День рождение Винзенза

Было шесть часов утра. Сумерки потихоньку сходили с небес, уступая лучам предрассветного солнца. Дул прохладный ветерок, гоняя по деревушке на окраине польского городка Вроцлав опавшие пожелтевшие листья. Давно наступила осень, календарь беспощадно отмерил последний день октября. Рядом с этой, казалось, незначительной датой, был нарисован кривой маленький торт с одной-единственной свечкой, да вытянутое лицо мужчины с длинной тёмной чёлкой, скрывающей правый глаз. Именно у этого челкаря сегодня был день рождение... Потревожив сон молодой пары, сладко посапывавшей в объятьях друг друга, на весь дом затрезвонил будильник. Темноволосый мужчина поморщился, бурча что-то себе под нос на родном, немецком языке, явно не для детских ушей. Светловолосый паренёк, заключенный в объятья Винзенза, недовольно мычал, утыкаясь носиком в грудь любимого. Оба не хотели прерывать эту идиллию, но работа давала о себе знать: Райнхарду нужно торопиться в церковь, куда народ избрал его священником, а Кшиштыкевичу предстояла долгая и усердная работа в поле. Неловко чмокнув ляху в нос, австриец сел в кровати, протирая сонный глаз, дабы прогнать остатки сна. Райнхард неохотно поплёлся к умывальникам на улице. Домик, в котором они поселились на восемнадцатое день рождение Вацлавы, был маленьким, очень скромным, зато очень уютный и по-своему душевный. Конечно, одному чёрноволосому австрийцу он навевал не самые приятные воспоминания, до ужаса напоминая отчий дом, но его милый польский мальчик легко вытеснял их, даря новые, светлые и ласковые. В их уютном гнёздышке была всего одна комната с кухонькой, зато какие! Светлые, просторные, с большими двустворчатыми окнами! Большая комната использовалась как спальня вместе с гостиной: маленький красный ковер на полу, две кровати, сдвинутые вместе и преобразованные в одну. Низкий деревянный письменный стол у окна со стулом с прямой спинкой и две настенные полки. Все стены здесь были обклеянны рисунками: вот хвойный лес с широкой рекой посередине, вот море с предзакатным небом, а вот рисунок их с Винзензом вдвоем, державшиеся за руки. Кухня же была поменьше, но не сказать что маленькая: окно с белыми занавесками, стол для обедни, две табуретки, да плита с холодильником и ящиками. Честно, кухня как кухня, что про неё говорить? Огорода, как такового не было (большую часть еды приносил Вацлава с поля), но по многочисленным просьбам поляка Винзенз посадил малину с земляникой — любимые ягоды мальчонка. Ваци обещал, что будет "ухаживать за ними лучше кого-либо на свете!" и обещание своё исполнял. Также был ещё один значительный плюс — проживали Райнхард и Кшиштыкевич на окраине деревушки, а то есть, там, где находилось меньше всего людей. А потому принцип "все друг про друга всё знают" работал, но в меньшей степени. Поэтому можно было не бояться гулять вместе, держась за руки по лесам и полянам. Не боязно было целовать мальчишку в макушку, пока тот корпел над ягодами или собирал цветы. До поля и церкви далеко, конечно, но это уже мелочи. Но что-то мы с вами заболтались, не так ли? Пора вернуться к реальности. Винзенз, в накинутой поверх пижамы куртке, опаласкивал лицо ледяной водой. Кожу неприятно обжигало холодом, зато помогало проснуться. Но в голове мужчины крутились отнюдь не лёгкие мысли... Итак... Сегодня его день рождения. Боже, ему уже тридцать... Какой же он старый. Но, если серьёзно, справлять свой "праздник" не хотелось. На его памяти ни один день его рождения не прошёл на славу. В детстве про него просто-напросто забывали, хорошо если младшие вспомнят и удосужаться подарить кривую открытку. На службе было тоже самое, поэтому потихоньку Райнхард стал забывать значение этого дня. Но что-то подсказывало, что сегодня все будет по- другому... Закончив водные процедуры, он поправил чёлку, тщательно скрывая отсутствующий глаз, и поплёлся на кухню. Зажег спичками плиту, поставил на неё сковородку. Чуть позже