Вечность и ещё одна

      Танатос помнил свое удивление, когда мать познакомила его с новым братом. Он и сам тогда еще был по божественным меркам мал. В любом случае, Тан уже был создан, но еще не знал, для чего именно. Однако уже в тот момент он почувствовал, что новый брат его полная противоположность. Вероятно, именно по этой причине его тут же потянуло к Загрею: он был странный, необычный для их мира, особенно – для Танатоса. Хотелось понять, что в нем такого, почему у Никты и Аида появился настолько непохожий на них обоих ребенок.              Тогда Танатос думал, что просто исполняет обязанности старшего брата: ему было несложно присматривать за остальными, облегчая тем самым и без того непростую работу матери. На Гипноса рассчитывать было нечего – тот неоднократно своим поведением давал понять, что ему не поручишь ничего серьезного. Порой Танатосу казалось, что это какая-то шутка сестер Мойр – выткать нить судьбы так, чтобы близнецами оказались два совершенно разных бога.              Но присматривать за Загреем было даже приятно. Он всегда искал приключения на свои горящие пятки, периодически подбивая на них и Танатоса (тот соглашался, но только чтоб не спускать бдительных глаз с брата), однако умудрялся всегда вылезать сухим из любых вод Тартара. К тому же Загрей волновался о Танатосе, и его беспокойство было жуть каким милым. Было забавно наблюдать, как этот мелкий постоянно следил, чтоб Тан не попал в какую-нибудь ловушку, не отставал и всегда находился в поле зрения, будто Смерть может умереть.              Однажды Тан даже решил подыграть, сделав вид, будто Загрей действительно спас его в последний момент. Но после того, как младший расплакался со всей горечью, которая присуща лишь детям, он поклялся себе никогда этого не повторять. То, что было шуткой для Танатоса, для Загрея оказалось взаправду.              – Я же боюсь за тебя, – всхлипывая, невнятно прогудел Заг.              Танатосу хотелось провалиться ниже Подземного мира. Он не привык иметь дело с чужими слезами – своих-то толком не было, и в тот момент ощущал, как собственное сердце мнется и сгибается под ударами.              – Эй, что это тут такое? Заг, смотри, что у меня есть, – вовремя подоспевший Гипнос оказался куда более умелым мастером разрешения детских трагедий. Не прошло и минуты, как Загрей уже улыбался какой-то его шутке.              “Хоть какая-то от него польза”, – мысленно проворчал Танатос. Он не злился на Гипноса, напротив, был благодарен. Этим ворчанием он больше проклинал себя. И то, как крепко сжимал его руку Загрей, когда они возвращались домой, все больше погружало Тана в пучину самобичевания.              Каждый раз, когда он забирал очередную душу и видел слезы умирающих, это воспоминание вновь всплывало, становясь живее и ярче, чем то, что происходило в реальности.              Танатос и сам не заметил, как быстро втянулся в работу. Казалось, вот произошел первый раз, когда в Греции умер человек, и вот уже Танатосу приходилось круглыми сутками без устали орудовать косой. Не то чтобы он возражал – у него всегда было особенно обострено чувство долга. Тан делал свою работу не для того, чтобы каждый раз оказываться лучшим прислужником Дома, а просто потому что и помыслить не мог, что можно поступать иначе.              Оттого его и удивляли Гипнос и Загрей, которые выполняли работу спустя рукава. Последний так и вовсе саботировал любую попытку Аида научить его управляться с делами Подземного мира.              Пожалуй, правильнее будет сказать: раздражали. Танатос не раз, особо не стесняясь в выражениях, высказывал свое мнение насчет того, как юные боги справляются с обязанностями. Однако ему в ответ сыпались лишь шутки и привычная от обоих клоунада.              Тан не считал, что все должны поступать, как он. Но разве жизнь не была бы проще, если бы каждый выполнял свою часть работы качественно? Это несложно.              Раздражение, вероятно, было вызвано не столько легкомыслием и смешливостью братьев, сколько тем, как сильно отличался от них Танатос. Порой на фоне Загрея и Гипноса он чувствовал себя так же неуместно, как в те моменты, когда ему приходилось забирать души во время празднеств. Поэтому решение отстраниться от них обоих было наполовину осознанным. Дело не только в том, что из-за своих обязанностей Тан едва ли успевал замечать, насколько стремительно меняются его братья, но и в том, что он не хотел более влиять на них. Мешать им. В конце концов, они уже почти взрослые.              Тем удивительнее было наблюдать, как яро Загрей противостоял тому, чтобы Тан отдалился от него. Собственный близнец едва ли заметил перемену, погруженный в грезы, а вот Заг отчаянно сопротивлялся: то и дело бежал к нему с сомнительными предложениями, ловил в разных уголках Дома, доставал Никту, чтобы она сказала, где сейчас Тан, постоянно предлагал посидеть в комнате отдыха или в его покоях.              В понимании намеков Загрей был так же хорош, как в работе в административном зале, поэтому в какой-то момент Танатос не выдержал и заявил прямо:              – Почему бы тебе не пойти к Гипносу? Он почти всегда свободен. И он куда более веселый компаньон, чем я.              Заг удивленно моргнул, а потом приблизился и прошептал:              – Но я хочу с тобой. Ты мой любимый брат, а не он.              Это воспоминание никогда не всплывало у него во время работы. Однако оно оживало в те редкие моменты, когда Тан чувствовал себя спокойным и удовлетворенным собственным существованием.              С того момента Танатос старался соответствовать. Звание любимого брата не раздают кому попало, а Тан был действительно хорошим братом, пусть не всегда мог понять дорогих ему людей.              