jonquil&pomegranate

Хонджун никогда не слышал такой оглушительной тишины. Холодной, полой, мертвенной. Она залила его уши, заполнила легкие, свинцом налила ясную голову - разве что, как в гонг, не била безжалостно по вискам. Она давила беспрерывно, снаружи и изнутри, грозилась расщепить и схлопнуть в единственную точку в Мироздании . Будучи ребенком Бога плодородия, будучи лично таковым же Богом - он никогда не знал тишины. Такой тишины. Он всегда был окружен звуками и жизнью, был ее частью, ее воплощением и ипостасью. Он даровал ее и помогал продлевать. Она - его предназначение. Голоса людей, голоса Богов, Земли, Небес - от детского смеха погожим днем и до шепота бархатных листьев спеющего винограда, тронутого ночным ветерком - Мир говорил с ним с самого его рождения. Молчала только смерть. Хонджун подумал, что погиб, даже не будучи смертным. Конечности, на попытку ими двинуть, отозвались с трудом; такие же тяжелые, но свои, родные и все на месте. Приоткрыл налитые веки - темно. Но мягко. Только собственное тело излучает слабое теплое сияние, похожее на застывшее пламя свечи, опровергая мысли о смерти и смертности. Это все еще знак его божественности. Вдохнул глубже, звук собственного дыхания немного успокоил. Запах прохладный, слегка влажный, как свежестиранное белье, с примесью цветочного, сладкого винограда и яркого, кислого граната. Под пальцами и щекой нечто мягкое, теплеющее лишь рядом с кожей - он пропускает пальцы в сероватый мех. Шкуры. Не одна, несколько, окутавшие со всех сторон и приятной тяжестью прижавшие сверху. Потому и не холодно. Веки снова опускаются обратно. Он выдыхает глубже. Тревога, не успев сформироваться, растворяется в уставшем сознании, позволяя ему размякнуть. На глаза опускается чужая, едва теплая ладонь. Она большая и незнакомая, но Хонджун, на удивление, не пугается; наоборот, расслабляется более прежнего. Чары - успевает подумать. Чужой колдует над ним ласковыми, ненавязчивыми касаниями. — Ш-ш-ш, — шипит голос у самого уха, уверяя в безопасности и спокойствии. Хонджун поддается. Пальцы с глаз, наверняка, голосу принадлежащие, проскальзывают по острому носу и точно нарочно, ловко и без усилий лишают веки сил на то, чтобы подняться вновь. Сладкая нега Морфеева царства незаметно приходит на место душащей тиши в объеме, даже превышающем. Он слабеет стремительно. — Еще не время. Голос низкий, шершавый, вызывающий у омеги тихий вздох сквозь ускользяющее сознание. Последнее, что он чувствует достаточно ярко - кто-то гладит его по волосам подобно тому, как в детстве делал папа. Кто-то, кто пахнет тем самым спелым гранатом.

{…}

Хонджун щурится от яркого солнца, сидя на высоких ступенях одного из зданий. Шероховатый камень под ним нагрет от солнца, почти обжигает нежную кожу, что остается бледной круглый год, но он не спешит уходить в тень. Отсюда, как ему кажется, он имеет самый лучший обзор на площадь. В особенно теплые дни люди всегда устраивают крупные ярмарки и праздники, делятся весельем, едой и выпивкой, товарами и услугами, песнями и танцами. Все вокруг звенит голосами их разговоров, музыкой инструментов, шорохом тканей и глухим перестуком глиняной посуды; пестрит запахами свежих фруктов, меда и масел. Ему никогда не надоедает за этим наблюдать - в отличие от многих олимпийцев, Хонджун без ума от людей и их жизни. И он так рад быть тем, кто может и должен ей способствовать. Уплыв по течению мысли, он даже не сразу замечает, как сзади к нему подсаживается еще кто-то, ступенькой выше. Вздрагивает и оборачивается только тогда, когда обнаженного плеча касается горячая ладонь, будто самим солнцем раскаленная, а в нос забирается необычный ореховый аромат. — Будешь? — вторая же рука протягивает ему персик с румяным, бархатным боком, на котором еще осталось несколько капель воды. Видно, второй омега споласкивал его где-то совсем недавно. — Спасибо, — немного нерешительно улыбается Бог, принимая подарок, и заглядывает в темные глаза. Кожа парнишки, поджаренная солнцем, почти медная, волосы забавно, непослушно вьются вкруг лица, которое украшает горбатый нос и две очаровательные родинки - на губе и прямо под глазом. Он кажется еще совсем юным. — Почему ты не с остальными? — А ты? — встречает тот вопрос вопросом и подозрительно щурится. Хонджун не часто общается с людьми вот так просто, предпочитая наблюдать со стороны и не вмешиваться более, чем положено обязанностями, поэтому немного теряется, не придумав ответ. Наверное, это так явно написано на его лице, что собеседник не сдерживается и заходится звонким, необыкновенным смехом, оставляя только гадать, что у него на уме. — Ты как будто Аида увидел, глупый, — он смахивает с глаз воображаемую слезу и только улыбается ярче прежнего. — Танцы начнутся позже, тогда и спущусь. Ты со мной? — А можно? — почти шепчет он с надеждой, тут же отметая мысли о том, что Аида в действительности когда-то видел. Давно-давно, в самом детстве, но совсем ничего не запомнил. Даже запаха. — Конечно! Чем больше народу, тем лучше! — Тогда я пойду, — вскакивает Хонджун, загоревшись азартом, тянется ближе к юноше, опираясь на руки. — Конечно пойду! — Чудесно, — кивает удовлетворенно тот, заправляя за ухо Хонджуна прядь его огненно-рыжих волос. Они совсем длинные, ниже ягодиц - обычные люди такие не носят, да и вообще мало какие люди могут, не говоря уже о выделяющемся цвете. Цвете Солнца и Жизни. Но человека это ничуть не смущает его отличность. — Только, думаю, они будут мешаться. Хочешь, я тебя заплету? — А ты умеешь? — Еще бы! — вскидывает подбородок омега, будто чужое сомнение его совсем задело. — Меня папа научил, он в этом тот еще мастер. — Тогда заплети, — соглашается Хонджун и покорно усаживается обратно. — Пожалуйста. Когда длинные косы оказываются замысловато уложены на его затылке с помощью всего одного обруча, оба наконец спускаются на площадь. Уён - так зовут парня - бежит впереди, едва не запинаясь о носы собственных великоватых сандалей, доставшихся в наследство от старшего брата; Хонджун же, босой, чуть позади, со страхом растрепать новую прическу. Такой у него никогда не было, слишком жаль будет быстро ее испортить. Когда ступни касаются горячей каменной кладки площади, он не успевает сделать и пары шагов вслед за новым другом, как что-то заставляет остановиться и отскочить назад. Аккурат перед ним приземляется нечто, впоследствие оказавшееся сеткой-ловушкой, с привязанными на концах небольшими камнями. А внутри - о, бедолага! - беспомощно бьется крупная, иссиня-черная птица. Ворон, какие редкость. Хонджун даже не оглядывается по сторонам, когда бросается на помощь пострадавшей животинке. Как только он опускается на колени рядом и протягивает осторожно руки, птица вдруг перестает беспорядочно метаться, обмирает, то ли притворяясь мертвой, то ли позволяя себе помочь. Ловкие пальцы, уловив момент, быстро распутывают сетку, освобождают крылья и лапы ворона от веревок. Тот сразу же вскакивает. — Лети, — призывает омега, наконец осматриваясь по сторонам в поисках возможных обидчиков. И ведь не стыдно, прямо посреди праздника. — Лети же, пока снова не попался. Чего ты ждешь? В чужом ответном гортанном каркании ему чудится низкий смех, когда птица склоняет голову набок и распахивает клюв. А после действительно улетает, прихватив с собой в когтях собственный капкан. Хонджун не успевает даже толком удивиться ситуации, потому что его быстро настигает вернувшийся Уён. — Ты чего застрял? — Да тут…ворон.., — «если я расскажу, ты не поверишь» думает он, но, благо, объяснений с него и не требуют. — Там вот-вот начнут без нас, давай скорее, — он чуть наклоняется вперед, предлагая свою руку, чтобы подняться, и Хонджун снова благодарно принимает его помощь. Уён не отпускает его, чтобы в этот раз точно не потерять, и в этот раз легко утягивает в самую гущу.

