить. - Да… - многозначительно выдохнул Джон. Вот одичалый смотрел на него, и видел сейчас мальчишку в расцвете сил, но голос у того был глубоким, печальным и усталым, как у старика, что нес на себе бремя всего мира. – Ты тоже! Призрак будет охранять нас. - И то верно, - кивнул Тормунд. Они забрались под шкуры, подложив под головы свернутый плащ Джона и вывернутую куртку Тормунда. Джон лежал лицом к костру, а одичалый разместился за его спиной, ближе к дальней стене. Они лежали так некоторое время – Тормунд рассматривал потолок, закинув руку за голову, а Джон смотрел в пламя. Оба не спали, хотя очень устали. У каждого в голове медленной рекой текли разные мысли, воспоминания и события. Всплывали люди и разговоры, места и виды, звуки битв и стук ложек о миски в столовой. - Я все жду, когда ты обнимешь меня, - глухо заявил Джон. – И не думал, что ты такой нерешительный, Тормунд Великанья смерть! - Решительность пугает юных лордов, - хмыкнул Тормунд. Зашелестела тихо шкура, голос раздался у самого затылка, дыханием пошевелив волосы. Широкая горячая ладонь вдруг коснулась бока, отчего Джон все же вздрогнул против воли, напрягаясь, а потом его захватили в кольцо, ласково огладив живот, и прижали к твердой груди. Джон задрожал. – Вот видишь, ты уже трясешься, как зайчонок! – потом Тормунд замолчал на время, думая, что бастард сможет расслабиться, но тот продолжал лежать как каменный. – Страшно? – шепотом в алеющее ухо. - Нет, - твердый ответ порадовал его, ведь он собирался отказаться от затеи. - Тогда чего ты дрожишь? - Мою постель грела только Игритт, - отважился Джон заговорить о ней и об этом в целом. – С тех пор я ни с кем… - Возможно, - сказал Тормунд со всей серьезностью. – Но я думаю, что ты просто застенчивый. Как ты бегал от Игритт, когда она чуть ли не разделась уже перед всем нашим племенем! Ха! Твое стеснение можно было есть ложками. Джон молчал. Тормунд подумал, что сболтнул лишнего, приподнялся на локте, чтобы заглянуть в лицо Джона, и обомлел. Сноу вдруг преобразился - покраснел, глаза забегали, отказываясь смотреть на одичалого, губы вдруг порозовели, а пылающие уши ярко выделялись на фоне кудрей. Стыд даже заполз на его шею, ключицы и плечи. Тормунд грубыми пальцами ласково заправил волосы за уши, продолжил движение, погладил легко шею. Вздохнул. - Мы вдвоем, - зашептал он, наклоняясь и упираясь лбом в висок Джона, что громко сглотнул. – Если ты захочешь меня, я твой. Что скажешь, Джон Сноу? Но у Джона присох к небу язык от чувства настоящего стеснения. И как ни крути, а вольный народ всегда зрит в корень, сколько не скрывайся под доспехами и шелками. Джон Сноу был застенчивым мальчишкой, который научился вести за собой народ, и не научился получать любовь. Он развернулся на шкурах, стараясь совладать с одеревеневшими руками, впился в крепкие бока Тормунда, отважно заглядывая в глаза. Одичалый поймет его, он не заставит это все говорить онемевшим языком, пусть сегодня он будет главным! Джону очень хотелось, чтобы кто-нибудь принимал решения. Тормунд посерьезнел. - Я не сделаю ничего, что заставит тебя страдать, клянусь, - заверил его Тормунд, проникновенно, серьезно, точно признавался в любви. И Джон задышал глубже, как перед прыжком. Но, несмотря на все громкие россказни Тормунда о любовных похождениях, поцелуй получился очень чувственным. Полные губы Джона встретились с мягким напором, без тех извращений, которые любят дикари. Тормунд обнимал его, Джон ощутил на своем теле вес одичалого, которым тот придавил Джона. После плотного поцелуя в губы, тот поцеловал его в уголок