Ему было не привыкать. Мать не всегда оказывалась щедра на разъяснения, скрывая темным покровом множество информации. Тан быстро отучился задавать вопросы. Братья же не были скрытными, пусть порой ему хотелось бы, чтоб они почаще использовали хотя бы секунду на размышления, прежде чем что-то сделать.              – Смотри, что мы создали!              – Кто “мы”? – недоверчиво уточнил Тан, глядя на необычно возбужденного Гипноса. Они заняли диванчик в отдаленном углу комнаты отдыха, потому что как раз таки Гипнос затащил их с Загом сюда, обещая какую-то “потрясающую штуку, вы пожалеете, если не пойдете со мной”.              – Я решил поддержать родственные отношения и нанес визит нашим сестрицам Мойрам, – важно заявил брат.              Ему удалось удивить: Танатос приподнял бровь, недоверчиво рассматривая Гипноса.              – И как прошло? – Загрей озвучил его мысли, заинтересовано подавшись вперед.              – Оказалось, что у нас много общего! – с той же нелепой важностью продолжил Гипнос. Он потряс перед их глазами бутыльком с темной жидкостью. – Мы вместе создали вот эту штуку, решили назвать Вещим сном.              Танатос фыркнул, у него было мало доверия к сомнительным предприятиям Гипноса. Однако Загрей, как будто не обжигался ранее на благих намерениях брата, уставился на бутылку с горящими глазами.              – И что она делает? – спросил Танатос. Ему было неинтересно, просто это был довольно тонкий способ попытаться отговорить Загрея от очередной авантюры, дать ему хотя бы шанс узнать риски, прежде чем бросаться в омут с головой.              – Выпиваешь и идешь спать. И тебе во сне привидится твое будущее. Над составом стоит поработать, может привидеться следующий завтрак, а может – действительно судьбоносное решение. Хм, приснится ли мне идеальный состав этого зелья, если я выпью его сейчас?              – Я в этом не участвую, – Танатос поднялся с места. Долг звал, к тому же он действительно не одобрял сомнительные авантюры, особенно с участием Мойр. Он знал, что от судьбы не убежишь, но предпочитал ее не испытывать.              Однако Танатосу пришлось задержаться, потому что за своей спиной он услышал:              – Давай сюда. Сколько надо пить?              – Глотка достаточно, – с готовностью откликнулся Гипнос.              – Ты серьезно будешь пить это непонятное нечто?              – Почему бы и нет? – улыбнулся Загрей. – Брось, Тан, мы бессмертны, нам ничего за это не будет. К тому же, если мне приснится, что я тружусь в административном зале, так и быть, приложу больше усилий и вы с отцом будете довольны.              У Танатоса от этой вопиющей глупости не нашлось слов, чтобы сказать, что ему плевать, как Загрей будет справляться с работой: главное, чтоб он не испытал чего-то похуже смерти. К тому времени Тан мог уже составить целый список того, что было в разы более гнетущим, чем лишение жизни.              – Делай что хочешь, – буркнул он, прежде чем телепортироваться в другое место. Порой Танатос скучал по временам, когда Загрей был маленьким и заглядывал ему в рот, делая все так же, как старший брат.              Он не мог позволить себе остаться с ними, хотя очень хотел проследить, чтобы с Загом было все в порядке. Но долг звал. Вспышка какой-то инфекции в Спарте заняла больше времени, чем он думал, и, когда Танатос наконец вернулся в Тартар, то обнаружил уже поздние последствия.              Первым делом он устремился в комнату Загрея, и в дверях столкнулся с ее хозяином. Тану сразу же бросилось в глаза то, какими красными и распухшими были его глаза.              – Что это? В итоге Гипнос создал проклятие? – сразу перешел к делу Танатос.              Загрей сперва застыл, уставившись на него, но, услышав вопрос, отшатнулся и обогнул Тана по большой дуге.              – Я… это… отойду, хорошо?              – Постой, – Танатос легко остановил Загрея, схватив его за плечо, но тот вывернулся. Поневоле он мысленно отметил то, как ловко брат теперь управляется с собственным телом. Совсем другое дело, не то что раньше, когда они тренировались вместе.              – Не трогай! Извини. Извини, но я, но мне, мне пора, – скороговоркой проговорил Загрей и был таков.              Вероятно, Заг забыл о способности Танатоса видеть его в любом уголке Подземного мира. Забыл он и об осторожности, иначе как объяснить, что парень совсем не заметил присутствия Тана во время его разговора с Ахиллесом.              “Разумеется, ты пошел к нему”, – подумал Танатос, мысленно решив, что сумел бы найти Загрея и без своих способностей. Ахиллес был одним из немногих, кому Загрей мог излить душу, и Тан это знал. Правда, раньше он считал, что для этих целей в первую очередь Заг выберет его.              В последний момент Танатос остановил себя: ему стоит уважать чужие тайны, это во-первых, а во-вторых, стоит перестать быть нянькой для Загрея. За время, что он свыкался со своим бременем, Тан привык запихивать собственные чувства и устремления так глубоко, что иногда будто бы действительно ничего не ощущал. Но Заг своими нелепыми выходками все еще неуемно напоминал ему о том, что сердце у него не такое уж и железное.              Несмотря на старания Тана, до его ушей все же донесся обрывок разговора. В том не было его вины: Загрей сам не особо заботился о сохранности своей тайны, поскольку быстро перешел на повышенный тон.              – Но мы же братья!              Голос Ахиллеса показался Тану даже немного веселым:              – Пожалуй, ты единственный бог во всей Греции, кого действительно заботят подобные мелочи.              Танатос устало провел по лицу: черт возьми, он ведь почти ушел. Лучше бы ему сразу переместиться отсюда подальше – так бы он оказался избавлен от тревожащего знания.              Что именно привиделось Загрею? Кто-то из них в опасности? Он или Гипнос? Или все еще хуже: однажды братьям суждено восстать друг против друга? Тан не хотел для своей семьи того же, что произошло у Аида с олимпийцами.              