Багровое море

Моё одиночество пахнет дешёвыми сигаретами. Нет смысла покупать дорогие, чтобы вспоминать всё то, что когда-то было дорого нам с тобой. Сейчас всё это лежит в очень тяжёлом сундуке на дне океана вполне себе уже нечеловеческого сердца — оказывается, водой заполняются не только лёгкие. У меня появляется логически оправданный вопрос, ответа на который я не нахожу. А зачем там столько воды, если вся эта боль не лёгкая ни капли? Зачем это всё, когда люди прогнили насквозь так, что даже их отсутствием вперемешку с предательским уходом смердит за километр, а довериться ты можешь только любимому оружию девятого калибра, которое сжимаешь в руках до синяков, хотя, ты когда-то жаждал их на своей шее отпечатками глухой ревности. Знаешь, а от оружия спасает только старый добрый дядя Эрнест, живущий на когда-то нашей книжной полке. И что только не читают смертные, любовь моя… Ты читал, так ведь? Когда-то мы были близки. Когда-то я был обычным человеком. Сейчас обычный не человек. (С пометкой — человек море с половиной). Это потому, что боли во мне умещается ровно столько, сколько ты вдыхал и выдыхал за всю твою жизнь и смерть до сегодняшнего дня, потому что тебя вынудили всплыть на поверхность. А меня, к сожалению, уже никто не вынудит. Нет, мне не жаль, что я помню то, чего мне не следовало бы. Не жалею ни об одной встрече на пограничном контроле оголенных душевных шрамов-тире-проводов. О следах от твоих острых ногтей, царапинах на спине, слишком громких выдохах твоего имени, смакуя его на кончике языка до, как ты всегда и любил. Сейчас всё иначе. И привкус у боли соленовато-горький. Она доходит до почти стёртой, но всё ещё грани, которую мы отчаянно пытались уберечь. Разозлишься ли, если скажу, что ты берег всё, кроме меня? Я уверен. Такая боль топит. Уносит на дно. Пожирает живьем, вцепившись когтями в оголенную шею, глотку раздирает, доводя до срыва. Грубо отрывает кожу с души, уничтожая физическую оболочку и не оставляет лишние следы — то, благодаря чему нас могли бы найти, потерянных в греховном удовольствии, если б мы их оставили. Если бы рискнули и остались. Вот только остался ты на мне болезненно ноющим шрамом, раной, с которой я, вопреки всему, сдираю корочку, чтобы болело подольше, чтобы тебя запомнить. Утонуть в этой страшной, холодной болотной тине без шанса выбраться, сдавшись самому себе и своей гордости, которую так трудно проглотить так, чтоб не застряла в горле. Сейчас единственное, что никак меня не оставит, это тревога — морское волнение да мертвая зыбь комом в горле и отвратительным вкусом зеленого ила. Мы опять начали не с того. И ты. Черт бы тебя побрал, опять ты. Еще бы ты хоть что-то запомнил. Болезненное, колющее, режущее, кусающее за ребра, никак не решающее уходить, но пылко желающее нас ощущение, которое ты так просто отпустил. Да, именно того «нас», которого, ты однажды решил, что с тебя хватит. Представь нас с морем. Его раненным, меня — с закрытыми глазами. Пока океан будет зализывать раны своему сыну, я намеренно закрою их, зная, что ты не любишь себя заплаканным. Ты ненавидел и мои слезы тоже, как и меня в минуты слабости. Именно поэтому мне хотелось забрать твоё одиночество под крыло. Укрыть, согреть, сказать, что всё хорошо, даже если я давно перестал верить в это. Море волнуется раз… Напомни, что ты мне говорил? Что в буре мы устоим, холод погоду за плечо не укусит, только не делай, прошу, то, о чём пожалеешь? Если ты, конечно, не пожелал обо мне пожалеть. Я бы забрал с собой и тебя, да твой благоверный не позволит. Поэтому, я забираю у себя последний шанс полюбить эту чертову атомную зиму, где