{…}

— Нарциссы.., — задумчиво тянет Юнхо из рода речных нимф, переводя взгляд в сторону распустившихся цветов. Он покоится в тени большого дерева у реки, устроив голову на теплых коленях Хонджуна. Тот же аккуратно и старательно сплетает его темные волнистые волосы в короткие косички, каким научил его Уён. — Это мой запах, они нравятся мне, — признается Бог, закладывая одну прядь на другую. — Папа посадил их для меня. — А ты знаешь, какое значение придают им люди? — Юнхо вновь поднимает на друга иссиня-черный взгляд глубоких глаз. Хонджун не может не ответить ему с искренней лаской во взгляде. — Не знаю, — просто пожимает тот плечами. — Откуда знать? — Они говорят, это цветок жестоких и эгоистичных. Тех, кому никогда не добиться желаемого. Для людей они ядовиты, — руки Хонджуна в его волосах в задумчивости останавливаются и тогда Юнхо торопится продолжить. — Я слышал недавно, когда отдыхал здесь на берегу. Но ты ведь совсем не подходишь под это описание. Да и не человек вовсе. Хонджун поднимает глаза к цветам - где-то там среди них маячит спина Сонхва - его папы и первого Бога плодородия. Они, точно две сандалии - пара, всегда были любимы и почитаемы людьми, никогда не подвергались гонениям или критике, не позволяли кому-либо усомниться в своих добрых качествах. Сонхва воспитал Хонджуна достойным. Разве может его связь с цветами с подобным для людей символизмом означать, что в действительности он не так уж хорош? Раскрывает ли запах истинность души и так ли она у него в действительности чиста? — Ты прав, — слабо улыбается тот, отметая дурные предчувствия. — Они всего лишь красивые цветы, что для нас не опасны. Цветут и радуют глаз. — А вот это уже о тебе, — Юнхо щурится улыбкой в ответ, протягивая прохладную руку к хонджуновой щеке и проводя по ней костяшками пальцев. Тот только смеется смущенно и его яркие пряди спадают вперед - тогда Юнхо отводит и их совсем легким касанием к горячей коже шеи. Как вдруг характерным звуком внимание привлекает вышедший из-под стеблей цветов ворон. Хонджун узнает его сразу - та птица, что на днях безвольно упала прямо ему в ноги. Он лишь улыбается - значит, с ней все в порядке. Неужели вернулась к нему? Хочет поздороваться? Но стоит ему только выбраться из-под Юнхо и сделать несколько шагов по мягкой траве по направлению к пернатому, как он даже не успевает об этом пожалеть. Яркая вспышка молнии пронзает воздух и слепит взор; грохот разверзшейся, дрожащей земли полонит воздух до самых Афин, режет по ушам и вынуждает пошатнуться, утратив равновесие. Земля точно уходит из-под ног. В мгновение ему кажется, будто наступил конец света, но он быстро утрачивает разум и способность управлять своим телом. Отправляется в свободное падение. И помнит только крик - это точно голос Юнхо, почти до неузнаваемости искаженный страхом и горем - я после погружается во тьму и ее бесконечное безмолвие.

