Sulcorebutia Canigueralii

Проснись – Stolen Loops

Дерево – Nina Karlsson

Период покоя | Влюблённость.

Мага решает, что кактус – это лучший подарок на новоселье. Ну, или не решает, или им руководят какие-то другие весомые аргументы, по которым стоило бы притащить эту жуткую штуку, – честно, Мира не в курсе. На свете существуют миллионы правил, обрамляющих обращение с дарителями во что-то вежливое, куча эталонов, согласно которым стоит принимать подарки, но он просто стоит, хлопает глазами, и… – Мира? Я… зайду? Боже, блядь. Мира умудряется как-то отлепить взгляд от горшка у Маги в руках, себя – от дверного косяка, удивлённую маску – от своего лица. Пускает Магу за порог, забирает у него какой-то непомерно огромный, аж тканевый, одновременно хрустящий, звенящий и шуршащий пакет, и всё равно не может не прокомментировать: – Это вообще что? – Сулькоребуция Канигералли, – без запинок оттарабанивает Мага название с виду маленького, безобидного, но всё равно достаточно безобразного для таких длинных почестей монстра. А Мира понимает, что даже вслух это повторить не может. – С-сукальру… Что? Мага скидывает кроссовки, вешает кожанку – ох уж эта блядская кожанка – и улыбается так широко, что кажется, будто они успели лампочку в прихожей врубить. Но горит только свет с кухни. – Никаких сук, Мир, ты чё. Зачем тебе вторая? Мира закатывает глаза. Подумав, ещё цокает языком. Дав себе лишнюю секунду на размышления, для шлифовки полученного результата вздыхает, машет рукой и молча, ужасно неловко велит Маге топать на кухню, если он собирается оставаться. – Ты чего тут н-натащил вообще? В пакетах у Маги оказывается примерно всё. Крохотный стол равномерно укрывается слоями из сырной нарезки, вина, странного вида лопатки с граблями на другом конце, пакета земли – блядь, что? – пакета гравия, мешочка с удобрением, весёлой розовой лейки, странного вида горшка с мордой невыясненного, поёбанного селекцией животного, персиков и покупной пиццы. – Ну, получается, для тебя всё, – блестит глазами Мага, задирающий подбородок так гордо, будто только что притащил своей самке мамонта и смотрит, как она пытается прикинуть, как в одно лицо разделаться с этой охренительно огромной тушей, и сколько пельменей придётся налепить, чтобы мясо не стухло. Мире, правда, от этого легче совсем не становится. Ни от ответа, ни от его вида. – Землю тоже мне жрать принёс? – Землю – ей, Сулькоребуции. Ты и без таких ценных даров обойдёшься. Сука, он наизусть это заучивал, чтобы не спотыкаться? Подкатить глаза мучительно хочется ещё разок, просто на всякий случай, на тот, в котором Мага ещё не до конца понял, что сделал какую-то хуйню, но Мира не решается. Нёс же он этого мамонта, тащил, выбирал, старался. Пальцы трогают одновременно перемазанный пылью пластик с удобрением внутри и бутылку с вином. – Вот это надо не перепутать, да? Видимо, что-то случается с его лицом в моменте, потому что Мага, окучивавшийся у подоконника, в один короткий шаг приближается и примирительно накрывает подрагивающую руку. Мира вздыхает, отводит глаза, инстинктивно собирает ладонь в кулак и нервно усмехается, но усмешка никого не обманывает. – Тебе не нравится? – тихо-тихо, почти на ухо спрашивает Мага, прижимаясь грудью к его плечу. У Миры ровно от плечевой косточки до локтя сбегает табун мурашек. И волосы на затылке шевелятся. И сам он весь немножечко обмирает изнутри. – Н-нравится. Просто… Странно так всё, да? Он всё ещё чудовищно не привык к тому, что Мага может касаться его вот так открыто. Прошло три года с их