разбивая на неё два яйца и ставя чайник на другую комфорку. Кудесничая над завтраком, Винзенз не сразу заметил как проснулся и подбежал Вацлава. Он обнял его со спины, обвив руками его пояс и утыкаясь личиком между его лопаток. Райнхард так и застыл на месте, с широко раскрытыми глазами. — С днём рождения, любимый! — паренёк посильнее стиснул возлюбленного в обьятьях. — Обещаю, я сделаю всё, чтобы ты был счастлив! Винзенз всё ещё стоял не шевелясь, и, кажется, не дыша. Но, выйдя из этого "милого ступора", черноволосый позволил себе тихонько усмехнуться, и завернув себе руку за спину потрепал зеленоглазку по голове. — И тебе доброе утро, Ваци, и тебе... — тихо посмеевается, игнорируя поздравление с таким ненужным праздником. Хотя, будем честны, слова юнги его тронули... — Садись за стол, завтрак скоро будет готов. Немного растерянный, Вацлава всё же присел на табуретку. Всего пара секунд кухня была заполнена тишиной, слышно было лишь шкварчание масла на сковородке. Но вскоре послышался звонкий голос Кшиштыкевича, который старался развлечь Райнхарда разговорами за готовкой. Лёгкие рассказы о снах, которые так сложно отличить от реальности, планы на день, какие-то незначительные рассказы, простые шутки вне контекста — всё это было в речи поляка и всё это так нравилось австрийцу. Вскоре на столе стояли тарелки с яичницей-глазуньей и столько же дымящихся кружек чая. Вацлава как будто намеренно избегал тему сегодняшнего "события", за что Винзенз был только благодарен. Но вот светловолосый паренёк чуть примолк, отставил свою кружку с чаем, накрыл своей короткопалой пухлой ладошкой руку мужчины и посмотрел ему в глаз. Серьёзно-серьёзно, как только умел. — Слушай, Винз... — тихонечко начал ляха, не сводя своих изумрудных глаз с Райнхарда — а почему ты не любишь праздновать дни рождения? В некогда уютной кухоньке повисла напряжённая тишина. Солнце уже окончательно взошло и теперь его яркие лучи пробивались сквозь белую занавеску. Птицы не чирикали, давно улетев в тёплые края, а оттого тревожная атмосфера только усиливалась. А Вацлава всё не сводил своих заинтересованных очей... — Кхм... Это... Долгая история. — наконец выдаёт смутившийся Винзенз. — Ну... Мы вроде не особо и торопимся... — смущённо добавил Ваци, отводя взгляд и прикусывая нижнюю губу. Он словно стыдился своей наглости, но потом, отдавшись некоему порыву, перегнулся через стол и коснулся рукой щеки именинника. Едва-едва. — Слушай, Ви — подобострастный шёпот заполнил тишину кухни, — я уверен, тебе нечего бояться! Твой день рождение будет самым-самым лучшим! Уж я-то постараюсь! Винзенз, честно говоря, ненадолго потерял дар речи. И, опять же ничего не утая, не столько из-за значения слов его любимого, сколько из-за его страстного шёпота, огня в глазах, смущённой и одновременно решительной улыбки, прикосновение к щеке... Райнхард таял в такие моменты, замирая и готовый любоваться этим долгую, долгую вечность... Но всё же быстро приходил в себя, вспоминая что возлюбленный терпеливо ждёт его ответа. — Это... Очень мило, Ваци. Эта короткая, сухая фраза разбила трепетную атмосферу. Вот только ляха уже сел на место, думая о чем-то своём с загадочной улыбкой на губах... §§§ Уставший Винзенз возвращался домой со службы. На дворе стоял поздний вечер. Небо затянула густая чернильная дымка, скрывая свет звёзд и луны, нагоняя непроглядную тьму разбавляемую лишь светом фонарей и окон. Ветер под конец дня усилился, пробираясь своим холодом под кожу, замораживая кости и студя кровь. В воздухе витала тишина, наполняемая лишь скрипом сосен, стрекотанием сверчков в кустах и криком вороны. Обычный шум для деревни. Райнхард сегодня конкретно замотался: почему-то именно сегодня всем жителям понадобилось в церковьза молитвами и прочей чепухой. Сам австриец верующим никогда не был. Более того, ему были непонятны, а оттого раздражительны люди, натворившие дел, а потом как ни в чём не бывало шедшие в храм Святынь, наивно