{…}

Он просыпается, точно от кошмара. В холодном поту, дрожащий от напряжения и страха, судорожно хватающий воздух, которого не ощущается в достатке. Будто падение было реальным, будто его со всей силы приложили об острые камни и легкие протестующе сжались от страха разорваться. Но он в порядке. Ощупывает подрагивающими руками плечи, грудь, шею - волосы разметаны вокруг, точно никогда не были красиво сложены в косы - убеждается. В порядке. Дышит глубже и слышит как втягивает воздух. Успокаивается. Наконец глядывается вокруг. Высокие своды комнаты из темного камня венчаются бледно-голубыми огнями под куполом потолка. На первый взгляд Хонджун принимает их бледный свет за дневной, с трудом пробивающийся вниз под земную толщу, но быстро начинает в этом сомневаться. Слабые лучи, точно полупрозрачные нити, просачиваются в спальную нишу, где на большой кровати, укрытой шкурами, он обнаруживает себя. И понимает, что именно здесь и был в тот раз, когда проснулся впервые. Когда был не один. По спине пробегает холодная дрожь. Неужели то был сам Владыка Подземного Мира? Тот самый, беспричинно заточивший его здесь против воли? И все это не было сном. Он на самом деле во владениях Аида. В его Царстве. Таком, о каком всегда со страхом перешептывались люди и с презрением говорили Боги. Аида ненавидели и осуждали. Хонджун его не знал и знать не хотел. Он глубоко выдыхает. Это должна быть ошибка. Ему не место здесь и с этим следует как можно быстрее разобраться. Родители будут за него волноваться, он нужен там, наверху, на Земле под ясным небом. Прислушивается, но вновь ничего не слышит. Тогда выбирается из теплой постели под тихий шорох простыней и шкур - создается впечатление, что если ничего не делать, то он будто оказывается под толщей воды. Звуки воспроизводят только действия - бездействие же также молчаливо мертво, как и все вокруг. Босыми ногами он ступает на холодный каменный пол и дрожь пробегает по всему позвоночнику. Но это не останавливает от того, чтобы двинуться дальше. Осторожно раздвинув складки темной вуали, отделяющей комнату от ложа, он замечает то, что так же уже чувствовал. Запах цветов - нарциссы, на удивление, живые и свежие, украшающие невысокий столик в центре меж разложенных подушек. Так же рядом фрукты, персики, виноград, гранат…Его он запомнил более всего. Тяжелый, яркий запах, непривычный для нежного обоняния, больше походил на запах альфы. Что-то внутри взволнованно дрогнуло от новой догадки. — С пробуждением, дорогой гость, — вдруг раздается мягкий голос от двери и Хонджун едва не подпрыгивает на месте от неожиданности. Сердце подскакивает к горлу и тут же падает в пятки; омега хватается за складки одежд на груди и стискивает в кулаке, наконец разглядев владельца. Тот не похож на альфу и очень слабо пахнет чем-то вроде розмарина. Не он. — Гость? — недоверчиво щурится Бог. — С какой поры гостей принято похищать? Юноша, едва ли выше него самого, чуть склоняет голову, чтобы спрятать лицо. Стоит у закрытых дверей, сцепив руки перед собой, и, кажется, не собирается проходить дальше. Значит, слуга. Охрана. — Прошу прощения, я не посвящен в детали планов Владыки, — голос становится тише, будто от неуверенности в том, следует ли посвящать в подобное Бога перед ним. — Все, что мне известно, как и всем в округе, так это его твердое намерение взять вас в мужья.. Хонджун обмирает. Он не ослышался? Аид? Его? В мужья? Известно всем в округе? Да что, Зевс их все побери, здесь происходит вообще?… — Как твое имя? — бросает он, делая несколько неспешных шагов к слуге ближе. — Прошу прощения, мне не дозволено… — Как твое имя? — повторяет Хонджун уже настойчивее. В нем начинает закипать невиданная ранее ярость, но не на мальчишку. На ситуацию. Он щурится, сжимая ладони в кулаки и давит мерзкое чувство тревоги за солнечным сплетением. — Или ты откажешь будущему супругу Владыки? — Ёсан, — еще тише отзывается тот, не поднимая головы. Хонджун легко касается пальцами его подбородка - теплое сияние его кожи так разительно контрастирует с серым оттенком бледности жителя Подземного - и поднимает на себя, заставляя взглянуть в ответ. Омега замечает небольшое, будто бы чернильное пятнышко у чужого глаза, прежде скрытое пепельными волосами. — Чтож, Ёсан. Прошу, пригласи ко мне своего Властелина.

{…}

— Ну здравствуй, моя Персефона. Хонджун оборачивается на голос - двери здесь не издают даже скрипа, а чужая поступь столь же беззвучна, как и все остальное. Хотя, признаться, это удивляет, когда взгляд ловит в свою сеть представшую фигуру. Аид. Его волосы темные и забраны назад, глаза, точно два окна в ночное беззвездное небо, кожа с сероватым оттенком не имеет привычного божествам свечения, потому что здесь меркнет даже оно. Бог расслаблен и без стеснения проходит ближе, в каждом его шаге сквозит могущество и власть, а Хонджуна уже бьет дрожь. Он отступает назад. В памяти совсем не осталось чужого образа из детства, но запах он точно узнал. Это он был рядом во время первого пробуждения, его руки касались теплого тела, его чары навлекли морок. Он больше омеги, крупнее, сильнее. Он альфа. — Не подходи, — шикает Хонджун, на автомате выставляя перед собой руку. Ему становится страшно от одной только закравшейся мысли, в горле встает ком, но он успешно его перебарывает. — Почему я здесь? Для чего ты меня украл и что…что ты сделал со мной, пока я спал? Аид явно меняется в лице и сердце омеги уходит в пятки. Его сладкий, медовый запах нарциссов, насквозь пропитывается страхом. — Ты здесь, — начинает тот спокойно своим низким голосом, который Хонджун тоже вспоминает. Слова его текут, точно воды Стикса, размеренно и неспешно. — Потому как я намерен взять тебя в мужья. Пусть я и позволил себе тебя украсть - с разрешения твоего отца, мое Солнце - но я бы никогда не опустился до того, чтобы сотворить что-либо с тобой без твоего на то согласия. Я лишь остался охранять твой сон, что был достаточно беспокойным. Не более того. Хонджуну требуется несколько мгновений, чтобы осознать сказанное. Допустим, он может поверить в чужие слова. Допустим, этому Богу нет нужны лгать тому, с кем он так хочет заключить союз. Но неужели родной отец так просто отдал его другому? Обида мгновенно сковывает сердце холодными цепями. Неужели он не достоин права голоса, даже когда дело касается его собственной жизни?.. — Тебе нечего бояться здесь, — продолжает мужчина, ничего не предпринимая, чтобы не спугнуть и не настроить против еще больше. Хонджун вскидывает на него взгляд и благодарен хотя бы за эту мелочь. — На правах моего супруга ты будешь здесь точно таким же правителем, как и я. А я питаю к тебе определенные чувства и потому ты никогда не будешь страдать или нуждаться в чем-либо. Тебе нужно лишь дать согласие. — Но я не могу, — тихо, но решительно отзывается Хонджун, будто такой мысли вовсе нет места в его сознании. — Я не могу оставаться здесь. Это несправедливо - запирать меня, Бога плодородия, в подземном мертвом Царстве. Несправедливо отдавать меня замуж, даже не спросив! — Уже все решено, мое Солнце, — произносит тот также невозмутимо, точно не чужую судьбу старается вершить. — Лишь вопрос времени, когда ты перестанешь упрямиться и примешь мое предложение. Век наш долог, времени много. А до того - останешься здесь, уж не серчай. — Нет.., — тихий шепот разбивается об удаляющуюся широкую спину. Хонджун срывается с места босыми ногами, хочет добежать, схватить, успеть, сбежать…Но встречает лишь холодный камень резных вензелей закрывшейся двери, что врезаются в локти, грудь и лоб. Бессильно оседает на пол прямо там, ощущая как все тело вибрирует от накативших злобы и обиды; закрывает руками вспыхнувшее лицо в попытке удержать горячие, горькие слезы, но те стремительно вырываются наружу и бьются чистыми хрусталиками о темный камень. Своды комнаты издевательски отражают тихие, отчаянные, жалобные всхлипы и это первый раз, когда Хонджун жалеет о том, что не все здесь ввергнуто в вечную тишину.