знакомства, два с момента, когда Мира понял, что не может нормально наорать на Магу за то, что он на лайне пропустил вообще всех крипов в первой пачке, один – с признания самому себе в бесполезности попыток найти себе девушку, два месяца с момента, как получилось Магу своими признаниями ошарашить. И едва ли двое суток с момента, когда они впервые поцеловались: прямо как в кино, как будто Мире не двадцать четыре, а пятнадцать, на задних рядах, под крики каких-то пацанов, ссущихся с особо страшного скримера. – По-моему, нет. Всё нормально, слышишь? – расстилается трепетом крыльев бабочек дыхание Маги по шее. – Я хотел принести тебе цветы. Но решил, что ты меня ими отпиздишь. – В следующий раз н-неси, вот, лилии, ладно? Мага смеётся, и оказывается, что Мира вполне способен расслабить плечи. – Давай как в «Аленьком цветочке», ага? Пока живы наши чувства и всё такое пафосное, эта сука… – Вот, т-ты тоже так считаешь! – …Эта сука будет расти. Мира, у которого дохли даже хомячки, и только божьим чудом вырос выводок младших сестёр и братьев – исключительно потому, что они начинают орать, если их не кормить, корчит скептическую рожу. – Ты специально кактус выбрал, чтобы без шансов, точно не засох? Улыбка у Маги выходит такая нахальная, глаза его такие горящие, а руки, перехватывающие поперёк талии, такие уверенные, что Мира решает: ладно. Вино делает Миру добрее, поцелуи, высушивающие губы до нервной чесотки, мягче, а единственная на всю квартиру живность, селящаяся на подоконнике в спальне, под конец вечера даже начинает веселить. Засыпая в одиночестве, Мира смотрит на него, и кажется ему, что кактус смотрит в ответ. Поэтому он, надеясь, что его не снимает скрытая где-то между корней камера, мстительно шепчет: – Я буду з-звать тебя Денисом. Вполне вероятно, они с Денисом подружатся.

Период роста | Принятие и создание союза.

– Ден, кстати, вообще охуевший. Мага, занятый методичным рассыпанием крошек от бутерброда по постели, едва ли не давится. Он, вообще-то, тоже немного охуевший, этот Мага, он ещё и вещи разбрасывает по всем углам, и ноги на кухонный стол закидывает, и брызжет зубной пастой на зеркало стабильно раз в неделю, когда остаётся на ночь, но Мира старается не обращать внимания. А сейчас осознаёт, что именно только что сказал, и спешит поправиться: – В смысле, эта твоя сука. Ну, кактус, понял? – Как ты его назвал? Мира откашливается и чувствует, что кончики ушей у него палевно загораются. Чтобы Магу от этой картины отвлечь, он начинает стряхивать с простыни мусор, который обязательно превратится во впивающиеся в задницу сухари, но как-то так выходит, что вместо мягкой ткани ладони гладят такие же мягкие бёдра Маги, совершенно раздетые и лезущие в глаза даже тогда, когда Мира рассматривает стенку перед собой. – Деном. А чё? Оба такие, знаешь… – Суки? Смех пузырьками от шампанского пробирается Мире прямо под рёбра. Ещё минимум полчаса времени он посвящает тому, чтобы Маге рассказать вообще обо всём: о том, что вычитал – этому кактусу нужны особенные удобрения, чтобы он точно зацвёл, о необходимости совсем скоро его уже пересадить, чтобы корням не было слишком тесно, о гравии другого вида, о светотени и о будущих цветках, которые на этом кактусе обязаны распуститься, если делать всё правильно. Мира ими почти грезит: на фотках в интернете – такие красивые, ярко-ярко жёлтые, появляющиеся редко и только от должного количества оказанного уважения. Объясняет Маге, как важно будет постепенно чаще переставлять горшок в тень, чтобы вызвать у Дена стойкое ощущение, что