пологая, что кто-то там свыше их Услышит и Простит. Никогда ему не нравилась эта работа, зато она позволяла развлекаться с бедными христианами и доставать через них еду. В том числе различные вкусности для маленького сладкоежки... Вот и сегодня его руки отяжелял маленький кулёк шоколадных конфет с немецкой фабрики, который ему вручила какая-то молодая полька, сына которой ему довелось крестить. Поступок показался австрийцу нелогичным и странным (раньше никто не дарил ему ничего просто так, обязательно нужно было выманивать) но от бесплатных сладостей он отказываться не собирался, а потому с гордостью принял подарок. Так вот, наш черноволосый челкарь уже подошёл к деревянному забору своего дома. На кухне горел свет, а в окне виднелась голова Вацлавы, высматривающий что-то в темноте. Заметив его, ляха приветственно помахал рукой, озаряясь счастливой улыбкой. Винзенз неловко махнул в ответ, одновременно возясь с заржавевшей задвижкой на калитке. Раздался тихий лязг металла, дверь отворилась, пропуская Райнхарда внутрь. Вскоре была проделана та же манипуляция с дверью дома, и вот уже мужчина стоял в дверном проёме своего пристанища. Не успел он закрыть дверь и повесить ключи на крючок у входа как его уже заключили в крепкие, сжимающие рёбра объятья. Обычно Вацлава ограничивался простым и приземлённым "О, Винз, привет! Ты сегодня поздновато, я скучал". Иногда трепал его по голове (если шпала соблагозволит наклониться, конечно), ещё реже — резво целовалв нос. Но сегодня был особый повод... — Ты сегодня поздно — с непонятной радостью прошептал Кшиштыкевич в грудь австрийцу, — позднее чем обычно. Но это даже хорошо. В недоумении оглянувшись на поляка, Винзенз уже открыл рот дабы спросить о последней фразе, как лицо Вацлавы резко приблизилось к нему. Не сразу до Райнхарда дошло понимание происходящего, лишь ощущение чего-то лёгкого и одновременно давящего на губах выдавало реальность. Да-да, его милый польский мальчик сам поцеловал его, подтянувшись на руках синеглазого. И это был не просто быстрый чмок, нет. Это был долгий, чувственно-нежнвй поцелуй, который совсем не хотелось прерывать... Но вскоре Вацлава отдалился, с хитрым взглядом зелёных глаз смотря на ошаломлённого Винзенза. — Это был мой первый маленький подарок за вечер — весело пояснил свои действия Ваци. Наконец он отпустил счастливого австрийца, а после осторожно взял Райнхарда за руку. Мягко сказал: — Закрой, пожалуйста, глаз. Винзенз повиновался. Прикрыв единственное око, он позволил любимому себя увести. Шли недолго, как подозревал синеглазый, на кухню, пока ляха не сказал подобострастно: — Открывай! Мужчина опять послушался: открыл глаз, да так и застыл на месте. Кухонька сильно преобразилась: стала куда чище, опрятней что-ли, так и сияла. Голые деревянные стены украшали кривые-косые, но все равно красивые разноцветные флажки. Над столом, прямо на окно был приклеен рисунок, где размашистым, калиграфическим почерком было выведено: "С днём рождения, Винзенз!". Под надписью был нарисован прекрасный букет ромашек, перевязанных красной лентой. На столешнице стоял кривой, чуть подгоревший пирог, да две дымящиеся кружки, предположительно с чаем. — Ну как? — прерывая тишину, с плохо скрываемой надеждой спросил Вацлава. — Тебе нравится? Вместо ответа Винзенз притянул к себе паренька и крепко обнял его. В эти объятья он постарался вложить всю ту любовь и нежность, что испытывал к этому маленькому польскому чуду. Да, кому-то может показаться забота Кшиштыкевича обычной и даже не особо нужной, но австрийцу есть до них дело? Конечно же нет! Чихать на них с высокой колокольни, на тех, кто осуждает их с Вацлавой, главное что они вдвоём счастливы. — Очень — прошептал Винзенз, целуя блондина в макушку. — Ты даже не представляешь, насколько. Райнхард наконец отпустил зеленоглазку, присаживаясь за стол. Вацлава замешкался, отворачиваясь к имениннеку спиной, параллельно открывая ящик в столе. Наконец