Реверберация

Для показа Ксения решила сыграть вторую сюиту Баха, естественно, на виолончели, которую с трудом приволокла в студию в жопе мира — в Балашихе. Добиралась туда на автобусе, надеясь, что оно того стоит, что роль участницы неформальной группы будет перспективнее второсортного места в какой-нибудь третьесортной филармонии. На первых нотах, на волнах из диезов и бемолей, поняла — вряд ли. Её оценщики были либо тупицами, либо профанами: ноль внимания на пальцы, рассеянный взгляд, обывательское выражение аутизма при прослушивании классики. Ксения разозлилась, а потому заиграла лучше. Её бесил запах сигарет в грязной комнатушке, недолысина парня, кажется Романа, и разноцветная чёлка девушки, кажется Рины. А с развитием чопорной тональности сюиты Ксения возненавидела и то, что играла. Искусные, строгие, слишком мужские ноты. Бах был тем ещё безжалостным ублюдком, которому не было дела ни до жены, ни до многочисленных детей, ни до самой Ксении, у которой чертовски болели подушечки пальцев, а рука, держащая смычок, почти онемела. Прекратила играть задолго до финала. — Круто, не, реально круто, — безэмоционально сказал Роман, достал пачку бабских Winston, быстро зажёг, закурил. — На чём ещё ты можешь? Мне надо как можно больше крутых инструментов. Ксения выдохнула. Ей не нравился акцент Романа — типичный московский. Как уроженке Екатеринбурга, он казался ей слишком медлительным, слишком растянутым. Пидорским. — Да, круто, — тихо поддакнула разноцветная Рина таким же манерным голоском. — Легче спросить, на чём не могу играть. — Ксения отложила смычок, встала. — Я профессионал. Понадобится сыграть на всех инструментах малого оркестра — сыграю. Что угодно, если заплатите мне как оркестру. Роман захохотал, и смех его был громким, малость сатанинским, безумным. Искренним. Ксения почувствовала, что злость уходит. — А вокал? — слишком тихо спросила слишком яркая Рина. — Звёзд, конечно, с неба не хватаю, но чисто технически я сопрано. Академическое. Но вы как бы указывали, что вам нужен не эстрадный исполнитель. Вытяну и народное, если понадобится, опыт был. Опять стеклянные взгляды. — Круто. — Ребят, — Ксения лживо улыбнулась, стараясь бороться с нарастающей злостью, — вы вообще в теме? Ни в переписке, ни сейчас я не услышала деталей. Как, что и на чём требуется исполнять? Я немного не понимаю суть обязанностей, которые вот-вот готовы на меня упасть. Что вы от меня хотите? — Музыку, голос, — ответил Рома, затянулся, выдохнул горький дым. — Какие? Сюиту Баха, например, я играла в тональности ре минор. Голосом могу — точно знаю — взять от с-диез до фа третьей октавы. Вы… вообще знаете, что такое нотная грамота, у вас было сольфеджио? Музыка — это математика, не? — Мы играем музыку так, как чувствуем. Ксения некрасиво усмехнулась, в то же время внутренне ругая себя за такое проявление чувств. Но отступать было поздно — Роман передал сигарету Рине и скривил тонкие губы. — Ты слушала наши альбомы перед тем, как приехать? Я кидал ссылки. — Слушала. — Ну? — Ох… Ну, вы продаётесь. Завидую. Что насчёт записи, то качественный звук, шероховатое исполнение, любопытный выбор инструментов. Дикая обработка. В самом деле, вы перебарщиваете с реверберацией и эхом. — И зачем приехала? С полминуты Ксения не отвечала, рассматривая стены студии, хаотично разукрашенные кислотными граффити, забитые постерами с сатаной, оккультными символами и прочей чушью. Глянула на маленькую, тихую, разноцветную Рину с затухающей сигаретой между пальцев, на двухметрового Романа, что тут же добавил по-пидорски и растянуто: — Ну-у и-и? — Вы звучали харизматично и странно. Я не понимаю, почему вы мне понравились, не могу разобрать вашу музыку на части. — И это значит?.. Ксения фыркнула. — И это значит, что за деньги — да.

