Тень и собачка

Бесконечная ненависть загнанной собаки. Самооборона без шанса спастись. Разодранная глотка лает о справедливости. Из глаз чёрными слезами льётся гнев. В венах взбухшими проводами застывает вера. Он не принимает слабость. Он идёт до конца, рвёт напролом и воочию видит смерть. Он всегда чувствует ужас, его рвёт изнутри и снаружи. Противостояние длинною в жизнь. Такая борьба, у которой нет победы. Проникает слишком глубоко, чтобы дать себе победить. Бьётся обритой головой о плинтус в ванной, потому что он против. Не принимает ни объятий, ни дружеских рукопожатий, потому что слишком хорош и плох для этого. Слепой к полутонам. Последовательный педант в непоследовательном психозе без начала и конца. Можно быть абсолютной мерой и единственной системой счисления всего на свете? Он в это верит. Кричит, кашляет звонкой злобой и режет пространство едким словом. Настоящая сила только в напряжении. В налитых кровью глазницах, в стёртых в мясо кулаках, в наливистых жирных пятнах вместо зажаренного и сморщившегося эпидермиса на лопатках, плечах, бёдрах. Сам прижигал и ужасно гордится. С ним нельзя согласиться. С ним нельзя быть несогласным. Молчаливое забытье беспомощной девочки-тени. Глухой шёпот в поисках защиты. Тупая боль, входящая и выходящая тяжёлыми вздохами. Она не ищет, давно перестала. Только бы не добрались сюда, пожалуйста. Там, где любовь иссушили и выпили до капли и где не успела заколоситься ненависть. Она практически немая. Зачем голос, зачем силы и поиск, когда есть злая-злая верная собачка? Она прикасается слепо, беспомощно, потому что не умеет по-другому. Однажды ей сделали больно, и она решила, что не годиться для этого. Спряталась глубоко в темноту, подобрала под себя ноги, сложила руки на груди и нашла себя в этом мире. Без звука, без слов и без мыслей. Если что-то спрятать глубоко под кожей, языком и выражениями глаз, в самом сердце, прикинуться мёртвой, можно почти всё. Никто не украдёт, не сможет помешать. Всё это слишком опасно. Лежит спокойнее покойницы с редкими вздоха и влажнеющими щеками. Она оставила попытки, ни сделав ни одной. В её теле не хватает твёрдости удержать даже себя. Так она и не встаёт. Ей не хочется победить. О ней никто никогда не слышал. Может, её и нет вовсе? Её «плохо» ничем не отличить от «хорошо». Но внутри точно огромный и сказочный мир, жаль только за километр вокруг всё покрыто коркой льда. Безразличие. Всё это вынуждено. Она ведь знает, что не сможет выжить снаружи. В ней ни силы, ни смелости, ни веры. Как космос или жидкий азот. Боль от беззвучного разложения. Когда в темноту обожжённой кометой врывается её пёсик она опускает к нему руку. Без улыбки, слова или взгляда. Даже плакать это поступок.Отказать – это целый ритуал. Громкий жест. Девочка-тень на это неспособна, давно себя в этом убедила. Её пёсик злой и верный. Всегда возвращается и никогда не позволяет лишнего рядом.Казалось бы, едкий пожар в сухом лесу и душащее густое болото под толстой коркой льда – кто победит? Разодранный врагами (главный враг собаки она сама) пёсик приполз к дивану тени и поджал лапы, невидяще рыча на темноту. Уже не рычит, сил не осталось. Скорее скулит. Ощупывает кровавыми лапами холодный воздух, полощет горячим языком в пронизывающем ужасе. Не показывает, как страшно. Он должен быть страшнее. Он ведь такой сильный, знает только гнев, не страх. Тонкая прохладная кисть опускает на голую макушку. Сжимает слабо, едва ощутимо. Гладит. Он подставляет обожжённые щеки, разбитый нос, перекусанные губы, её ледяным пальцам. Давится воздухом, рычит, шипит, прячет острые зубы как может, но не удерживается. Кусает, жарко облизывает каждый пальчик как в последний раз. Кто знает, может завтра родная рука не вернётся. Она вздыхает тихо-тихо. Он ненавидит оттенки и до полутона-отзвука различает её молчаливое настроение. Слышит в каждом вздохе поэму. Он затравленной воет, без слов, умоляет, хозяйка, не исчезай, не бросай. Она не умеет отказывать. Да ей и некому. Она вообще не знает, что вокруг её, а что нет. Аккуратно очерчивает пальчиками горячие сточившиеся зубы и понимает, что не сможет вырваться, если он захлопнет челюсти. Когда тупой восторг перевесит пустую, но крепкую собачью голову. А он всё не захлопывает. Раз за разом возвращается: горячий, грязный, дикий и самый-самый послушный на свете. Пачкает и жжёт её слабую руку, прикладывает к горячим рваным, прокусанным, ободранным, дыркам в плоти кусочки спасательного холода. Ей нечего дать, но он всегда что-то находит. Молчаливая, черная, слепая, непроглядная идиллия заканчивается, когда она отворачивается и маленькая ладонь возвращается на продавленную мягкость дивана темноты. Он к тому времени давно свернулся клубком, больше не шипит и не грызёт в животном восторге черноту диванного угла, видную только им двоим. Он искрящийся и красный, она - мертвенно-синяя. Как знать, кто из них исчезнет первый. Пёсик стремительно свирепеет, когда она отворачивается без слов, и ему кажется, даже не дышит. Чуткое собачье ухом не в силах разобрать её мысли. Хозяйка недовольна, он загнанно и по-тупому животно воет. Она бы сказала своему послушному пёсику что-то, но молчит опять. Когда-нибудь он уйдёт разъярённый, готовый, наверное, разгрызть её на части от собачьего восторга. Тень сама не знает, ждёт этого или боится. Но притвориться совсем уж мёртвой всегда оказывается достаточно. Ей даже притворяться не надо. На полтона мертвее обычного. Умный пёсик, угадывает её мысли и рычит куда-то вдаль, вскакивает снова злым-злым человеком и бежит прочь поджаренными давно ступнями, изрезанными руками и с вздувшимися на лбу венами. Чтобы весь мир видел, как он зол и как силён. Как прямо сейчас отомстит всем за её бессловесное "уходи". Когда он возвращается, она вспоминает, что ещё жива. Родная и мягкая ледяная корка растекается от его кровоподтёков, от льющейся наружу жизненной силы, разогревает воздух и растворяет её личную стратосферу. Забивает её лёгкие своим собачьим запахом. Чтобы она снова закрыла глаза, сжалась сильнее прежнего и воздух рассеялся бы в её холодных внутренностях. Обратно пропорционально жизни. Собачка играет с тенью. Тень играет с собачкой.