я тобой (не) переболею.

струны гуляют под умелыми, грубыми пальцами, и от эмоций, вложенных в каждое движение и каждый аккорд, дрожат не только они, но и что-то глубоко внутри.  песня, слова которой олег затягивает неспешно, сидя перед столом с его главной работой, —  буквально детищем, – отдаются слабым эхом от стен временного пристанища. даётся ему песенка на удивление просто, и первые три куплета практически пролетают мимо, едва напоминая о бабушке, любившей её, и кое-ком ещё... «вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой».   в это же время где-то далеко на фоне шумит телевизор с глупыми новостями, в которых очередной репортер обсасывает недавний теракт, почему-то называя его хлопком. волков не очень понимает, как то, что он устроил, можно обзывать подобным образом, но терпит.  терпит, для вида повинуясь хольту, которому всё происходящее выгодно, и тихонько хихикает, зная, что ему самому эта ситуация выгоднее в мириады раз. единственное, что не в данный момент... но в любом случае, у волкова всё продумано. схвачено.  почти готово.  «до небес и бездн достану, время торопя». вот только детали навороченной бомбы и, собственно, она, являющаяся одним из его козырей в рукаве, сегодня отложены. правда, ненадолго.  но достаточно далеко, чтобы волков мог расслабиться и придаться ностальгии.  той самой, от которой олег внезапно давится текстом песни, что играет, и запинается, доходя до особенного момента и всё ярче видя перед собой одного крайне... важного юношу. причину его нахождения в петербурге.   «переходы, перегрузки – долгий путь домой». отчего, тщетно пытаясь развидеть любимое лицо перед глазами, он смело откашливается, продолжая играть в погорелый театр одного актёра, и пропевает:  — мой товарищ стародавний, суд мой и судьба, – закончить строчку даётся тяжелее, чем начать, ибо, несмотря на все старания и страдания, в душе загорается неумолимо мощный огонь надежды и безрассудства, заставляющий поверить в то, что на соседнем стуле восседает серёжа, неотрывно за ним следящий, — я тобой перестрадаю, чтоб найти себя…  становится безумно больно.  точнее, больнее, чем обычно.  вот только непонятно, от чего. возможно, от осознания того, что никакого серёжи рядом нет да и не было целый год. возможно, от обжигающе горячей слезы, скатившейся по щеке.  наверное, впервые со дня их прощания в тот злополучный день, когда олег решил, что война ждёт, и другого выхода нет.    — я узнаю цену раю, ад вкусив в раю, – в голове возникает воспоминание, как олег пришел к разумовскому, такому разбитому, жутко отчаянному в окружении белых больничных стен, и прямая ассоциация со строчкой песни сама себя проводит, — я тобой переиграю.. молодость свою, – волков запинается снова, пока перед глазами пролетают целые картины прошлого.  прошлого, в каждом моменте которого был он, его невероятный. самый близкий человек, первый напарник, партнёр и единственный сердечный друг.  «я тобой перетоскую, переворошу».  олег привык никогда не бросать дела. ставить на паузу, прерывая, мог. мог даже случайно позабыть о том, что обещал!... но в итоге он всё равно возвращался к начатому.  всю свою жизнь и во всех её сферах.  но от искреннего, крайне детского желания отбросить гитару и неприлично, несвойственно громко расплакаться, отвязаться не мог.  и не смог.  олег заканчивает играть и, словно боязливо, дрожащей рукой укладывает инструмент на стол. а после тоскливо оборачивается, разочаровываясь от пустоты вокруг в который раз.  вот только он не плачет, как хочется, и как когда-то в давно, ещё лет в пять — тогда, когда рядом ютилась любимая собака найда и самая-самая лучшая бабушка на свете, что ласково гладила по пушистой челке, стоило олегу хоть на секунду показать внутреннюю печаль, – а лишь вздыхает, утирая уже холодную, застывшую у бороды слёзную дорожку.  «и совсем твоею стану — только без тебя».  — серёженька, беда моя, – обращаясь в никуда, не боится использовать ту форму имени и то прозвище, что серый никогда от него не слышал и не услышит. ибо та нежность, с которой волков произносит эти слова, разрушительна, — я вытащу тебя. дождись, ненаглядный мой. ничто не откликается и в принципе никак не реагирует на его заявление.  но там, среди безумной невы, в обшитой палате с исписанными стенами, сергея почему-то прошибает.  он не понимает, в чём причина, и весь собирается, сворачиваясь в клубок и сжимая веки до разноцветных кругов, ошибочно считая, что это вновь пришла хтонь, чтобы расшатать его разум окончательно.  почему в этот раз она так нежна и отчаянна, право, не задумывается.  замечает, но пугается, отталкивая.