Правда, несмотря на миролюбивость устремлений, в ту секунду он был на грани того, чтобы уничтожить другого своего брата.              Найти Гипноса оказалось еще проще – он почти всегда находился на своем посте. Несмотря на явную небрежность в исполнении обязанностей, посещаемость у него была идеальная.              Легкое тело Гипноса столкнулось со стеной. Тан постарался сдержать силу, хотя знал, что одеяло, в которое всегда был закутан брат, в любом случае смягчит удар.              – Что ты дал Загу?              – Ай, да успокойся ты, – поморщился Гипнос. – Ты сам видел, что я ему дал.              – Почему после твоей отравы он ходит как в воду опущенный? Что ты ему показал?              – А я откуда знаю? Я похож на Мойру, по-твоему? – криво улыбнулся Гипнос, но, вовремя заметив, что на этот раз брату ну совсем не до шуток, посерьезнел. – Я не знаю чужой судьбы, но могу гарантировать, что предсказание верно. Или Мойры не знают своего дела.              Танатос редко чувствовал себя бессильным. И особенно неприятно было ощущать бессилие по отношению к тем, кто ему дорог. Что он мог противопоставить судьбе, особенно учитывая то, что сам был ее частью, ставя последнюю точку?              Гипнос, почувствовав перемену в настроении брата, вновь развеселился:              – Знаешь, я даже иногда завидую тому, как он тобой дорожит.              – В смысле?              – Предсказание было о тебе, – удивленно произнес он, как будто Тану уже должно было быть об этом известно. – Заг не сказал, что там было, но я точно знаю, что в его сне был ты. Ох, что он тут натворил, подрядчику придется потрудиться не один день или ночь… Может, вернись ты пораньше, он бы сказал, в чем дело, но сейчас молчит как хторак.              Танатос не подал вида, что ему стало еще поганее от этого заявления. В то же время ему парадоксально полегчало: быть может, если все зависит именно от него, Тан сможет все исправить, что бы там Загу ни привиделось. Если надо, он готов навестить сестер и лично внушить им, что его судьба не вредить Загрею.              А тогда его хватило лишь на то, чтобы поймать огорченного брата и выразить привязанность. В своей холодной и прямолинейной манере.              – Будь добр не волновать никого из-за того, что тебе привиделась какая-то чушь из-за варева Гипноса. Ты не знаешь, действительно ли сон станет правдой, зато знаешь, насколько наш брат порой тупой, он вполне мог ошибиться при создании этой штуки.              – Но Мойры-то не ошибаются, – почти шепотом возразил Заг, пряча глаза.              – Посмотри на меня, – вздохнул Танатос. Загрей бросил на него быстрый взгляд из-под ресниц и вновь потупился. – Я сказал: посмотри на меня! У меня нет времени, чтобы разбираться с этим. Смерть не ждет, знаешь ли.              Добившись полноценного зрительного контакта, Танатос чуть склонился ближе, чтобы убедиться, что слова достигнут Загрея:              – Они могут предсказать что угодно, но одно точно не изменится, поверь: мы останемся братьями, и я всегда буду дорожить тобой. Ни одно пророчество не изменит этого.              Загрей, кажется, не дышал. В тот момент, Тан готов был поклясться, он почти выдал свой секрет. Но почему-то в последний момент передумал.              Вскоре между ними все стало по-прежнему. А через пару-тройку столетий тот случай и вовсе стерся из памяти.              Танатосу и без этого хлопот хватало, за всеми делами он едва ли заметил, что у Загрея появилась пара. Об этом он узнал даже не от него самого, а от Мегеры. Почему-то со временем перехватить с ней пару напитков в комнате отдыха оказалось проще, чем свидеться с братом.              Тогда Танатос не почувствовал ничего, кроме смутного удивления и радости за Загрея. Он не знал, что такое первая любовь, но слышал о том, что это совершенно замечательное и важное для каждого событие. По крайней мере, так считали смертные.              Судя по тому, каким смущенным и восторженным ходил Загрей, смертные были правы. Может, дело было в его вечном оптимизме, может, любовь действительно творит чудеса, но, даже когда в отношениях возникла трещина, он продолжал верить в лучшее развитие событий. Потому Танатоса и смутила внезапная перемена в настроении Зага немногими днями (или ночами) после их первых стычек с Мег.              Тан, наученный горьким опытом, на этот раз действовал осторожно.              – Ты можешь мне рассказать о чем угодно, помнишь?              Загрей кивнул с тем самым выражением “мне есть что сказать, но я лучше промолчу”, которое слишком часто появлялось на его лице в последнее время и уже начало раздражать Танатоса. Он предпринял еще одну попытку:              – Что-то у вас с Мег?              – Она тебе что-то говорила? – спросил Заг с максимально незаинтересованным видом.              – Мы договорились не обсуждать тебя. Она моя подруга. И для нашей дружбы будет полезнее, если мы не будем обсуждать разницу во взглядах относительно моего брата.              В ответ на эти слова Загрей лишь ухмыльнулся и неопределенно повел головой в венце. Немного подумав, он произнес:              – Ты ведь помнишь, что ты мой лучший друг навсегда?              Тан удивленно взглянул на него, но все же кивнул, подтверждая.              – Я хочу, чтобы ты это запомнил. Не теряй меня, хорошо?              Как в тот раз, много веков назад, ему показалось, что в глазах Загрея он почти увидел ответ на свой безмолвный вопрос, но разгадка ускользнула, когда Танатос попытался напрячься и рассмотреть получше.              – Я всегда могу разглядеть тебя здесь.              Губы Зага тронула, как померещилось Танатосу, горькая усмешка. Больше они к этой теме не возвращались.              