{…}

Следующие дни настойчивой чередой сливаются в один бесконечный. Хонджун бродит по комнате, дремлет урывками и закутавшись в шкуры, но снова и снова находит себя на большой постели с пробуждением, в окружении аромата граната. Намеренно отказывается от любой еды и подарков, коими щедро осыпает его Владыка и живет, будто во временной петле. Сценарий не меняется день ото дня и ночь от ночи, лишь сильнее повисает на хрупких плечах тень усталости. Даже цветы, так часто подносимые, здесь долго не живут - от утра до утра максимум, да и то, лишь по ощущениям. В подземье сложно понять, какое сейчас время суток на теплой поверхности и постепенно даже Хонджун утрачивает в этом ориентацию. Также, как и терпение. — Я не намерен мириться с этим, — шипит он с оттенком сквозящей злобы, в который раз оказываясь у осточертевшего столика. Кулаки стискиваются до побелевших костяшек. — Никто не посмеет удержать меня насильно.. Яркой вспышкой разгоревшаяся ярость от несправедливости старших застилает взор новыми слезами. Он даже не знает, сколько времени провел здесь практически в полном одиночестве, но отчетливо видит и чувствует, как начинает угасать его свет. И видит это не он один. Звон прорезает плотную тишину разлетевшимися о камни осколками - Ёсан, слуга, едва успевает пригнуться, чтобы не угодило по голове запущенной юным Богом в воздух вазой. Тот в который раз опускается на пол, не сдерживая рыданий от открывающейся безысходности и практически на глазах бледнеет. От его яркого, теплого света, которым любовался хранитель покоев, не остается и следа. Бог измотан заточением и слаб, как никогда прежде. Тогда не выдерживает даже мертвое сердце. Хонджун чувствует, как дрожащих плеч несмело касаются, но, не получив реакции, действуют настойчивее. Ёсан бережно, опасливо обнимает Бога, а тот, словно ребенок, доверчиво льнет ближе, прячется в сгибе плеча и шеи, хватается за одежду, точно за спасательный круг. Плачет в чужое плечо, а слуга то и может, что только гладить по рыжей макушке и ссутулившейся спине в надежде, что это подарит утешение и покой хоть ненадолго. Вскоре всхлипы становятся тише и реже. Хонджун пригревается в объятиях и практически обмякает, позволяет уложить себя на ближайшую к ним темно-серую шкуру, расстеленную им же на нескольких ступенях к углублению в центре комнаты. Молча сворачивается, поджимая к сердцу руки и только роняет слезы, что никак не перестают катиться. — Ёсан, — зовет он охрипши, спустя время, что тот все так же провел подле. — Когда он приходит? Ему не нужно уточнять, чтобы слуга все понял и не медлил с ответом. — Всегда по-разному. Чуть после того, как Вы заснете. — И что он делает? Помимо того, что носит меня в постель. В этот раз хранитель медлит и Хонджун, утерев с щек влажные дорожки, приподнимает голову. Тот не выглядит так, словно сочиняет ложь и Богу хочется верить, что он услышит правду. — Ничего, — в конечном итоге Ёсан лишь пожимает плечами. — Лежит рядом. Отдыхает. Любуется Вами. Омега только хмыкает, сводя к переносице светлые брови. Никак не может уложить в голове все это в нужном порядке. Он не знаком с видом отношений, который от него хотят, никогда не бывал в браке и близости с кем-либо, все это словно текло мимо, пока он был занят своим предназначением…И тут все случилось так внезапно. Хонджун понял, что мысли о возможных вариантах событий его пугают. — Разве может он чувствовать что-то ко мне, совсем меня не зная? Разве так строятся счастливые браки, Ёсан? Хонджун слышит, как в его собственной голове активно скрипят механизмы, стараясь понять, какую деталь и куда приладить для должной работы. Быть может, Ёсан сумеет в этом помочь. — Вы Боги, — легко и просто выдает тот, как нечто вполне очевидное, но поймав вопросительный взгляд, спешит продолжить. — У вас впереди вся вечность, чтобы друг друга узнать. — Но ведь о нем и так все известно, — фыркает омега, припоминая все разговоры на родительском Олимпе. И тогда впервые слышит от Ёсана слабый смешок. — Не думал, что Вы склонны верить слухам, — Хонджун на это уже хочет возмутиться, но ему не позволяют. — Владыку не любят за его Царство и за его работу. За предназначение. Но разве в этом есть его вина? Сам он ведь далеко не плохой - справедливый и любимый здесь правитель. Задумайтесь, были бы мы ему искренне преданы, будь он таким, как у вас говорят? — он немного медлит, хмурится, но видит вспыхнувший в глазах юного Бога интерес, пусть с примесью сомнения. И тогда решается продолжить. — Он мог взять Вас силой или обманом, как делает Ваш же отец. Но он дает время, подумать и обвыкнуть, все взвесить. Он ждет Вашего ответа в Вашей тени, не смея позволить ничего лишнего без согласия. Не показывается даже на глаза, чтобы не пугать и не давить. Лишь недолго услаждает собственное сердце тем, чтобы созерцать Ваш покой и беречь сон, дарить мимолетную заботу. Вы можете сомневаться в нем, но, если хотите знать мое мнение - лучше мужа вам не сыскать. — Но как может быть хорошим тот, кто попросту запер меня здесь? — За свое счастье каждый борется по-разному. Владыка просто…весьма радикален в способах. Хонджун, задумавшись, молчит недолго. Понимает, что бархатный голос Ёсана успокоил и почти убаюкал, потому мягко переводит разговор в другое русло и его, поняв, поддерживают. И тем не менее, слова слуги сеют в нем первые семена, быть может, гранатовых деревьев.