световой день уже проходит намного быстрее, и сам не замечает, как оказывается между двух длинных ног уткнувшимся носом в нежную кожу у Маги в паху. – Я п-понимаю, что тебя уже заебало, но ещё… Мага вздыхает влажно, прерывисто и ужасно угрожающе – Мире нравится. Настолько, чтобы на самом деле заткнуться и занять рот, а заодно и уши другими вещами: членом, стонами, всхлипами. Конечно, Ден у них – символ вечной любви, и Мира на этой идее совсем чуть-чуть ёбается, но всё-таки иногда об этой самой любви стоит заботиться и намного более практичными способами. Спустя два упоительных часа, на протяжении которых Мага успевает трижды кончить и дважды пообещать, что от такой повышенной ебливости совсем скоро сбежит обратно в Дагестан, любые мысли о кактусах, сортах почвы и климатических условиях выметаются. Или стараются выместись, по крайней мере. В конце концов, не о чем беспокоиться: жара и влажность в комнате стоят такие, что Ден должен чувствовать себя практически на родине – в тропиках. Мира выныривает из-под Маги, возится, оказавшись не в силах решить, нравится ему чувствовать тёплую влажность между ног или нет, откидывается на подушку. Забрасывает колено на обнажённое бедро, с которого эта вакханалия и началась, внюхивается в разогретую кожу, трогает кончиком носа крепкую белую шею, зарывается в неё всем лицом. Лениво приоткрывает один сонный глаз, пытаясь сообразить, как бы так сделать, чтобы это ощущение уюта не заканчивалось подольше… – Ты когда-нибудь, вот, думал об у-усыновлении? Ладно хоть, лица Маги не видно. Достаточно того, что он сначала замирает, похоже, почти в испуге, а потом оглаживает по затылку так, как жалостливые медсёстры гладят душевнобольных в дурке. – Я из тебя вообще все мозги вытрахал? – Нет, ты скажи. С-скажи, ты, например, в детстве мечтал, типа, хомячка завести или собаку? – Собака у нас была. Да и так-то не помню, как все мелкие, наверное, нет? Ты вообще к чему? Мира поднимается на локте, чтобы поймать взгляд Маги. Контрольная проверка показывает: полёт нормальный, Мага не думает, что он ебанулся и размышляет о мужской беременности, просто смотрит внимательно и, видимо, уже что-то начинает подозревать. Обстановка не лучшая, конечно: они оба голые, перемазанные смазкой, спермой, у Маги, вон, ещё руки трясутся от последнего оргазма, но такие вещи ведь никогда не случаются вовремя, да? – Я п-просто подумал, что нам с Деном нужен второй постоянный родитель. Вот. – Чего? – Я не хочу быть о-отцом-одиночкой. Ну, не тупи, Мага? Мага подбирается весь на постели, алеет щеками и выглядит так трогательно, что издеваться над ним хочется срочно прекратить. Но ещё больше хочется продолжать. – Ты имеешь в виду, что… – Ага, пока всё верно, я имею в виду… Что? – Мира! Слова вылетают легко, так, будто готовились к запуску и вертелись на языке, как в тренировочном аппарате для космонавтов, уже сотню лет: – Переезжай ко мне. Мага счастливо улыбается. Но это только пока: через неделю он узнает, что теперь должен заниматься подкормкой Дена и по локоть залезать в землю, чтобы поменять ему горшок, и хорошо, что не пелёнки. Ещё через месяц Мира привыкнет к тому, что Мага никогда-никогда не выкидывает пустые пачки из-под молока, научится отличать его кремы один от другого, перестанет пытаться готовить мясо – стереотипы стереотипами, но у Маги, правда, получается лучше, разберётся, как тише закрывать балкон по ночам и не будить спящее тело, когда припрёт курить. Ещё через два поймёт, что, вроде как, счастлив.

Закладка цветочных почек | Разочарование.