***

Ксения тренды недолюбливала, но, конечно же, за ними следила. Во-первых, она пыталась понять, почему число прослушиваний её композиций на разных площадках редко переходит границу двух сотен. Во-вторых, процесс изучения современной попсы она считала чисто научным сбором анамнеза для постановки диагноза. Этот исследовательский опыт, однако, нехило помог адаптироваться к процессу записи сингла в честь пополнения группы. Рина и Роман творили душой, и в самом начале Ксения рвала и метала в поисках интеллекта, объясняла терминами и требовала термины в ответ. Однако вскоре перешла на метафоры и иносказания, а также конкретные сравнения — и чудо произошло. Но лишь в одну сторону. — Так, Ксюх, народным, не бабкиным. Ксения уязвлённо скрестила руки на груди и даже не из-за панибратского обращения. — А как иначе? Да и к тому же на стихи Брюсова. Ты сам просил народное звучание, такой вот мой голос в ля миноре. — Оно не похоже на фолк. — Тебе народное нужно или фолк, господи ты боже мой? Народное — это то, что ты только что услышал. Фолк — «Мельница». Понимаешь? Первое — тонкий механизм, широта звучания, второе — ну… мутированный романс. — Не понимаю тебя. Ксюх, знаешь «Машу и Медведей», Инну Желанную, Варвару Краминову? — Разве что по песне от первых двух. — Круто. Объединяй. — Да как?!

***

В первый день записи Ксения скучала по шифрам на полотне Баха, на второй день поняла то, чего раньше не замечала. При композиционной простоте акцент делался на оригинальный звук. Они записали вокал Ксении, простейший костяк в виде гитар, наслаивающейся на них виолончели и барабанов, к тому же всё в ля и ре миноре. Простенько, даже слишком. После этого и начались мучительные поиски сэмплов. От инопланетного звучания американских фильмов 80-х до стандартного набора в Cubase. Две ноты в сотнях тембров были комком, который почти не получалось распутать. Тогда и произошло впервые то, чего Ксения опасалась. Роман съел таблетку. Рина постелила ему на пол плед с психоделическим узором. Щёлкнула выключателем — свет погас, только мониторы продолжали светиться. Щёлкнула ещё — лампы брызнули ультрафиолетом, что окрасил сатанинские почеркушки на стене в неоновую радугу, а плед под Романом —  в самое настоящее пламя. Рина запускала костяк песни раз за разом, подбирая инструменты. Ксения могла поклясться, что на тридцатом повторе запись исказилась и замедлилась, а перед глазами проплыл неоновый окунь. Моргнула. Окунь пропал, но комната зашевелилась. Сэмпл они выбрали похожий на гудение трубы старых теплотрасс, если как следует пнуть по их ржавому корпусу. Также засэмплировали субтон Ксении, в процессе чего Роман хихикал и сжимал-разжимал узоры пледа, словно кот, который не может удобно лечь. В конце молча подошёл к Ксении, серьёзный, будто протрезвевший, подвёл к синтезатору. — Играй. — Что? — Сонату. Ксения рассмеялась, разморённая атмосферой безумия. — Я серьёзно. Играй, сочини прям на ходу, через всю песню. Я хочу, чтобы в начале была жизнь, а в конце была смерть. Сыграй один раз, так и оставим. Немного поколебавшись, она сыграла.