губ, а потом под челюстью, отчего Джон запрокинул голову, выдыхая громко, со свистом, который превратился в стон. Он долго целовал его плечи, развязывая завязки на рубахе. По груди скользнул шелковой лентой горячий язык. Джон чувствовал, как в замшевых штанах одичалого потяжелело, как тот нагрелся, и кожа его стала немного влажной. Пропустил момент, когда его ноги разъехались в стороны, а Тормунд не удержался и плавно двинул бедрами, из горла Джона вырвался высокий стон. Он тут же закрыл себе рот рукой, точно они не были у черта на рогах, а были окружены сотнями стен и дюжиной комнат. Тормунд подтянулся, отнимая руку от лица Джона. - Мне нравится твой голос, - мурчал Тормунд, его голос опустился до чрева, превращаясь в утробный, звериный. - У тебя горячие руки, - вдруг проговорил Джон. – Мне страшно, но я хочу попробовать… - Всем страшно впервые, - со знанием дела говорил Тормунд, а потом, опять сделав такие смешные круглые глаза, честно заявил, - и мне сейчас тоже! Чувствуешь, как бьется мое сердце? – он приложил руку Джона к своей груди, покрытой кудрявыми рыжими волосами и темными веснушками. – Я никогда не спал со знатной дамой, а со знатным лордом тем более! Представь, как мне должно быть страшно! Джон вдруг вскинул брови, они уставились друг на друга. И Сноу неожиданно расхохотался, опрокидываясь на шкуры. Тормунд тоже повеселел. - Наконец-то ты засмеялся, - Тормунд спрятал свое лицо в шее хохочущего Джона. – А то я весь вечер тут рожи строю… - Спасибо, Тормунд, спасибо… - говорил Джон, продолжая смеяться. Но вскоре его смех перешел в тяжелое дыхание, а следом и в скромные стоны, когда Тормунд начал ласкать его чувствительную шею и место за ухом, в то время как руки высвободили изнывающие члены. Джон вскрикнул, когда Тормунд коснулся его, схватился за плечи, что-то залепетав и жмурясь. Тормунд вжимал его в шкуры, в землю, сжал внизу обоих в теплой скользкой ладони. Он двигался размашисто, гладко, словно бы танцевал какой-то древний танец. Его член гладился о член Джона, зажатый в руке. Сноу открыл рот и заметался на покрывале из шкур, Тормунд понял, что тот уже скоро, хотя сам едва ли мог вдохнуть. Он поймал его лицо другой рукой, заставил посмотреть на себя, состроил грозную рожу. Глаза его сверкали, волнистые рыжие волосы сияли золотом и ниспадали на лоб. Он был сейчас похож на древнего бога Огня. Джон замычал. - Ты мой, Джон Сноу, - вдруг зарычал Тормунд. Губы его распахнулись, погружая Джона в настоящий поцелуй, глубокий, интимный, со вкусом чая из елей, гладкий длинный язык кружил во рту Джона. Он не удержался, высоко замычал, заканчивая. Спина напряглась, выгибаясь дугой в сладкой судороге. Тормунд зарычал, задвигался сильнее, чувствуя, что рука стала более скользкой. Пару рваных движений, легкое поглаживание теплой руки от ягодицы, через поясницу и сразу меж лопаток – и Тормунд вдруг испустил мелодичный стон, прошедшийся теплой волной удовольствия по телу Джона. Одичалый в этот момент был прекрасным, наверное, таким же смазливым, как и сам Джон. Тормунд не сдержался и рухнул рядом, тут же накрывая Джона и притягивая к себе. Джон даже ничего не успел сказать или подумать, как Тормунд тихо засопел ему в шею, крепко держа в объятиях. Вольный народ, что с них взять! Джон только накрыл его крепкие руки своими, смущенно сплел свои ноги с ногами мужчины. И это теплое ощущение, эта берлога, унесли его в сон, где была теплая постель и тяжелое одеяло, а утром они с Роббом упражнялись в стрельбе, и отец хлопал его по плечу, улыбаясь печальной, но ласковой улыбкой… Джон Сноу был дома.