ты меня одного оставил. Я забираю себя у нас, потому что «нас» больше никогда не будет. Но я, как всегда ничего не обещаю. Тебе проще обещать, но так и не выполнить, верно? Сейчас поздний ноябрь, он щекочет мои ноздри вперемешку с запахом дешёвых сигарет и втаптывает в грязь чувства, которые, кажется, можно было бы ещё спасти. Осень стреляет не в лоб, а в спину, пока я стряхиваю боль в пепельницу наших воспоминаний, и горько улыбаясь, закуриваю ещё одну — цена сигарет растёт в геометрической прогрессии, но я продолжаю покупать их, даже зная, что они не помогут — твой запах никак не желает расставаться с моими лёгкими. Да если бы всё было так легко. Горький привкус на губах напоминает о семи счастливых днях — смертных грехах, (лишь бы смертными здесь не оказались лишь только мы). Но процесс не остановить, тем более тогда, когда он решил сам себя завершить. Я знаю, где-то на другом конце этой вселенной, ввиду моего отсутствия ты куришь горечь вместо сигарет, просто я не вижу. И ты меня не видишь тоже. А хотелось бы. Чтобы сбылось хотя бы это, если бы я умел сбываться. Но я знаю, знаю, для тебя это уже не важно. Ведь если ты нашел меня в виде соленого текста на обветренных губах, окоченевших в безмолвии, значит море вынесло на берег то, что ты никак не смог вынести — меня. Я уезжаю. Из багажа у меня с собой лишь моя совесть да твоя бессовестность (всегда ношу их с собой), никогда не знаешь когда может понадобится. Море волнуется два… Если б меня носили в сердечном кармане также, я бы туда не шагал. Я бы не стал сдаваться в объятия волнам и холодному ветру, щекочущему ноздри и создающему сквозняк в дыре заместо отсутствующей плоти, перекачивающей кровь. То, что ты с потрохами сжирал до сухожилий, впопыхах вытираясь одеждой с давно запекшей кровью на рукавах багровых. Моей. Кажется, брать с собой кроме себя и своих никому не нужных чувств мне теперь точно нечего. А было время, у меня не было багажа. Было время, я был человеком, с бьющимся недоразумением за шестым ребром, а сейчас… Сейчас времени больше нет. Вместо него мазутные облака, чайки да море с половиной человек, что под водой всё еще дышит и каким-то чудом не задыхается, не идет на дно, окончательно запутавшись в тине. Скажу по секрету, боли в нём (то есть, во мне) уживается ровно столько, сколько не может ужиться в тебе, ибо я состою целиком из ужей. Воспоминания бьют током по запястьям, и иногда мне кажется, что вместо вен электрические угри. А не хватит уже? Ведь именно поэтому ты вдыхаешь с трудом и нервно сглатываешь, чтобы твое личное море, на дно которого ты постоянно уходишь (куда бы ни шло), не перешагнуло за грань открытых глаз. Тебе так претят слезы, если принадлежат они не ему. Ты заплачешь, когда это найдешь, скажи? Я думаю, тебе не будет страшно. Что и следовало доказать. Вот только я не люблю что либо доказывать. В этой вечности, пахнущей сгнившими лепестками смердящих воспоминаний, «мы» окончательно потеряло человечность. И ты, кажется, несказанно этому рад. Я думаю, думаю, думаю… мыслям о тебе уже не хватает окурков. Сигареты скоро закончатся. Не знаю, когда ненавистные трясущиеся руки, олицетворения твоего ублюдского кинка на тремор успели зажечь столько. Наверное, когда сердце успело зажечься и потухло больным окурком сразу же. Такой же больной могла бы быть только твоя любовь. Но она мне нравилась. Даже если я не мог выкашлить всё то, что благодаря тебе и болело. Сигареты всегда заканчиваются невовремя, в отличие от моего терпения к запаху грусти и горечи в моей непроветриваемой комнате — мозг до сих пор не привык. Да и я. Прекрасно знаю ведь, что