{…}

В этот раз, удобнее устроившись на своем месте, где и провел за беседой все время, Хонджун не торопится спать. Но весьма, весьма правдоподобно играет - Ёсан легко верит ему и оставляет, возвращается на свой пост у двери и омега принимается ждать. Он не знает, сколько времени проводит так, потому чуть вздрагивает, когда внезапно чувствует прикосновение к побледневшей коже. Конечно, Аид ведь так же тих, как его владения. Но руки Бога теплые - не такие, как меха, а по-настоящему, по-своему - осторожно, почти невесомо собирают рассыпанные солнечные пряди, пропускают сквозь пальцы, гладят по голове, будто отеческие; медленно и бережно поднимают на руки слабое тело, позволяя повиснуть тряпичной куклой. Хонджун совсем не удивляется, почему ни разу не проснулся от такого, ведь Аид предельно мягок в касаниях и движениях, что, как он думал, вовсе не свойственно альфам. Но этот, большой и сильный, с кошачьей грацией управляется с ним обыкновенно бессознательным и они незаметно оказываются на большой кровати. Его обволакивает чужой запах и тепло, чужие руки и их нежность - он так надеялся найти хоть что-то против Бога, но сейчас только чувствует за это вину. Ёсан, наверное, был прав. Хонджун глупый, раз принял за истину чужие суждения, не попытавшись выстроить своих. Подземный Владыка действительно обращается с ним, как сокровищем, даже когда знает, что омега ничего не вспомнит по пробуждении и это, кажется, помогает сердцу немного оттаять. Хонджун глубоко выдыхает, наконец лишившись своих самых худших опасений. Впервые за долгое время расслабляется в чужих объятиях, вдыхая чужой запах у самой шеи. Даже позволяет себе приоткрыть глаза, но неожиданно встречается с почти абсолютной темнотой. В их нише нет огоньков. И он сам - больше, увы, не сияет. Тогда лишь жмурится изо всех сил, чтобы только не заплакать снова, и жмется к теплой, широкой, пригревшей его груди, совсем не зная того, что дарит свет чужой душе даже без своего божественного огня.