Позже Тан решил, что именно тот разговор и стал отправной точкой. Предпосылки того, что произошло далее, были и прежде, их можно было прочесть в характере Загрея, в его отношениях с Мег, в том, как воспринимал отцовство Аид, и во многом другом. Но именно с того момента все начало стремительно меняться. Танатос каждый раз, возвращаясь домой, успевал только слышать очередные новости.              Загрей отказался выходить на работу.              Загрей все свое время проводил с Никтой или Ахиллесом.              Загрей, кажется, расстался с Мегерой.              Загрей сбежал.              Тан невидящими глазами уставился перед собой. Он не мог ничего произнести, потому что чувствовал, что горечь, разъедавшая его от этого известия, вырвется наружу и отравит все вокруг. Тело будто окаменело, но в то же время потребовало действия. Куда-то бежать, что-то сломать. Точнее, бежать не куда-то, а за Загреем, его ведь нужно остановить, вернуть, он же совсем не знает, на что подписался и какие опасности его ждут. И сломать не что-то, а шею наглому мальчишке, который решил, что Тан недостоин нормального прощания, а заслуживает того, чтобы узнать о его побеге от, черт возьми, Гермеса. Да если бы это была Мег или Гипнос, Танатос бы так не злился. Но он обо всем узнал от какого-то олимпийца, который ничего не знал о них и об их жизни в Подземном мире.              Это было уже чересчур. Тан знал, что Загрей не в восторге от перспективы управления Домом Аида, но он списывал все на возраст и на характер брата. Гипнос тоже не вполне подходил на свою должность, но он просто делал свое дело. Все так поступали, и Танатос не исключение.              Может, ему тоже не улыбалось быть ответственным, готовым всегда помочь матери, умелым в своем деле и, насколько это возможно, внимательным к братьям. Даже лучшие порой хотят передышки. Но Танатосу некому было доверить хотя бы часть своих обязанностей. Он просто не мог себе позволить пустить все на самотек, когда во главе самотека были личности наподобие Гипноса. Кто-то должен быть старшим, кто-то должен взять на себя ношу.              Все это время Тан втайне думал, что то, какой он, помогает остальным. Став лучшим в своем деле, он приблизился к Аиду ровно настолько, чтобы иметь возможность просить быть помягче с Гипносом и пересмотреть свои отношения с Загреем. Не сказать, что владыка сильно проникался, но он все же рано или поздно прислушивался к Танатосу. О том, какой крепкой опорой он стал для своей семьи, и говорить не приходилось.              В общем, все, что делал Танатос, он делал не для себя. И вот какую благодарность получил.              Он не помнил, как оказался дома, на балконе, просто в какой-то момент осознал, что уже очень долго стоит, уставившись в воды Стикса. Раньше это было его излюбленным местом – чуть ли не единственным тихим уголком в перенаселенном Подземном мире. Только один житель Дома Аида стал бы его здесь искать. Впрочем, судя по всему, это уже в прошлом, отныне ему светит встреча разве что с проплывающим мимо телом бывшего любимого брата.              Разумеется, как тот, кто всегда по-настоящему любил Загрея, Танатос желал ему успеха, несмотря на то что не понимал причин такого поступка. Однако именно потому, что любил, он чувствовал себя преданным. Поступок Загрея иначе как предательством и назвать нельзя.              До того момента, как они увиделись снова, Тан раз за разом прокручивал самые жестокие, колючие слова, чтобы по-настоящему уязвить Загрея, однако при встрече все они застряли поперек горла, споткнувшись о виноватый взгляд Зага. Но даже его было недостаточно, чтобы расплавить сердце Танатоса.              – Раз уж ты решил этого не говорить, скажу я. Прощай, Загрей.              Тан не жалел о том, что сказал, он жалел лишь, что сказал мало. Надо было еще и сломать ему что-нибудь: не шею, так руку. Его боли требовался выход, но ее источник имел слишком много власти над Танатосом. Он даже стал срываться на Гипносе под какими-то надуманными предлогами насчет работы (как будто Тан впервые узнал, как именно трудится брат).              Разумеется, с каждой их новой встречей яд его мыслей просачивался, причиняя боль Загрею. Танатос это видел и внутренне себя ненавидел, внешне используя их импровизированное соревнование как способ смягчить урон от слов. Он поддавался и не спешил, чтобы в конце вручить сердце кентавра, не говоря уже о том, какой тряпкой себя чувствовал, раз за разом возвращаясь, чтобы помочь с очередной попыткой побега.              Однако не возвращаться он тоже не мог. Даже когда Заг раскрыл правду о том, что они никогда не были братьями, Тан продолжал его искать и находить на совершенно разных уровнях мира мертвых. Им не нужны кровные узы, чтобы быть вместе – так считал Танатос, еще не в полной мере осознавая, что это значит. Он просто знал, что должен быть рядом с Загреем, помогать ему. Он просто этого хотел.              Тем страннее выглядели для него подарки. Тан избегал их изо всех сил, появляясь лишь для сражения и испаряясь до того, как Заг успевал протянуть руку за пазуху, чтоб достать очередной нектар. Если Загрей ожидал, что Танатос будет от подобного в восторге, как и все остальные, то он ошибался. Все, чего хотел Тан, так это нормального разговора, как раньше. И неважно, что в этом раньше Заг всегда болтал без умолку, а Тан скупо отвечал, облекая в слова максимум половину своих мыслей. Просто Загрей всегда понимал то, что не было произнесено, парадоксальным образом давал ему простые и понятные ответы на невысказанные вопросы. Сейчас у Танатоса как раз появился один.              – Кто мы друг для друга?              Братьями их точно не назвать, а дружба пережила серьезную встряску из-за побегов Загрея. Пусть Танатос лелеял в душе наивную мечту о том, чтобы между ними все стало как прежде, он не мог не признать, что как прежде уже не будет. Дело не только в нынешних обстоятельствах – они оба изменились со дня первого побега. Тан чувствовал, что если они не найдут новых путей друг к другу, то разойдутся по своим дорогам навсегда. И ему было важно услышать подтверждение тому, что Заг тоже готов искать эти пути вместе.              