человек слишком поздно осознаёт, что горит, и к этому моменту уже догорает. Море волнуется три… К этому никак не привыкнуть, не смириться, тем более, зная, что ты совершенно один, (ещё бы тебя было два) где-то там, со своей своей старой выцветшей любовью, закатанной в консервную банку, где очевидно нет нас, и наслаждаешься, пока мне приходится делить боль на два, чтобы каждый получил по личному одиночеству. Такой же больной могла бы быть только наша любовь. Ведь только поэтому я повелся. На шепот твоих губ, мягкие касания и поцелуи в шею до подрагиваний в темноте и разодранной кожи, где хвататься я мог уверенно лишь за твои плечи, в гостинице у моря с видом на общее будущее. А сейчас будущего нет. Это единственное творение, принадлежащее нам, что я с уверенностью и гордостью уничтожил. К отсутствию тебя привыкать и привыкать, опускаясь на дно. Пока вода заполняет лёгкие, а предательство тащит вниз, вися на мне тяжёлым камнем неоправданных ожиданий. Вот только жаль, что я не смогу от него оттолкнуться. Почему разочарование такое тяжелое, скажи? Когда я наконец-то снял с себя чёртовы чары. Как тебе эта больноублюдская любовь сейчас? Не хочется ли тебе задохнуться от переизбытка чувств, раздирающих грудную клетку, тех самых, что все ребра смололи в порошок вырезав на них твое имя предварительно? Так вот. Ты такой же ублюдок. Времени осталось совсем мало. Я даже не сомневаюсь, что море примет меня как собственного сына. Только оно способно породить ужас, через который я прошел и утопить его, спасая мне жизнь. Только оно способно забрать меня с собой, оставив в живых, но лишая воспоминаний напрочь, чтобы я наконец-то смог о тебе забыть. Когда заходишь в соленую воду по грудь, чувствуешь сколько царапин на теле, сколько отпечатков ты на мне понаставил, фальшивых следов от зубов с претензией на собственничество в момент, когда почувствовал власть. Сколько боли я утопил в удовольствии, лишь бы доказать тебе, что я твой. А если душу туда окунуть? Признал бы что ты наделал? Понял бы? Увидел бы воочию грех свой, на страницах моего тела оставленный подобно пометкам внутри твоих любимых книг? Или отказался бы вновь, как от лишайной псины? Морская фигура, на месте замри… Говорили мне не тянуть руки к тому, что никогда не принадлежало мне. Видимо, и самому себе руку протягивать поздно, ведь я никогда, черт бы тебя побрал, не принадлежал самому себе. Только аромату морских ракушек и запаху пены, в которой когда-то растворилась богиня любви. А я бы посмотрел на тебя еще раз, в последний раз, не важно, веришь ты в любовь с первого взгляда или нет. Ведь таких все прощающих взглядов было попросту сотни. Боюсь ли я шагнуть в воду? Нет, ни капли. Ведь боли больше нет, а значит и меня тоже. Письмо сожжешь. На момент, когда ты дочитаешь его, от меня останется только почерк того, кого врачи даже не пытались спасти. Говорят, разбитое сердце лечат спиртным. Только я ненавижу пить. Сразу вспоминается вкус твоих губ и моя отчаянная жажда до тебя и слишком пьяных поцелуев. Я бы сказал, что любил тебя, но меня моя гордость удушит там, где хотелось бы, чтобы ты. До подкожных кровоподтеков, до криков на кухне с выключенным светом, до ран вскрытой случайно правды не поперек, а вдоль. До ухода без оглядывания назад из-за сделанных выборов в особой спешке. Я бы писал тебе письма. Я бы шел за тобой, не важно за кем бы шел ты. Прощал бы там, где другие бы слишком громко молчали. Я писал бы тебе о Марсе, об Атлантиде. И как ноги обвил зелёный противный ил. И о том, как тебя, конечно же, ненавидел, если бы не любил.* Но увы, теперь меня, как и море, уже ничего не волнует…