{…}

В ту ночь он кое-что решил. И время, пусть, было на его стороне, но медлить совсем не хотелось. Хотелось на волю. А значит, настала пора бороться за свою свободу. Хонджун, добровольно расползшись по кровати, ждет здесь. Вот так сразу. Присаживается в изножье, наблюдает за тем, как в комнате появляется фигура в черном. Как обходит ее, оглядывая каждый уголок явно в поисках, как подходит ближе, сдвигает темную вуаль, заглядывая внутрь, и замирает, заметив. — Не спишь, — констатирует Бог своим глубоким голосом, которого омега не слышал с той самой встречи. Он не проходит ближе, остается на месте и Хонджун неминуемо вспоминает ёсанов монолог. — Как видишь, — мягко отзывается юный Бог и довольствуется легкой тенью недоумения, пробежавшей по чужому лицу. — Мне покинуть тебя? — Аид едва заметно ведет головой и принюхивается, Хонджун догадывается, о чем тот думает. Поведение омег радикально меняется во многом в течку - даже самые строптивые на несколько дней становятся нуждающимися и готовыми просить, только бы избавиться от всех ее неудобств. Но запах не изменился и это, ожидаемо, вызвало сомнения. — Останься, — не просьба, не приказ, а позволение. Уголки губ чуть вздрагивают от осознания того, как Хонджун может влиять на Бога, которого боятся все живые и ненавидят Олимпийцы. Ведь тот слушается, делая шаг внутрь и скрываясь в полумраке ниши. Он чувствует, как быстрее начинает биться сердце и продолжает чуть тише. — Ближе. Аид покорно подходит, останавливается у края постели и возвышается так, что приходится чуть вскинуть голову. В таком положении, даже находясь ниже, Хонджун словно смотрит на него свысока. Опирается руками позади себя, старается выглядеть расслабленно и уверенно. Выдыхает. — Ближе, — повторяет настойчивее, но замирает, когда, чуть помедлив, альфа ставит на постель одно колено, затем второе; когда она проминается под его огромным весом так, как никогда под Хонджуном. Бог повинуется ему, медленно и плавно темной тучей нависает сверху, заставляет тяжело сглотнуть. Опуститься с рук на локти без возможности отстраниться дальше, выдавая нервозность. В нос снова забивается его густой, тяжелый запах, расстилается по нежным легким крепким вином. — И что это? — вопрошает глубокий голос почти насмешливо, точно заметив чужое мимолетное смятение. Хонджун уверен, тот знает, как в свою очередь может влиять на омегу и потому специально склоняется ниже, почти касаясь кончиком носа его остренького. — Моя воля, — хмыкает тот в ответ, снова чуть вздергивая подбородок. Чтобы, опустив взгляд к чужим губам, склонить голову в сторону. — И мое желание. Небольшая ладошка самыми подушечками пальцев ведет по мягкой коже сероватой скулы, делая все, чтобы только передать намерение, но не действовать самому. Хонджун чувствует на губах чужой выдох и знает, что его поняли. Аид пленяет его губы теплым поцелуем, бережно и осторожно, будто боясь спугнуть. Сердце юного Бога стучит так сильно, как птичка, желающая выбраться из клетки, поэтому он благодарен за это. За спокойствие, без попыток сразу взять и подчинить. За то, что чужие пухлые губы со сладкой кислинкой, первые, которые в своей жизни боязливо и неуверенно целует Хонджун, такие нежные с ним. И эта неторопливость чужого знания о его неопытности будто передается ему самому. Бог целует его медленно и тягуче, позволяя привыкнуть к новому ощущению и понять принцип, позволяя повторять за собой; сминает с удовольствием то верхнюю, то нижнюю губу, смакует легкую, невесомую сладость меда и солнца, которой пропитан его избранник. Касается кончиками пальцев свободной руки подогнутого теплого колена, заставляя слабо вздрогнуть его хозяина, гладит и скользит выше по нежному бедру, и обратно. Хонджун чувствует, как тепло от чужих действий расползается по всему телу, чувствует, как где-то за позвоночником зарождается трепетная дрожь и как тело само собой хочет выгнуться к рукам. Но только тянется к чужому затылку, чтобы вплести пальцы в темные волос и утянуть за собой - опускается на лопатки, не разрывая поцелуя, и ощущает, как рядом с головой Аид опирается на локоть. Ему нравятся все эти ощущения. Нравится и то, как теперь его поглаживают по щеке и большая ладонь властно и в то же время ласково лежит под ушком. — Аид.., — едва слышно выдыхает Хонджун, когда старший отстранятся, чтобы скользнуть языком по его мягким губам. — Зови меня Минги, — басит Бог, замечая, как дрожат напротив рыжеватые ресницы. — Минги, — Хонджун пробует имя на вкус и оно оказывается приятнее первого. Не вызывает страха и привычного отторжения, наоборот…Теперь будто обещает комфорт так же, как чужие руки и губы. — Минги… — Уже не боишься? — в голосе сквозит усмешка и, может быть Хонджуну мерещится, но Бог слабо улыбается ему. — Немного, — признается он, стыдливо отводя глаза. — Мне остановиться? — Нет! — выходит слишком быстро, резко, почти умоляюще. Омеге страх как не хочется сейчас вновь лишаться того тепла, которого он был лишен так долго. Не хочется лишаться таких приятных чувств тогда, когда они так взбудоражили внутри что-то доныне нетронутое. А Минги в ответ смеется - низко, мягко, бархатно; так, что в груди невольно теплеет. Бог смерти умеет смеяться и делает это так невозможно очаровательно. Хонджун смотрит на него во все глаза и теперь отчетливо видит улыбку, такую красивую и нежную улыбку его пухлых губ. — Тогда приоткрой губы, мой смелый, — урчит альфа, чем снова заставляет замереть. Хонджун решается не сразу, ожидаемо сомневается, и с легким страхом предвкушения, но все же подчиняется и с тем прикрывает глаза. А потом и вовсе жмурится, когда чужой язык вновь скользит по губе, цепляет и проникает внутрь. Горячий, большой и гибкий он соприкасается с хонджуновым и тот с силой сжимает пальцы на широких плечах, хоть отстранить не спешит. Это ново, это странно, но не неприятно. Аид целует его глубоко и влажно, чуть более пошло, но так же бережно. Вылизывает с глубинным желанием, которому наконец позволяет просочиться наружу. Хонджун кожей чувствует, как долго тот этого ждал. Он старается отдавать столько же, старается повторять и учиться, но тело неизбежно реагирует иначе. Прогибается в пояснице, когда по шее, по ключицам, груди и ребрам чужая ладонь стекает на талию, чтобы сжать. Странное тепло от всего этого копится внизу и вызывает желание свести ноги вместе - он не рассчитывает и прижимается бедром к чужому боку. Только тогда старший Бог наконец отстраняется. — Для тебя ведь это впервые? — теплые пальцы его медленно, но верно проскальзывают по ноге под складки одежд, по нежной коже у тазовой косточки и внизу живота, цепляют на боку золотую застежку… — Да.., — и та распахивается с тихим звоном, а Хонджун перестает дышать. За ней вторая, третья, и вот от полной наготы перед альфой его отделяет лишь легкая светлая ткань. Благо, срывать ее так же не спешат. — Доверься мне, — просит Минги, оставляя поцелуи на скуле, щеке и под ушком. Спускается к шее и выдыхает тяжелее от того, как ведет его запах омеги. — И ничего не бойся. Хонджун сглатывает. Обнимает сильные плечи, откидывает назад голову и силится расслабиться; чувствует, как теплая ладонь ложится на колено и мягко отводит немного в сторону, призывая раскрыться. И он подчиняется, пусть не скрывая легкой дрожи. Минги гладит по ребрам под тканью, по груди, осторожно задевая соски и провоцируя резкий вздох, спускается к мягким бокам и животику. Кожа Хонджуна почти шелковая наощупь, скользит и струится под пальцами, когда тот слабо вьется от неизвестных ранее ласк. Поджимает пальцы, когда между ног становится непривычно тепло и влажно, но инстинктивно понимает, что так и должно быть. Наверное, вместе с тем усиливается и запах, по тому как глубже начинает дышать альфа. Первый слабый стон слетает с губ, когда Аид касается пальцами небольшого его члена, уже вполне вставшего и так же отозвавшегося на касание. Хонджун снова жмурится, когда чувствует