Чего Тан не ожидал, так это того, что Загрей замрет с открытым ртом, не в силах выдавить и звука. Почему-то ему казалось, что и сейчас Заг все поймет и найдет нужный ответ. Но Танатос добился только того, что поставил его в неловкое положение.              – Забудь. Не знаю, зачем я это вообще сказал.              Вот бы самому последовать своему же совету. Раз за разом в голове прокручивался один и тот же последний диалог, и, как бы далеко Тан ни старался убежать от собственных мыслей и от Загрея, успеха в этом деле не достиг ни разу. Он думал, что расстояние излечит его, но прошло уже много времени с тех пор, как они виделись (с тех пор, как Тан опозорился) – и все то же. Собственные идиотские слова еще горчили на языке, а растерянное лицо Загрея виделось так ярко, будто он все время стоял прямо перед Танатосом.              Вернуться домой все же пришлось, и у Тана появился новый повод для недоумения: место, с которого он обычно наблюдал за рекой, преобразилось. Факелы, кушетка, даже красиво сервированный стол – Танатосу хватило одного взгляда, чтобы понять, кто додумался оставить подобный заказ подрядчику.              – Если у тебя нет ответа, перестань это делать, – зло пробормотал он. Загрей не может просто приходить, оставлять знаки внимания и делать вид, будто так и надо.              Танатос не притронулся ни к чему из новых приобретений. Ему, в отличие от олимпийцев, с которыми сдружился Заг, не требовались материальные знаки внимания. Ему нужен был сам Заг, а свои чертовы подарки пусть отнесет кому-то другому.              Больше, чем на Загрея, Танатос злился на самого себя. Дернул же его кто-то за язык, нет бы промолчать, как он делал всегда. С каких это пор открывать свои чувства стало для Тана хорошей идеей?              Он чувствовал себя уязвимым и уязвленным, и еще было очень стыдно, словно он совершил нечто предосудительное. Танатос был готов самому себе прядь отстричь, лишь бы больше никогда не видеться с Загреем. Все казалось, что Заг обязательно воспользуется своей над ним властью и что-то сотворит с его (не)железным сердцем, хотя Тан знал точно – он на такое неспособен. По крайней мере, намеренно.              – Ва! А! Оу… – Гипнос как всегда вскрикнул, очнувшись ото сна при приближении Тана. Для того, кто вечно дремал, он был чересчур чувствителен к изменениям вокруг. – Брат, все ли с тобой в порядке? Выглядишь… более мертвенно, чем обычно.              – Очень смешно, – мрачно отозвался Тан.              – Подойди-ка сюда, – мягко позвал его близнец. – С тех пор, как Заг бежит, ты сам не свой. Не отпирайся, если даже я это заметил, дела действительно плохи. Это из-за того, что, ну знаешь, он нам не брат?              Танатос отмахнулся и хотел было проследовать дальше, но Гипнос вцепился в него мягкой рукой. Он обернулся, чтобы сказать очередную грубость, но застыл на месте. Близнец никогда не проворачивал этот трюк с ним, но от этого факта Тану не стало менее обидно за то, что он все же попался.              Золотистые глаза завлекали, маня приглушенным светом, и Танатос не был в силах разорвать контакт, завороженный гипнотическим даром бога.              – Поспи, брат. Что бы ни терзало твое сердце, сон поможет расставить мысли по своим местам, – внезапно голос Гипноса стал почти низким, глубоким, проникающим не в уши, а напрямую в голову. Тан моргнул в последний раз – и погрузился во тьму.              Он не видел снов. Точнее, видел их в детстве, но потом, когда пришлось приступить к своему предназначению, спать стало невозможно – и из-за отсутствия на это времени, и из-за того, что являлось ему во снах. Детские сны о совместных с братьями играх, больше похожие на воспоминания, сменились лицами в агонии, проклятиями, криками ненависти. С того момента различия во внешности между ним и Гипносом становились все явственнее.              Тогда-то брат и вмешался. Не слушая вялых препираний Тана, он в сговоре с Загреем схватил его и почти насильно заставил подчиниться. Тан сопротивлялся больше для вида – не привык просить о помощи: как может тот, кто сам всем помогает, нуждаться в спасении сам? Но на самом деле он поддался бы и без слов Гипноса, которые окончательно уничтожили в нем желание хоть сколько-нибудь сопротивляться:              – Я не хочу потерять то немногое, что у нас есть с тобой общего. Тебе ведь нетрудно остаться моим близнецом?              Танатос тогда сказал, что Гипнос тупой. У него тогда с выражением мыслей было не очень, еще хуже, чем сейчас. Он имел в виду, что крайне тупо полагать, будто их связь можно чем-то разрушить. Гипнос всегда останется для него братом, и Тан всегда будет для него опорой, как это было и раньше.              Но вслух Тан произнес только то, что Гипнос тупой. Ему повезло, что брат был добрейшей душой, воспринявшей очевидную грубость как согласие. С тех пор Танатосу не снилось ничего, если рядом с ним не находился Гипнос. Тот тщательно контролировал картины, готовые забраться в сон, а чаще навевал что-то свое. Без брата Тан видел только тьму. Неудивительно, что желания поспать у него не прибавилось.              Он не чувствовал себя обделенным – у богов нужда в хорошем сне и в сне как таковом возникает крайне редко и ее легко можно перебороть. Однако Гипнос был прав: Танатос упускал возможность на время отключиться от мира и проблем и просто дать себе передышку. Смертные неспроста любили рассуждать о родстве сна и смерти: брат порой понимал его лучше, чем он сам.              Когда Тан очнулся, то чувствовал себя поразительно хорошо, хотя первое, что он увидел – лицо близнеца, растянувшееся в блаженной и в тоже время самодовольной улыбке.              – Добро пожаловать в Дом Аида! Спасибо, что проснулся, а то меня так точно скоро уволят!              Тан ничего не ответил: все еще хотелось поворчать на брата, так бесцеремонно его усыпившего, но он был благодарен ему за короткую передышку. К тому же Гипнос явно не отходил от него ни на шаг, и это при учете их недавнего спора. Брат рискнул своим шатким положением, чтобы выручить Танатоса, и он не имел права злиться. Словом, чтобы не сказать какую-то грубость, Тан предпочел промолчать.              После пробуждения все тревоги утратили власть над ним. Не сказать, что они ушли окончательно, но однозначно стали посильными.              Ему просто нужно продолжить существовать и перестать считать, будто Загрей – ответ на все его вопросы. Даже если это действительно так, Тан не имел права вешать на него собственные проблемы, когда Заг и без того страдает и умирает с завидной регулярностью. Лучшее решение – отступить.              Делать вид, будто ничего не произошло, оказалось легче, чем предполагалось. Они и раньше нечасто пересекались, а с постоянными попытками побега Зага встречи стали еще более редким явлением. Правда, Тан не мог удержаться от того, чтобы порой навещать его, когда Морт сигнализировал о том, что обладатель слишком уж часто приближается к границе смерти. Впрочем, и Загрей звал его иногда в самые странные моменты – одного короткого взгляда на поле битвы было достаточно, чтобы понять, что тот и без Танатоса вполне себе выигрывал. Во время сражений они лишь перебрасывались короткими фразами – иллюзия, что все идет как прежде, отлично поддерживалась во время таких отрывистых встреч, когда сознание Загрея погружалось в кураж битвы.              Тан запретил себе надеяться. Он запретил себе искать нечто в улыбках и взгляде Зага, в мягком тоне его голоса, в том, как он пропускал удары, заболтавшись или засмотревшись на Танатоса, в его извечном жесте, с которым он тянулся за очередной подарочной бутылкой, в прощальном “увидимся дома?”, которое доносилось смутным эхом на периферии слуха – Тан поначалу даже сомневался, не показалось ли ему, но медлить, чтобы расслышать получше, не хотел: чувствовал, что для него это опасно.              – Эй, у меня для тебя амброзия!              Тан вздохнул: Загрей прекрасно знает, что Танатос не из тех богов, которые хотели бы потешить свое эго подношениями или восхвалениями. И все равно продолжает таскать ему все эти нектары и амброзии. Да, ему в итоге понравилось, но это ведь не значит, что надо продолжать одаривать того, кто не в восторге от подношений? Тан мысленно порадовался тому, что не произнес вслух: вкус амброзии был божественным именно потому, что это был подарок Загрея. В противном случае, вероятно, Заг просто утопил его в этих бутылках.              – …потому что ты мне нравишься, Тан… Если мои чувства невзаимны, скажи сразу.              Признание бы сбило его с ног, если бы Танатос не имел привычки парить над землей. В ушах зашумело, а дыхание, которое богам в целом никогда не было нужно, вдруг оказалось довольно ценной вещью. Он сумел только выдавить:              – Я ничего такого не говорил. Мне пора.              В тот момент Тан не думал о том, каково Загрею, который пошел на еще большую откровенность, чем он сам ранее. В голове звучала только одна произнесенная им фраза, заглушавшая все прочие мысли.              Танатос не привык быть счастливым. Счастье – это для смертных и живых, а он противоположность жизни. Именно поэтому, впервые ощутив такой мощный прилив счастья, Тан элементарно запаниковал. Он позорно сбежал, несмотря на то что еще недавно ехидно припоминал Загрею его побег.              Была и другая причина. Получив наконец ответ на свой вопрос, Тан, мягко говоря, озадачился. Несмотря на побочные эффекты, любовь, особенно любовь романтическая, сродни счастью, а потому ощущения были странные. Если бы ему пришлось составлять список, из всех возможных вариантов влюбленность в Загрея занимала бы последнее место. Да даже никакого места не занимала – Тан попросту о таком и не думал. Ему в голову не приходило, что способен испытывать что-то подобное.              Мысленно он вновь восхитился Загреем: если он бежал для того, чтобы найти себя, собственный смысл жизни, то Тан, напротив, бежал от самого себя.       Он знал, что ответить Загу, знал уже в тот момент, когда услышал признание. Но решил с этим повременить. Загрей достоин лучшего, а не того, кто настолько запутался в себе, что доставляет проблемы другим.              Загрей же, сам того не осознавая, делал только хуже. Он не давил, а терпеливо ждал, неоднократно подчеркивая, что примет любое решение Тана и не станет его торопить – иначе говоря, расплавливал его сердце, словно погружая в лаву Асфоделя.              Заг ничего не сказал о том, как ловко и непринужденно Танатос завершил их последнюю встречу. Тан помнил времена, когда ничего не оставалось незамеченным и необшученным. Но с тех пор миновало много-много лет – взрослый Загрей, напротив, умел проявлять деликатность. Танатос любил это качество в нем, но не сейчас. Сейчас хотелось, чтобы Заг был каким угодно, только не внимательным.              “Скажи что-нибудь нелепое, обругай меня”, – мысленно молил Танатос. Но Загрей будто намеренно обходил стороной эту тему. Лишь один раз в ответ на прямой вопрос вновь подтвердил, что будет ждать сколько угодно.              – Расскажи мне о Заге, – Тан чувствовал себя жалким. Иначе как назвать то, что он пошел за советом к Мегере не как к подруге и коллеге, а как к бывшей Загрея.              Мег удивленно покосилась на Тана.              – Сегодня я снимаю вето с обсуждения ваших отношений. Если ты не против, – он очень старался, чтобы голос звучал так же холодно и спокойно, как и всегда. То, что он жалкий, еще не означает, что остальные должны об этом знать.              – Тан, это лучший подарок, который ты мог мне сделать, – улыбнулась она.              Он поневоле усмехнулся тоже.              – Разве ты уже не перемыла кости Загу с сестрами?              – Только о том, какой он засранец в бою. Обвешается дарами олимпийцев и думает, будто самый крутой. Но о том, что у нас было… Нет, с сестрами у меня не такие отношения. Ну так, что бы ты хотел о нем услышать?              С секунду подумав, Тан произнес:              – Какой он в отношениях?              – Глупый. Несерьезный. Запутавшийся. Избегающий. Не знает, чего хочет. Настолько боится полюбить, что предпочтет сбежать из Подземного мира, лишь бы не обсуждать проблемы в отношениях, – жестко, припечатывая каждым словом, ответила Мег. Ей не потребовалось и секунды, чтобы дать эту характеристику.              Тан уставился на бутылочку с амброзией. На самом деле он затеял этот разговор просто в попытке оттянуть неизбежное. Он хотел попробовать встречаться с Загом вне зависимости от того, что сейчас скажет Мег. Но ее слова оказались не просто бессмысленно жестокими, такими, которые обычно используют для характеристики бывших. Она знала, о чем говорила.              – Что? – не дождавшись от Тана хоть какой-то реакции, Мег первая нарушила тишину. – Не ожидал, что твой друг может оказаться мудаком?              – Он может вести себя как мудак, но быть мудаком не умеет.              – Вау, – совершенно невпечатленным голосом протянула Мег. – Тогда просвети меня, каков Заг на самом деле, раз ты его так хорошо знаешь.              Тан едва заметно усмехнулся.              – Он поразительно добрый, внимательный и чувственный. Всегда знает, чего хочет, но никогда не станет принуждать кого-то потакать своим желаниям. Иногда кажется, что он не вмещает в себя все свои эмоции и они ранят его самого. И он очень расстраивается, когда происходит так, что он ранит других, причем его нельзя уличить в том, что он сделал это намеренно, потому что Заг на подобное просто неспособен. Он может быть мягким или жестким, когда это нужно, он вежливый со всеми, даже с тенями, и не знает, что такое ненависть, хотя, хм, некоторые сделали все, чтобы ненависть в нем взрастить. Удивительным образом он взял лучшее от своих смертных предков и от богов, и я сейчас говорю не об одноразовых дарах, которые сопровождают его во время побегов.               Мег в ответ лишь цыкнула, но Танатос, не оглядываясь на нее, уже знал, что ей нечего возразить.              – Ты прав, он и это все тоже, – наконец негромко произнесла она. – Даже Орфею и Эвридике приговор смягчить сумел.              – Он… что? – Тан подавился воздухом от этой новости.              – А ты не замечал, что придворный музыкант не всегда на месте? Ох, точно, ты же нечасто здесь бываешь.              Танатос покачал головой. Заг в своем репертуаре: сначала сделать, а потом разбираться с последствиями. Тан был уверен, что он предварительно даже не уточнил, хотят ли того сами бывшие возлюбленные.              Фурия встала и на прощание слегка сжала его плечо.              – Но ты все равно должен быть осторожен. Береги себя. Говорю как друг.              Слишком поздно. Тану надоела осторожность, надоело беречь себя от чувств, от близости. Он впервые за вечность узнал, чего хочет сам, и отступить от желаемого означало предать себя и Загрея. Танатос не Орфей, он никому не позволит поселить в себе сомнения и лишиться всего, находясь в шаге от мечты, подвести того, кто зависел от принятых им решений. Возможно, он не лучшая кандидатура на сердце Зага, возможно, Тан на самом деле его ошибка, но одно Танатос знал точно: бездействовать из-за собственных страхов – презренный поступок. Страх – удел слабых, как любит повторять та тень, Ахиллес.              Набрать в грудь воздуха и вместе с ним выпустить остатки сомнений. Посмотреть прямо в глаза.              – Я здесь, Заг. Я уже здесь.              Он оставил невысказанным “я всегда буду там, где ты, пока ты этого хочешь тоже” – все еще существовали вещи, которые звучали слишком сильно, чтобы их произнести.              Загрей неверяще выдохнул, и его глаза заблестели. Слезы и смех смешались в его голосе. На этот раз Тан знал, что делать с его слезами.              Все то, что они пережили вместе, вся прежняя жизнь – это более не имело большого значения. Им достался шанс начать с чистого лица, познавать друг друга заново.              С этого момента Тан начинает жить настоящим.              Тан любит ощущение теплой живой кожи под его пальцами, любит то, как она контрастирует с его, серой и холодной. Любит ощущать его взгляд на себе и любит не отрывать от него глаз, ведь нет никого во всем мире, от Олимпа до Тартара, красивее, чем Загрей. Любит прижиматься губами к спине между лопаток, вдыхая особенный, присущий только Загрею аромат. Любит вгрызаться в его шею, когда Заг стонет в ответ. Любит переплетать их пальцы и чувствовать, как они держат крепко-крепко, давая знать: я не сбегу и тебе не дам. Любит все те нежные слова, которыми Заг его осыпает, и старается научиться говорить так же. Танатос любит Загрея целую вечность и готов провести с ним еще одну.                     