Всё у Миры с Деном получается как-то неправильно. Наверное, Мире стоило это учитывать с самого начала: притащенный из дурацкого, самого обычного на свете магазина, он точно находился в какой-то не такой фазе роста, в которой положено, и теперь приходится извращаться – делать специально для него вид, будто в квартире – вовсе не начало лета, а уже октябрь, потому что лето по их внутреннему календарю прошло, выставлять кондиционер, мерзнуть под ним и тщательно следить за тем, чтобы выше двадцати с чем-то там градусов температура рядом не поднималась. Ден по этому поводу обрастает специальной лампой, подоконник – термометром и измерителем уровня влажности, но цветочным почкам, которым положено появляться в этот срок, беззвёздно поебать на все прибамбасы. Их просто нет. – За-закрой окно, – тихо просит Мира, когда слышит, как Мага выразительно и резко им хлопает ровно для того, чтобы, наоборот, открыть. – Ты опять? Мага недоволен. Он недоволен, на самом деле, уже несколько дней подряд, но сейчас – особенно; Мира это недовольство чувствует кожей во вздохах, рваности жестов и в отвёрнутом в стенку носе. Каждую ночь приходится наблюдать белоснежную гору спины вместо мирно храпящей на всю спальню морды, поэтому каждый день и Маге предоставляется возможность разглядывать вместо Миры одни укоризненные худые плечи. – Мне надо, чтобы была одна температура, понимаешь? Ты мне… Всё портишь, – неохотно начинает и ещё более неохотно заканчивает Мира. Ощущение, будто говорит он вовсе не о заебавшем даже его самого, отказывающемся распускаться растении, повисает в воздухе очевидно и ощутимо – сбегать от него некуда. Мира слышит: Мага мнётся у него за спиной, топчется, вздыхает, снова шлёпает пластиком окна об раму и выразительно щёлкает ручкой. Кажется, сейчас уже должен уйти, потому что в последнее время так и делает во всех неудобных ситуациях, но нет: встаёт рядом, бок к боку, приваливается лбом к стеклу и пытается установить какой-то контакт. Но никакого интернет-соединения между ними не случается: Мира опускает взгляд в горшок и нервно трогает колючки, всем своим видом демонстрирует, что ничего интереснее для него прямо сейчас вовсе нет. – Может, поговорим всё-таки? – Мы уже говорили. – И ни к чему не пришли. – Мага, я… Маленький отросточек, который совершенно точно не будущий цветок, трескается у Миры под рукой, отрывается, плачет зелёным соком, и он затыкается, не договорив. – Мира, я не хотел тогда так говорить. Меня просто с этой Айшей познакомили, это такая… Блядь, я не знаю, традиция у нас, и свадьба была на фоне, все так делают на свадьбах, ясно? Не могу же я матери сказать, что занят? – Да почему?! Мира взрывается быстро, плещет на Магу непониманием и в голосе, и в лице, оборачивается весь, но так же споро и гаснет, потухает. Сам знает, почему: потому что даже если Мага скажет, что у него есть девушка, проблем станет только больше. И вопросов. И непреодолимых трудностей. И девушкой ему Мире быть совсем не хочется. – Ты, блин, во-вообще ничего не можешь, получается, – продолжает он. – Ни сказать, ни позвать, когда ты своих этих… Сука, братьев сюда притащил, ни даже, вот, Илюхе разрешить порадоваться. Ты со мной живёшь уже, Мага, жи-вёшь, понимаешь? у меня зад с-стёрся с тобой трахаться, а всё равно я… Приходится больно кусать язык, потому что сказать ещё много чего можно. Во-первых, объяснить, что Миру ужасно задело то, как твёрдо и почти грубо Мага отказался в один из вечеров сменить его на посту вечного давальщика. Мира понимает, почему, знает, как Маге страшно, знает, что не по-мужски, за Магу по этому поводу отчаянно больно и жалостно, но ему что теперь думать? Что Мага его держит, блядь, за кого? Во-вторых, дать понять, что домой можно приходить чаще и не корчить морду куриной жопой, когда Мира при всех спрашивает его, останется ли он на буткемпе. В-третьих… – А всё равно меня как будто бы нет. И с тобой нет, и вообще нет. Колючка кактуса втыкается, наконец, Мире в подушечку пальца и пускает кровь. Спор закручивается снова. Три раза уже повторённый в разных вариациях и почти лишивший их нормальных тарелок, он не даёт нужного результата, зато даёт Миру, у которого окончательно рвутся нервы. Он пытается докричаться до Маги, запирающегося от него на сто замков и твердящего, что ничего страшного не происходит, пытается рассказать, как ему страшно за их будущее и за то, что однажды Мага просто вернётся из Дагестана и объявит, что женится, что больше ни для чего в нём места нет, только для Доты и будущей жены, но ничего не выходит, и на пятый час попыток добить уже всю посуду это просто случается. Мира плещет себе в лицо холодной водой из-под крана на кухне, вдыхает, выдыхает, оборачивает к Маге пошедшее красными пятнами от крика лицо и хрипит: – Уходи тогда. Раз н-ничего страшного тебе всё, просто бери и уходи. Я так дальше не хочу. А потом, через час или два, стремительно шагает за ним, собравшим шмотки, по коридору, и прямо на пороге впихивает в руки ещё и ебучий горшок с Деном, отказывающимся отдавать свои ебучие цветы. – И его забери. Мага не отвечает ничего. Дверь хлопает. Мира всхлипывает сухо и судорожно, а потом по-дурацки икает от непролитых слёз, но это совсем не веселит.