***

Роман ушёл за пивом. Рина сводила песню, отказавшись от какой-либо помощи. Ксения наблюдала за ней, рассматривала, пытаясь понять, какие же чувства вызывает эта разноцветная девушка. Материнские? — Рин, не отвлекаю? — Да не, я уже давно забила на трек, отдыхаю, листаю ленту. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Ясно. А Роман для тебя кто? — Муж. Ксения кисло улыбнулась, Рина заметила это: — Ну да, я его альтушка, а он мой… — Скуф. — Не. Анк. Не знаешь, кто это? Ну, тоже старики, только, в отличие от скуфов, за собой следят. Молодятся. Рома хорош для его тридцатки, да? — Не в моём вкусе. Послушай, а вы нормально ладите? При мне ругались дважды, а я как бы в этой студии всего три дня. Рина два раза кликнула по мышке, свет, падающий с экрана компьютера, погас. Повернулась. И впервые заговорила громко: — Нормально мы ладим, да, ругаемся часто, но, по мне, это мелочи. Я сама захотела выйти замуж за панка, понимаешь? Мне нравится, что он странный, клёвый, взрослый. Нравится, как одевается, нравится его музыка и то, что он в неё вкладывает. Ксения отвернулась — как будто за телефоном, — чтобы не было видно её снисходительного взгляда. Тут же услышала голос Рины, но уже тихий, хрупкий, привычный: — И… спасибо тебе. — За что? — Рома часто злится, если песни выходят неправильными. Без посыла, души, его мыслей. Долго грустит. Сегодня вон радуется, что с тобой всё получилось. — Да мелочи. Я ж профессионал, и к тому же вы мне платите.

***

Обкатать новый трек решили в местечковом клубе, о существовании которого Ксения вообще не подозревала, но почему-то подозревали две сотни человек, что и пришли на выступление. Почти что полный зал, отлично принявший виолончель и флейту вкупе с техногенной кашей пси-транса. Зал, о котором Ксения давным-давно мечтала. Поэтому, отыграв, она помедлила с тем, чтобы вернуться в гримёрку, купила бутылочку светлого пива и нырнула в народные массы. Тщеславия ради. Комплименты не сыпались как из рога изобилия, но раз семь её похвалили, а один подросток, считающий себя взрослым, предложил списаться в «Телеге». Мелочь, а приятно. Увиденное в гримёрке изничтожило приятное впечатление. Смазливый незнакомец отсасывал Роману и в то же время пальцами дырявил ему анус. Оба парня, словно ожидая кого, стояли в профиль для лучшего вида. Ксения не могла понять, что возмутило её больше — грязный секс или то, что Рина сидела тут же на диване и спокойно смотрела в смартфон. — Вашу ж мать! Вы… вы охуели? — О, Ксюх, а ты умеешь материться. — Роман прижал отстраняющегося парня так, чтобы заглотил по яйца. — Закрой дверь, что ли. — Спрячь хуй, что ли. — Не-а. Не мешай ебаться. Ксения быстро вернула себе самообладание, она знала, как победить Романа, ведь уже не раз так делала во время записи трека. Поймала взгляд. — У меня в сумочке перцовый баллончик. Продолжите эту порнокомедию — разъебу ваши слизистые, и ебаться будет нечем. — Блядь, сука. — Роман проиграл в гляделки, вынул опадающий член. — Ну пиздец, ну кайф ломаешь, ну! Блядь. Ладно! Пошли. На улице трахнемся, раз тётя Ксюха такая неженка. Пиздец, блядь. Они вышли, хлопнув дверью. Только тогда Рина отвлеклась от телефона, глянула с лёгкой укоризной. — Я понимаю, что ты так, скорее всего, из-за меня среагировала, но мне пофиг. Спасибо тебе, конечно, но зря быканула. У нас свободные отношения. Ксения выдохнула. И решила не отвечать. Просто села на стул, у которого лежала виолончель в чехле. Однако тут же сдалась. — У ва́с свободные отношения или только у него? Это был второй раз за всё время, когда Рина повысила голос: — Не твоё дело! Давай не лезть в личное, ты мне не подруга, а коллега. — Хорошо. Давай.

