Русло для реки

Себастьян рычит, меряя шагами расстояние от стены до стены. Изредка он останавливается, только чтобы наградить металлическую дверь злым взглядом, но хотя бы не пытается больше её выбить - видимо, плечо достаточно болит после первых двух попыток. - Сраный мудак, как он нас заметил... Сидящий у стены Джозеф давит желание вздохнуть. Запах злости Себастьяна наполняет комнату как дым; тяжелый, удушливый и мутящий сознание. Ему не стоит вовлекаться. - Похоже, он ждал визита,- предлагает Джозеф мысль. - Зато теперь мы точно знаем, что ему есть что скрывать. Себастьян фыркает: - Да, нас. Связь на заброшенном портовом складе ловит так себе, но им удалось послать сигнал наружу, и спасение теперь вопрос времени. Им надо всего лишь подождать, но здесь и кроется проблема - Себастьян ненавидит ждать. Его натуре претит бездействие, особенно сейчас, когда он знает, кого преследовать. И не может, отрезанный от действия тяжёлой дверью склада. Джозефу хочется его успокоить, но он лучше других знает, что слова здесь не помогут, и поэтому молчит. Хранит спокойствие, как и положено альфе. Их ситуация немного... щекотливая. Обычно, когда альфа и омега оказываются заперты в одном помещении, то зачастую потом либо подаётся заявление о браке, либо заявление о насилии, и к сожалению, второе случается чаще. В глазах общества альфам положено всё, омеги же могут подчиниться или столкнуться с последствиями. Ну, если эти омеги не носят фамилию Кастелланос. Себастьян наконец немного успокаивается - или устаёт метаться по комнате, что вероятнее - и садится рядом с Джозефом на бетонный пол, с ворчанием вытягивая перед собой ноги. Хмурится, лезет в карман за пачкой, выщелкивая из нее сигарету и громко ругается, когда обнаруживает, что потерял зажигалку. Джозеф не может сдержать улыбки. - Наконец-то дашь лёгким передышку, Себ? - Заткнись, - Себастьян ворчит, но за его словами нет реальной злости. Он убирает сигарету обратно и откидывается на стену, опираясь на нее затылком. - Я тут с ума схожу. - Да, я чую, - говорит Джозеф, и на лице Себастьяна вспыхивает легкое чувство вины. Он машинально прикрывает шею ладонью, будто это может как-то развеять запах в комнате. - Извини. Надо было взять запасные. Эта партия пластырей просто дерьмо, никогда не держатся на месте. Джозеф согласно склоняет голову. Его собственный пластырь держится на честном слове и божьем чуде, но еще держится. Обязательная часть работы с людьми, необходимость носить подавляющие пластыри, чтобы не беспокоить окружающих своими феромонами. Такая же часть униформы, как галстук или значок. - Хозяйственный отдел вечно экономит на важном, - продолжает ворчать Себастьян, видимо найдя другой способ выпустить пар. - Ладно, ручки или стикеры, но гребанные пластыри? Да участок утонет в жалобах к концу недели. - По крайней мере, мы не на людях, - предлагает немного утешения Джозеф. Себастьян только хмыкает в ответ и потирает шею нервным жестом. - Да, но... всё равно неприятно. Я будто голый без этой штуки. Джозеф вспоминает, когда он последний раз видел Себастьяна без пластыря. Наверное ещё до... несчастного случая, когда он заходил к ним с Мирой домой, занести Себастьяну документы с работы. Их дом тогда пах счастьем, пропитанный легкой коричной пряностью Себастьяна и более холодным запахом Миры. А потом всё изменилось, и Мира ушла, и в новой квартире Себастьяна пахло тяжело и душно табачным дымом и горечью боли. Джозеф больше ни разу не заставал его с открытой шеей... до сих пор. Горечь и сейчас присутствует, щекочет нос запахом старой древесины, потеряв прежнюю коричную лёгкость. Слишком много бессонных ночей, слишком много сигарет и виски перед сном накладываются друг на друга слоями, создавая тяжёлую взвесь, которой можно задохнуться. Себастьян не терпит полумер, ни в том, как он работает, ни в том, как он чувствует. - Всё нормально, - говорит Джозеф, - я понимаю. И он никогда в этом не признается, но даже такой, отравленный отчаянием и тоской, запах Себастьяна по-своему привлекателен. В нём больше нет юношеской легкомысленности, он несёт в себе историю потерь и горя, надлом в нём можно потрогать рукой. Джозеф думает о кинцуги, японском искусстве восстановления сломанного, когда трещины не прячут, но делают частью предмета, его историей. Может ли его запах, остро-холодный, ментоловый, заполнить недостающие ноты? Стать тем золотым клеем, что соберёт из обломков человека, которым Джозеф так восхищался в начале их работы? Конечно, он не станет этого делать. Из уважения к Себастьяну, к их дружбе. Он будет довольствоваться тем, что ему отдано и не станет требовать большего, как какое-то несдержанное животное. Его чувства - не проблема Себастьяна, только Джозефа, и только Джозефу решать, как с ними справиться. Джозеф ловит взгляд напарника, слишком внимательный, и еле сдерживает побуждение проверить, на месте ли его пластырь. Мог ли он выдать себя? Запахом, действием, неуместным вздохом? Себастьян не самый внимательный в том, что касается чувств, но бывает чертовски проницателен. Старшим детективом он не за красивые глаза стал. - Ты не должен притворяться ради меня, - говорит Себастьян после недолгого молчания. - Я знаю, что это сложно выносить. Меня сложно выносить. И Джозеф не может сдержать тихого смешка. Ох, Себастьян... всегда такой заботливый. До самоотверженности. - Кто-то должен, - говорит он. - Иначе ты загоняешь весь отдел до изнеможения, а потом капитан оторвёт тебе голову. Себастьян смеётся, отводя наконец взгляд, гораздо более раслабленный, чем прежде. И Джозеф не может подавить всплеск гордости за это. Себастьян - бурная река, готовая снести всё на своём пути. И если Джозеф должен стать для неё руслом... ну, он не собирается жаловаться. Он будет рядом. Хотя бы так.