Цветение | Любовь.

Мира покупает новые тарелки. Это должно стать началом новой жизни, но дальше дело не продвигается: он по-прежнему автоматически проверяет кухонные ящики, потому что привык, что Мага никогда не раскладывает ложки и вилки отдельно, автоматически покупает продукты на двоих, автоматически запасает для Маги шоколадные пудинги, а потом жрёт их в одиночестве, и вообще живёт автоматически. Точно так же играет. Точно так же проигрывает. И в самолёте, развозящем их по домам из душной Саудовской Аравии, на Магу совсем не смотрит – устал. Дома хочет даже пересилить себя и купить себе наконец-то новый кактус, но это кажется чем-то страшным. Будто бы если подоконник займёт кто-то другой, то это – точно всё, конец, последняя остановка, а дальше рельсы просто оборвутся, закольцевать их не выйдет. В попытках привести себя в порядок он даже начинает уборку, и в её же процессе в кладовке находит пакет с грунтом. Дебильный, веселенький и в уродливых цветочках, он напоминает: вообще-то, Дена как раз в этот период нужно было снова определять на новое место жительства. Писать по этому поводу тупо. Звонить – тем более. Наверняка Мага уже сто раз обо всём забыл, а может, вовсе согласился пойти на свидание с этой своей Айшей, или, чего хуже, назначил дату свадьбы – года так через два, или как там принято. Мира мнётся целый день и целый вечер, тоскует, как русская народная девица под окном, но в конечном итоге всё равно проигрывает спор сам себе. «Если Ден ещё жив, ему нужна пересадка. У меня есть земля. Могу объяснить, чё с ней делать», – начинает он без приветов и пожеланий долго здравствовать. Это первое сообщение в долго-долго пустовавшем личном чате, но читается оно так быстро, что Мира роняет телефон из рук – что, неужели сидел и ждал? Скорее уж, просто так вышло. «Я тебе как раз хотел писать. У него какие-то шишки выросли. Не понимаю, что за херня, посмотришь?» Мира вглядывается в экран, объясняет сам себе, что смотрит именно на «какие-то шишки», а не на длинные тонкие пальцы, случайно попавшие в кадр, и берётся строчить снова. Дыхание у него почему-то учащается. «Только не трожь. Это цветки. Потом будут, увидишь. Но он зарос пиздец, тебе надо всё остальное ощипать, иначе ничё нормально расти не будет». У Маги, очевидно, кончается лимит на буквы, потому что он звонит сразу, как на сообщении загораются две галки. Мира сначала закуривает для уверенности, а потом уже тычет в зелёную трубку. – Я ебу, что тут ощипывать, а что нет? – М-мага, ну, ты же видишь разницу, там… – Приезжай и сам сделай. А? Пожалуйста, Мир. Мира стискивает челюсти так крепко, что эмаль на зубах хрустит, и веки у него отчего-то начинают гореть. – Не поеду. Вези ко мне, раз с-сам меня не слушал и… – торопливость наказуема; голос сбивается, трескается, отказывается звучать, – не научился ничему. – Ладно. Мира не хочет думать, какими глазами будет смотреть сферический в вакууме сербский таксист на пассажира, грузящегося среди ночи на заднее с кактусом, и не хочет представлять, каким дураком Мага будет выглядеть, но всё равно представляет, а потом видит на своём пороге. От картинки в голове не отличается совсем: неловкий, мнущийся на пороге, нерешительный. Разве что в тёмных глазах-маслинах светится что-то решительное, а в руке бряцает почему-то открытая бутылка вина. Подозрительно знакомая