***

                    – Я тут стараюсь, обустраиваю тебе твой уголок одиночества, но то тебя нет, то ты… – Загрей обвел рукой окружавшую их обстановку. В кои-то веки звезды сошлись, и им удалось найти друг друга на привычном месте Тана – балконе западного зала.              – Кушетка определенно была лишней. На кровать похожа. По-твоему, мне может прийти в голову задремать посреди коридора? Ты меня ни с кем не путаешь?              – Вас с Гипносом невозможно спутать, вы самые дерьмовые близнецы на свете. И во тьме, – рассмеялся Загрей. – Ему я кушетку купил еще раньше, чем тебе, кстати. Но хотя бы стульями ты ведь мог воспользоваться! Ну же, присядь.              – Просто признай, ты хочешь хотя бы раз оказаться выше меня, – дразняще улыбнулся Тан.              Загрей пораженно ахнул, не ожидав такого выпада, но быстро пришел в себя и улыбнулся еще более ехидно, чем Танатос.              – Конечно, я понимаю, что тебе нравится больше вот такой ракурс… – он неспешно опустился на колено, продолжая смотреть ему прямо в глаза, пока его лицо не оказалось ниже пояса с прикрепленным к нему черепом.              Тан замер, не в силах отвести взгляда от Загрея, который с явным умыслом продолжал удерживать на нем внимание разноцветных глаз. Тан старался не выдать себя, но в то же время прекрасно знал, что никто лучше коленопреклоненного перед ним бога не сумеет отличить оттенки выражения лица, выдающие его смятение.              Танатос облизнул пересохшие губы, и выражение лица Зага изменилось. Он отвел глаза первым, горячо выдохнув ему в бедро, и замер, глядя куда-то вбок. Когда Загрей вновь посмотрел на Тана, на его лице застыло озадаченное и одновременно счастливое выражение.              – Это уже было, – на грани слышимости прошептал он. – Тан, понимаешь? Это мой сон! Тот самый сон!              Танатос и без подсказок понял, о каком сне речь. Он кривил душой, когда считал, что тот эпизод навсегда забыт. Стоило Загу упомянуть, как в голове тут же всплыло его заплаканное лицо, его нежелание видеть Тана, те слова, что он услышал тогда.              Заметив перемену в настроении, Загрей тут же стал ближе и взял его за руку:              – Послушай. Тогда я был расстроен, потому что думал, что мы братья. В моем сне ведь все было как сейчас: я пытался тебя соблазнить.              – Тебе не нужно пытаться, я уже соблазнен, – с горечью заявил Танатос.              Заг неправильно трактовал его чувства: Тан прекрасно понимал, что Загрей эпоху назад и Загрей сейчас – практически разные боги. Его смущало другое.              – Тогда что? – на лице Зага расцвела улыбка от такого признания, но в то же время он оставался настороженным, будто не давал себе обрадоваться по-настоящему.              Тан очень бы хотел сейчас испариться, чтобы взять время на размышление. Ему было все еще трудно справляться с собственными чувствами и не хотелось вешать их на Зага, прежде не разобравшись самому. Однако момент был не лучшим: насколько Загрей был терпелив, ожидая ответа на признание, ровно настолько же теперь он не позволял любому мелкому недопониманию остаться забытым. Тану нравилось, что Заг так дорожит их отношениями, постоянно стремится закрыть все ссоры и споры. Однако сейчас он в равной мере был обижен и боялся, что его сомнения окажутся обидными для Загрея.              Сдавшись, он все же произнес:              – Посмотри мне в глаза и скажи, что ты выбрал меня не потому, что тебе так сказали Мойры.              Заг замер с открытым ртом, и Тан, видя его замешательство, тут же ощутил укол совести. Именно поэтому он бы хотел оказаться сейчас как можно дальше.              – Прости. Я не хотел, чтобы… Я понимаю, что это глупость, но… Кровь и тьма. Я хочу сказать, что я не так хорош в любви и плохо ее понимаю.              – Это не глупость, – неожиданно смело возразил Загрей. – Я не знаю, что у тебя с сестрами и почему ты так относишься к их предсказаниям, но, эм, давай ты сначала меня дослушаешь? Тогда я расстроился, потому что мне было страшно, что ты сочтешь меня отвратительным. Я думал, что мы братья, и видел во сне, как хочу соблазнить тебя, и я чувствовал себя таким влюбленным, вот как сейчас, и во сне все казалось правильным. То есть… Наверное, меня никогда не смущала идея, что ты мне можешь нравиться в этом самом смысле, ведь я всегда восхищался тобой. Меня страшило именно то, как ты это воспримешь.              Тан поневоле фыркнул.              – Ты знаешь, что я тогда успел себе напридумывать? Я думал, что в твоем сне мы пытаемся друг друга убить или хуже.              – Прости, – улыбнулся Загрей. – Наверное, я тебя ужасно напугал.              – Это в прошлом, – мотнул головой Тан. – Что более важно…              – Я не ответил на твой вопрос, – кивнул Заг. – Я хочу сказать, что меня останавливало только это, понимаешь? С Мойрами или без, я бы все равно выбрал тебя, просто потому что это ты. Будь мы смертными, я бы все равно выбрал тебя. Даже будь мы парой сатиров…              – Я тебя понял, – прервал его Танатос, пока Загрей не зашел слишком далеко в своих сравнениях. – Прости, это выглядело так, будто я сомневаюсь в тебе. Но, ты должен понять, я сомневаюсь только в себе.              Заг подошел еще ближе и уткнулся носом ему в щеку.              – Тебе не нужно быть экспертом в любви, чтобы знать: к ней невозможно принудить. Не волнуйся насчет Мойр, я живое тому доказательство, что они не всегда точны и правы.              – Не сказать, что мне не льстит мысль о том, что мы предназначены друг другу, – примирительно пробормотал Тан, прижимая Загрея к себе. Все же его желание всегда и везде завершать конфликты – хорошая привычка.              – О, кстати, даже Ахиллес считает, что мы созданы друг для друга, ты знал? Типа противоположности притягиваются.              Танатос усмехнулся: он как-то слышал, как царица Подземного мира говорила Загу, что тот вырос таким же, как Тан. Видимо, правды не знает никто: ни Персефона, ни тени, ни Мойры. Истина о Танатосе и Загрее подвластна только им двоим.              – Возвращаясь к нашему разговору: так ты хочешь оказаться выше? – обычным своим ровным тоном произнес Тан и, прежде чем Загрей успел хоть что-то ответить, подкинул его и прижал к себе так, чтоб Заг обхватил его талию бедрами. – Возможно, этот ракурс тебе нравится больше.              Пронзительные глаза Загрея засияли ярче обычного. Он удивленно выдохнул и усмехнулся:              – Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо.              Тан отзеркалил его улыбку:              – И всегда хочу узнать еще больше.