выступившую на головке капельку, что тут же впитывается в ткань одеяния. Никто и никогда не трогал омегу там, но Бог явно знает, что именно следует делать, раз добивается реакции так быстро - он обхватывает нежную плоть своей крупной ладошкой, зажимает в кулаке почти полностью и младший снова выгибается, запрокинув голову назад. Открытую шею, конечно, не оставляют без внимания чужие губы, рассыпая по ней лишь мягкие поцелуи, пока рука медленно и правильно скользит по твердой длине. Хонджун плавится от обилия ощущений на один участочек кожи. Он прикусывает палец собственной руки, чтобы подавить рвущиеся наружу сладкие вздохи, пока самый ужасающий Бог из возможных дарит ему невиданное удовольствие. Под веками искры блестят ярче звезд от того, как чужой большой палец верно потирает набухшую, чувствительную головку и заставляет взвиться не то желая уйти от прикосновения, не то дойти уже до края. Он чувствует, как осторожно Минги начинает лишать его ткани. Понемногу, открывая кожу под свои поцелуи - ключицы, плечи, после грудь - прохладный воздух касается затвердевших горячих сосков, но доводит его не это. А губы. Горячие влажные губы накрывают твердую, восприимчивую кожу и Хонджун рассыпается в золотую пыль. Влажный язык внутри вдавливает нежный сосок и его гнет над одеялами и шкурами от накрывшего оргазма. Омега изливается в чужую ладонь, простонав глубоко, гортанно, рвано, и вовсе обмякает под сильным телом в мимолетном забытии. — Вот так, — воркует Минги и устилает поцелуями грудь и второй сосок, наконец совсем отбрасывая ткань, о которую обтер испачканную руку. Наконец совсем обнажая свою неповторимую Персефону. — Хороший мальчик. Теперь ты расслабишься и тебе не будет больно. Моя умница.. Хонджун слышит его отдаленно, будто уши забила вода и она же окутала ослабевшее тело. Чувствует, как его успокаивающе гладят по бедру, как по внешней стороне скользят к ягодице, как сжимают жадно, но осторожно в сильных пальцах…как те же пальцы ныряют между и касаются трепещущего колечка мышц, как мараются в естественной смазке. — Такой влажный, — тянет альфа, чуть не рыча от удовлетворения, потирая сжимающийся вход и едва надавливая, заставляет Хонджуна ловить воздух ртом. Поймав момент, он медленно вводит один палец, а омега, обомлев, совсем замирает. Прислушивается к ощущениям, но ему и правда ни капли не больно - расслабленное после оргазма тело легко поддается и вновь постепенно наливается возбуждением. Внутри скользко, горячо и влажно, Аид толкается плавно до самых костяшек, а после, поняв, что может, вводит и второй палец. Хонджун жалобно мычит, ощущая, как от ускорившихся движений внутри течет только больше, как хлюпает пошло его собственная смазка, как вновь твердеет неуспевший толком обмякнуть член. Как хочется самому подаваться навстречу и получить пальцы глубже. Но старший Бог никуда не торопится. — Раздвинь ножки шире, — просит он с поцелуем в уголок губ. — Покажи мне, как ты можешь. И Хонджун слушется, тут же снова роняя стон уже в поцелуй от того, как иначе ощущается движение внутри в таком положении. Чужие пальцы извиваются внутри, давят и жмут на мягкие горячие стеночки, заставляют омегу скулить и подаваться навстречу. Три пальца уже давят на простату - сначала задевают мельком, чтобы не перенасытить, но получив отзывчивые стоны и кусачие поцелуи, принимаются массировать до выступивших слез. Хонджун уже вот-вот чувствует, как собирается кончить снова, отстраняется, вновь с силой выгибаясь, но Минги прерывает ласку раньше и забирает пальцы с собой. Наконец выпрямляется, огромной тенью возвышаясь над разнеженным, раскрытым и обнаженным телом под ним. Хонджун не может отвести плывущего взгляда от того, как Бог, легко щелкнув своими застежками, лишает и себя темной ткани. Позволяет недолго смотреть на сильное, поджарое тело, пока подтягивает омегу чуть ближе за бедра. Несмотря на удивленный вздох, собирает немного чужой смазки на пальцы и распределяет по собственному члену, чье возбуждение уже почти болезненно. Хонджун вскидывает руки, цепляется за простыни над головой и сильнее разводит бедра, его нещадно ведет от разбуженного желания получить свое. Получить альфу, получить его семя. — Пожалуйста, Минги, — стонет он, когда старший медлит, приставив ко входу крупную головку и осторожными покачиваниями на пробу едва толкается внутрь. Боится сделать больно. Но все же подчиняется и плавно входит до самого основания, в один толчок погружаясь полностью в горячее нутро. Хонджун всхлипывает и сжимается, почувствовав, что даже внутри него чужой член вошел до упора. Идеально. И когда тот медленно выходит, чтобы снова толкнуться внутрь, то касается головкой нового чувствительного места, выбивающего стон. — Глубоко.., — скулит Хонджун, запуская беспокойные руки в собственные разметанные волосы. — Что это, Минги? Там, так глубоко.. — Это, мое Солнце, — тихо, глубоко выдыхает альфа, обхватывая тонкие запястья и отнимая от волос, при этом не прекращая медленных, размеренных толчков с оттяжкой, которые буквально плавят его омегу. Поднимает его руки выше над головой и фиксирует всего одной рукой. А вторую кладет на бледный живот и чуть надавливает, позволяя почувствовать свое движение внутри. — Значит, что ты сможешь понести от меня, когда придет время. Хонджун только несдержанно стонет от таких действий и мыслей. Это то, для чего он предназначен после дарования жизни и плодородия на Земле - ее воспроизведение. И Минги сможет дать ему это. Сможет позволить и подарить. Инстинкты беспощадно скребутся где-то внутри, пока старший продолжает неторопливые, ритмичные фрикции. Пока сводит с ума. Сам, кажется, уже плохо сдерживается, потому что толчки становятся быстрее и сильнее. С каждым разом все звонче бедра бьются о молочные ягодицы, все меньше становится амплитуда и все тяжелее дыхание Минги. Он чувствует набухающий узел и только шипит сквозь зубы. Хонджун мечется под ним, уже не соображая ничего от того, как сильно его накрывает удовольствием, граничащим с болью от интенсивности. Он теряется, распадается на мельчайшие частицы и, кажется, вот-вот растворится, но его умело заземляют. — Ты хорошо справляешься, — низкий, почти рычащий от возбуждения голос все равно звучит так нежно, когда губы касаются виска и Хонджун неосознанно льнет ближе, ластится, стараясь поймать и удержаться. — Потерпи еще чуть-чуть… Они вновь встречаются в смазанном поцелуе, губами ловят стоны и вздохи друг друга, мажут влажными языками в страстном порыве. Как вдруг Минги отстраняется, выходит из растраханной, сжимающейся в нужде дырочки, и содрогается всем телом с низким стоном, изливаясь на постель. В то же время замечает, как с немым вскриком кончил во второй раз под ним и младший Бог, объятый крупной дрожью. Альфа тяжело выдыхает, утыкаясь обратно во взмокшую шею возлюбленного, где сильнее всего сладкий, почти приторный сейчас запах. Но его все равно успокаивает, лучше любого вина. Он не повяжет Хонджуна, пока тот сам его не попросит. Не посмеет привязать к себе так бесчестно, если вдруг омега понесет. Так он решил и так сделал, вопреки всем своим желаниям; вопреки инстинкту засадить поглубже узел и излиться внутрь так, чтобы тот стонал от тяжести наполненности, чтобы собственное семя, густое и белесое крупными каплями вытекало наружу из раскрытого входа. По позвоночнику пробегает ток, за грудиной зарождается низкий рык от захлестывающего желания впиться в тонкую шею острыми клыками, оставить метку, присвоить. Зверь внутри мечется от желания и такой легкой доступности его исполнения, но Минги не зверь, не монстр, не чудовище. Он хочет любить и быть любимым. И он добьется именно этого, а не простого обладания омегой, как трофеем. Потому, накинув быстро обратно одежды и замотав отключившегося Хонджуна в теплые шкуры, он уносит его с собой. Приказывает Ёсану и другим слугам все здесь привести в порядок и забирает свою Персефону в личные покои Владыки.