картина. – Это ещё что? – почти слово в слово, только уже не на горшок, а бутылку кивает Мира. – Взятка? – Оплата. За, ну, помощь… Нам. Мага притискивает к себе выевшую им обоим души Сулькоребуцию, как маленького ребёнка, а Мира не знает, ему плакать, смеяться, звонить в психушку или лучше просто хлопнуть у Маги дверью перед носом и совсем-совсем про всё забыть. – Так и скажи, что решил меня по с-старой памяти напоить и выебать, – ляпает он грубовато, устраивая Дена на столе. На кухонном, но как на операционном. – А я тебе сразу скажу, что хуй у тебя что получится. – Даже в мыслях не было. И ты это знаешь. Мира вздыхает: знает, и, честно, даже перестаёт надеяться. Теперь у него снова есть красивые фужеры, в которых красное сухое – помнит, скотина такая, всё ведь помнит – плещется, распространяя вокруг себя атмосферу непринуждённости. Балансируя её, некоторое напряжение наводят ножницы у Миры в руках. Мага сутулится рядом, сворачиваясь в сидячую улитку, как пятиклассник, и смотрит заворожённо, но исподлобья, стеснительно, и почему-то не на блестящую сталь, а прямо в Миру. – Ты хуёвый батя, Мага, ты в курсе? Совсем его запустил. – А ты меня. Увлечённый отрезанием того, что в интернете называют «детками», высасывающими из кактусов силы и желание жить подобно настоящим детям, Мира не сразу понимает, о чём речь, и отмахивается, не глядя: – Что? – Ты меня запустил. У Миры слабые нервы: они воют, ноют и дрожат, выводя чистый и прозрачный вой. И правда же, запустил. В квартиру, вот, пустил, и теперь сидит тут чудовище, как будто корни пустило. И самого его совсем запустил: как ни глянь, у Маги кроваво-высушенное месиво вместо губ, синяки под глазами, пёсье отчаяние в глазах. – Решил, если не вином, то тупыми п-подкатами брать? Ничего не будет, Мага, я… – он отбрасывает заебавшие ножницы на стол со звоном и смотрит на Магу с мольбой: прекрати, перестань, не трави мне сердце, я только-только, кажется, выкорчевал хотя бы самые твои мощные побеги из себя, а если не хочешь перестать, то продолжай так, чтобы я не сопротивлялся. Хочет продолжить, но Мага перебивает. – Я матери сказал, чтобы больше даже не думала мне кого-то искать. – Давно? – Вот, когда последний раз ездил. И, Мира… – Мага… Они зовут друг друга хором, сталкиваются взглядом в этом общем порыве дозваться, и застывают с приоткрытыми ртами. Мира нервно хмыкает, не зная, как существовать, и как с этим бардаком управляться, когда у тебя эмоциональный диапазон – с чайную ложку. – И что дальше? С-собирался сам хоть рассказать? Руки у него ещё на автомате делают что-то. Собирают молодые побеги в кучку, комкают в пальцах. Легкое покалывание заземляет, напоминает – и живой ещё, и сердце бьётся. Особенно сильно бьётся, когда с тихим выдохом Мага поднимается с места и тянет его за плечо к себе. – Собирался. А ещё сказать, что я дебил. Мира смотрит куда угодно: на широкие плечи, на дурацкие пылинки, портящие чёрную-чёрную футболку, на всклоченную чёлку Маги – жутко торопился, видимо, на его ключицы, в которые отчаянно хочется вжаться носом, на снова начавшие чуть кровоточить по трещинкам губы, только не в глаза. В глаза – страшно до одури. – Это я дебил. Д-давил на тебя, когда не надо было, и орал ещё, и вообще тебе н-не надо было сейчас… Он частит, частит, торопится, будто гонится за скорым поездом имени одного конкретного Магомеда