***

Подготовку нового альбома начали без Рины, ведь она заболела. Роман каждый день заезжал за Ксенией, и они вместе, сквозь пробки и часы тупой скуки, ездили в областные леса и парки на «полевые сессии». Записывали звуки. Дуновение ветра в листьях, плеск мелкого ручейка, крики птиц, треск-шорох-хруст-стук веток. Погружали микрофон в защитном чехле в воду, кротовую нору, муравейник и даже улей в трухлявом пне. Ксения считала данный процесс малость дегенеративным, но в то же время восхищалась досугом. Она спокойно приняла идею «поэкспериментировать», поэтому в первый день даже не жаловалась на комаров. Во второй, прослушав дома то, что ей скинул Роман, прониклась уважением и страхом. Природа не узнавалась, она была настолько искажена и обработана, что потеряла своё лицо, но приобрела новое. Мелодия, ритм, гармония. Технически всё было хорошо, но сами звуки, казалось, издавал загробный мир, в котором деревья растут корнями вверх, а в озёрах прячутся утопленницы-русалки. В следующий раз записывали болото. Мяли, разрывали мох, в резиновых сапогах прыгали по влажным кочкам. Нашли труп собаки и долгое время записывали жужжание, шуршание мух и личинок, осевших на подгнивающем теле. В это время Роман говорил и говорил, впадал в транс, пока Ксения стояла в стороне: — Я хочу, чтобы звуки открыли дверь слушающим, понимаешь? Туда, куда не попасть телу. Ты замечала шевеление краем глаза, Ксюх? Например, дома, когда была одна. Замечала? Оборачивалась — и ни хуя. Только звуки. А всё потому, что мы не можем видеть, не можем прикоснуться, а только услышать. Я соберу эти звуки, смешаю, чтобы открылась дверь, чтобы впустить это что-то в жизнь, чтобы тайна поглотила нас. — Зачем? Он не ответил. Но утром снова прислал то, что смастерил за ночь. Та же хтоническая природа, концентрированная, содержащая в себе больше шума, чем гармонии. Но было что-то новое — далёкий голос Романа. Он был плохо поставлен, но, по мнению Ксении, имел задатки. Низкий, иногда как будто случайно окрашивающийся обертоном, почти что горловое пение. При должной подготовке он, наверное, смог бы освоить и сыгыт. Но сейчас в этой записи звучал как шаман, что настойчиво стучится в двери сознания. Подгоревший луг, симфония колосящихся трав, гнущихся от порывов ветра. Оводы, слепни, пчёлы, кузнечики, стрекозы. Роман срывал ромашки, герань, мать-и-мачеху, одуванчики, зверобой, пижму. Мял, растирал, держа руки у микрофона. — Мне кажется, выходит. Вчера засыпал под репит того, что накрутил. И, блядь, проснулся в крови — засрал себя, подушку, одеяло. Фонтаном било из носа. А когда завтракал, не смог коснуться кружки. Рука пролетела насквозь, только со второй попытки смог схватить. Работает. Моя музыка работает, понимаешь?      На этот раз файл прислал перед сном, чтобы Ксения тоже поняла. Или хотя бы попыталась.

***

На могилы Ксения пришла через полторы недели после похорон. Цветы, распечатанные фотографии с концертов, слёзные открытки. Роман и Рина были похоронены рядом друг с другом, как, собственно, и умерли. Их тела обнаружила Ксения и тут же вызвала скорую и милицию. Роман полусидел у стены, задушенный проводом, который был привязан к дверной ручке. Рина лежала у его ног с перерезанными венами на руках. Следственный комитет подтвердил, что это было самоубийство, к тому же в теле обоих нашлись психотропные вещества. Первым повесился Роман, после чего с собой покончила Рина. В тот же день, но уже ближе к ночи, Ксения получила письмо от Романа с файлом песни. Никакой мистики, отложенная отправка. Письмо удалила. И ответила на приглашение в группу виолончелистов в симфонический оркестр.