Ваци повернулся, сжимая что-то поблескивающее в свете масляной лампы в руке. Парень протянул это "что-то" австрийцу. — Это еще не всё! Оказалось, поляк заготовил в подарок нож с костяной рукояткой. Лезвие было широкое, хорошо заточенное, с гравировкой в виде точечек по краю. Ручка же была самой обычной — короткой, белой с темными росчерками, вот только нацарапано что-то сбоку. Приглядевшись, Винзенз заметил имя. Его имя. Неряшливым, острым почерком Вацлава вырезал его имя. Хоть и негласно, быстро и необдуманно, мужчина пообещал хранить этот подарок как зеницу ока (иронично для одноглазого солдата, не так ли?) — Я долго думал, что тебе подарить — развеял долгую тишину Кшиштыкевич, — но, когда Бартоз меня на чай пригласил после работы, я у него этот нож заметил. Спрашиваю, мол, откуда он у него, а он мне отвечает: мол, так и так, в карты выиграл, только не нужен со всем. У него и так этих ножей тьма! Ну я его и попросил, можно ли этот нож взять, мол, у друга день рождение. Бартоз согласился. Друзья это же святое! Вот и... Вот. — Спасибо огромное — спустя какое-то время тихо сказал Винзенз. — Спасибо за всё. За подарок, за пирог, за... Да в целом за праздник. Вот только позволь один вопрос: за что? Несколько секунд Вацлава просто хлопал своими светлыми ресницами, поражённый столь серьёзным вопросом. А после... расплылся в широкой улыбке. Даже хихикнул пару раз! — Что за вопрос, Винз! — насмешливо спросил поляк. В его голосе странно смешались забота, смех и упрёки. — Конечно же просто так. — бережно взял длинные пальцы Райнхарда в свою ручку — Ты не обязан делать что-то, чтобы я тебя любил. И ты это прекрасно знаешь. — напоследок поцеловал обескураженного мужчину в макушку, а после, звонко хихикнув, встал в полный рост. — Чтож, а теперь чаепитие! — весело воскликнул Вацлава, усаживаясь на свое место. — Я тут пирог испёк, как видишь. Немного криво, но в целом ничего... О, ты конфеты принёс? Замечательно! §§§ Это было замечательное, просто волшебное время. Кажется, все синонимы слова "прекрасно" подойдут к таким нашим вечерам. Мы сидели на кухне, пили чай, что грел наши глотки и души, ели пирог. Правда, подгоревший, но это пустяки. Совершенные пустяки. Ты, как всегда, развлекал меня разговорами, начиная с банальных рассказов о дне, и заканчивая философскими темами. И я, и ты наверно, всегда любили такие разговоры "обо всём и ни о чём". Я, кажется, говорил что люблю ночные разговоры,потому что к этому времени люди более открыты? Чтож, ты был таким открытым всегда. В тот вечер ты был более падок на телесный контакт — то за руку меня возьмёшь, то волосы на моей голове взъерошишь, а то и вовсе звонко поцелуешь в щёку или губы. Как будто всеми силами старался показать, как много я для тебя значу. О, в тот вечер ты сиял особенно ярко, моя маленькая белобрысая звёздочка. Кажется, мы просилели до утра? Сомневаюсь, что память не подводит меня в деталях. Помню лишь, было непонятно, мы разговаривали миг или бесконечность. В любом случае, очень приятные... И мне жаль, что сейчас всего этого нет. В аду, да и в целом после смерти уже не предают такого значению дню, когда ты был рождён. Всё, что меня ждёт — очередной поход в бар (и то если будет), где приближённые ко мне аристократы будут распивать со мной алкоголь, обсуждая что-то громко-громко и лишённое смысла. Аристократы, которые даже не будут знать о моих желаниях. Парад лицемерия — вот как я могу это назвать. После я как всегда вернусь в свой верный молчаливый кабинет, да с тоскою в сердце и печалью в глазах достану маленький торт с одной-единственной свечкой. Вспомню такие радостные и одновременно такие печальные воспоминания, представлю твоё милое лицо и загадаю желание. Очень сокровенное, которое загадываю каждый год. Жаль, что мы не можем быть вместе. Жаль, что наши отношения поменялись. И жаль, что ты никогда не узнаешь, от кого все эти кривые открытки на все твои дни рождения, Вацлава Кшиштыкевич...