Халилова, но получается, что цепляться за поручни последнего убегающего вагона не нужно: голос обрывается, а потом срывается – Мага его целует. Робко, неуверенно, мокро. Так, как ни один дипломат не позволит себе предлагать перемирие, но и Мира – не вражеская сторона. Он делает вдох, и кажется, это – первый вдох с тех самых пор, как Мага ушёл из их квартиры, а весь кислород, который выталкивают его лёгкие, оказывается в чужих. – Я тебя люблю. Правда, Мир. Очень. Веришь? Мира верит, и растерянно думает, что в кино такие вещи обычно говорят посреди постельных сцен, но Мага и эти мысли опережает. – Хотел тебе сказать до того, как мы, ну… – То есть ты всё-таки рассчитывал на «ну»? – хрипит Мира, и сам своего голоса не узнаёт. – Напиздел, п-получается? – Ты сказал, тебя выебать. А я… Вот. Что-то шуршит, шелестит, Мира чувствует, как дрожащие пальцы вкладывают ему в ладонь маленькую картонную коробку. – Тебе, короче, пригодится, если ты… Если ты захочешь. Становится горячо и стыдно. А потом просто горячо. Мира Магу толкает, тянет в постель, которая слишком давно ими не пахла, захлёбывается в поцелуях, вылизывает шею, жжёт поцелуями плечи и живот, топит мягкую, по-девичьи нежную кожу уговаривающим шёпотом. Там что-то осторожное, хрупкое, про то, что всё это не обязательно, что Мага не должен с ним так рассчитываться, что они могут хоть до самой старческой импотенции ничего не менять, и всё это – глупость, но каждый аргумент по очереди разбивается об вздрагивающие от волнения бёдра, которые раскрываются перед Мирой нелегко, но доверчиво. Мага смотрит на него так, будто всерьёз опасается: моргнёт – и Мира исчезнет. Будто хочет его взглядом приколотить к одному месту. Будто держится за него одними глазами, совсем без рук, и боится потерять равновесие, как на велосипеде. И режет без ножа, подпиливает все тормозные механизмы: – Я просто хочу. Без причин. Бери. Мира берёт. У Миры на обратной стороне отпечатывается выражение его лица: испуганное, неверящее, расслабляющееся, потерянное, а потом – обессиленное. В тело въедаются стоны и вскрики, в ушах звенит заполошный шёпот, среди которого клиньями вбивается в такт ударам сердца собственное отрывистое «люблю», а на спине остаются длинные-длинные розовые царапины. Утром Мира просыпается первым. На кухне его встречает напрочь забытый вчера Ден, но в первые несколько минут Миру ничто не заставляет отвлечься от прямого пути к кнопкам на кофемашине. Первый, второй глоток, первая затяжка, и вот тогда-то удаётся отлепить бессмысленный взгляд от окна, чтобы посмотреть в горшок внимательнее и разобраться, что царапнуло зрение. Ден цветёт. За ночь почки успевают раскрыться, бедный кактус успевает набраться сил и напиться воды, и всё – вот: всё внезапно складывается так, что на Миру смотрят ярко-жёлтые цветки, целых две штуки, а он их до этого только на фотках и видел. Магу будить рано и бессмысленно. Мира обязательно поделится с ним потом, но сейчас у него под рёбрами – эйфория, которую не передать ни одной улыбкой. Значит, это работает так. Значит, все его усилия были не напрасны, значит, если долго стараться и не опускать руки, продолжать заботиться даже о ебучем кактусе несмотря на то, что он периодически наматывает нервы на вилку, можно получить результат – всё то, что в это дело было вложено. И речь, конечно, вовсе не о цветке.