{…}

Там Хонджун потерял счет дней окончательно. Он засыпал в чужих руках, терялся в них и забывался в удовольствии, что желал и получал, что дарил ему невероятный Аид. Он просыпался с его возвращением, распадался в его руках и засыпал много после, когда Бог уходил. Ему было так хорошо, как не было никогда. И так много дней минуло за пеленой вожделения, тихих разговоров лежа на широкой груди, и крепкого сна, но… — Почему нарциссы, Минги? — Хонджун лежит щекой на чужой мерно вздымающейся груди, выводит пальцем бездумные узоры, какие когда-то видел на глиняных вазах. — Потому что ими пахну я? Альфа низко мычит, не открывая глаз, скрипуче от долгого молчания. Его ладонь покоится на мягком изгибе хонджуновой талии, вторая перебирает рассыпавшиеся по простыням огненные пряди, изредка ныряет ближе к корням, чтобы помассировать, заставляя младшего расслабленно прикрывать глаза. — Не только, — отзывается он коротко, но омега будто и не ждет продолжения. — А ты знаешь, какое значение придают им люди? — вторит он словам Юнхо, внимательно вглядываясь в лицо, точно высеченное из того же камня, что и все вокруг. — Они говорят, это цветок жестоких, эгоистичных людей и тех, кому никогда не добиться желаемого. «Как думаешь, говорит ли это что-то обо мне, раз мой запах такой? Или о тебе, раз ты выбрал меня такого? Ведь именно таким тебя считают. Жестоким. Эгоистичным. Таким считал и я.» — остается неозвученным, но Минги, кажется, и без слов все улавливает. Хонджун вообще давно заметил, сколь на самом деле проницателен Бог даже в самых простых разговорах и прикосновениях. — Знаю, — вновь мычит Аид, приподнимая веки. Глубокие, темные глаза взирают на Хонджуна с невыразимой нежностью, даже едва вздергивающей уголки губ. — Но знаешь ли ты, что еще говорят об этих цветах? — Что? — тот даже приподнимается, скептически оглядывая странное выражение чужого лица. Будто альфа собирается сообщить что-то печальное, но оно его давно не разбивает. И вот он только с теплотой проводит пальцами по старым сколам и шрамам с обратной стороны своих ребер; приоткрывает их для Хонджуна. — Это цветы влюбленных, мое Солнце. Влюбленных глубоко и безответно, — мягко поясняет Минги, чьи брови чуть сползаются домиком от тоски в голосе. Теплые пальцы невесомо касаются бархатной, розоватой, как бочок персика, щеки. И никакие пояснения больше не нужны. Хонджун, кажется, даже не дышит. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но даже не находит слов. Даже так Минги бесчисленное количество раз говорил ему о своих чувствах, преподнося цветы в дар в его покои. Даже так Минги продолжал и продолжает любить, пусть и осознавая безответность. Да разве может Божество смерти быть…таким?… — Ты только что разбил мне сердце, — пораженно шепчет омега, до последнего не веривший в силу чужих чувств. Не осознававший ее до конца. — Не более, чем ты - мое, — улыбается Бог и от этого в груди колит только сильнее. Старший замечает смену настроя и спешит исправиться. — Прости меня, Персефона, я расстроил тебя. Не хотел. Моя вина.. — Молчи, — шипит Хонджун и Минги в тот же миг затихает почти испуганно. — Глупый. Тогда он целует старшего сам - все еще не совсем умело, не достаточно плавно и мягко, с присущим его юности хаотичным пылом, но целует. Сам. И кончиками пальцев ощущает, как же слаб перед ним большой и страшный зверь. …Хонджун не забыл, почему все это начал. Пусть сейчас он, возможно, уже не так хотел уходить, но ему нужно. Необходимо вернуться. Он чувствует это всеми фибрами своих души и тела. Он улучает момент - сбрасывает с себя оковы дремы после яркой ночи, заставляет подчиниться размякшее от многих оргазмов тело, тихо ерзает. Минги сопит ему в затылок, теплый, мягкий, хранящий его в безопасных объятиях даже во сне. Хонджуну совестно покидать того, кто оказался с ним так ласков, совестно предавать чужую любовь, которую он уже принял и, кажется, сам полюбил. Бог слишком легко расположил его к себе и сопротивляться этому не хотелось. Но сейчас… Омега осторожно выбирается из-под чужих рук, присаживается на постели и оборачивается. Аид спит безмятежно, Аид доверяет ему. Хонджун сбегает, не обернувшись. Покидает покои, наскоро зацепив ткань одежды золотом застежки - он не одевался с тех пор, как оказался в этих стенах, это было попросту не нужно; его нагое тело обожали всеми возможными способами и стеснение вскоре почти пропало. Но теперь он снова одет, снова босыми ногами ступает на холодный камень, выскальзывает за массивные двери, так опрометчиво оставленные без охраны. Он ищет выход. Бредет, не зная точного направления, ведомый лишь странным внутренним компасом. Он точно знает, что выход должен быть… Но чем дольше идет, тем дольше лабиринты Аида пугают его. Холодные, темные, зловещие. Окутывают хрупкие, согретые плечи, пробирают до самых костей и будто нарочно водят за нос. Не час, не два - Хонджун уже сбился с отсчета внутренних часов, но уверен, прошло куда больше. Даже его нечеловеческая, божественная выносливость постепенно дает слабину, ноги начинают уставать, тело - терять накопленное тепло. Он обхватывает плечи ладонями - те совсем холодные, потирает в бесполезных попытках согреться и начинает подрагивать. Едва ли пар изо рта не вырывается и то только от того, что он сам больше давно не пышет жаром. Присаживается прямо на месте, расправляет по спине густые локоны волос, в попытке укрыться ими, точно одеялами уже привычного ложа. Как вдруг он чувствует знакомый запах. Сначала вскидывает голову и оборачивается - сердце отчего-то вздрагивает при мысли…Но никого нет. Темнеющее пространство пусто и безмолвно, сердце болезненно, тоскливо сжимается. Хонджун принюхивается почти разочарованно. Ему кажется, будто это он сам за все то время пропитался кисло-сладким, терпким гранатом, вобрал в себя все его ноты и теперь отдает горечью. Наивный, как он мог подумать, что справится один против Подземного Царства, откуда никому еще не удавалось сбежать? Но запах исходит и не от него тоже, даже если в глубине души ему приглянулась мысль пахнуть альфой. И тогда Хонджун, собрав силы, двигается дальше. Чтобы оказаться у берега Стикс. Песня ее волн отличается от привычного, вода не плещется ярким перезвоном, не журчит гулко и не нашептывает ласково и успокаивающе. В ее водах словно слышатся стоны умерших душ, погребенных родственниками, друзьями или битвами и трагедиями. Тех, кто хотел жить, но оказался слабее острых ножниц Атропос. Загробный скрежет и скрип Хароновой лодки, его тяжелое, ледяное дыхание, которым веет за несколько верст, звон взимаемых оболов… Но все это меркнет, когда, подняв взгляд, омега обнаруживает себя в гранатовом саду. Казалось бы, разве могут деревья здесь жить, расти и плодоносить, но вот, прямо перед ним простираются на сотни метров ряды крон, увешенных багровыми плодами. Теперь становится ясна причина этого аромата. Хонджун подходит ближе, несмело, будто боясь потревожить густой покой, окутавший округу. Тянется осторожно к самой нижней ветке, хочет прикоснуться самыми кончиками пальцев, как крупный гранат сам срывается с ветки и падает в его ладони.

{…}

Дальше спешит на голоса - в какой-то момент они становятся слышимы, чем сильно удивляют. Хонджун не может совладать с ногами, когда они, услышав речь наперебой голосов, точно в ярморочный день на площади, сами несут его вдоль берега, вдоль темных стволов гранатовых деревьев. Точно с предвкушением какой-то долгожданной встречи, но.. Он замирает на противоположном берегу от действа. Там, по ту сторону, толпятся люди. Нет, не так - души, много, очень много. Настолько, что им не видно конца. Но ведь так не должно быть. Прислушавшись, он с сомнением понимает, что Харон, у чьей лодки они толкаются, попросту не собирается их перевозить. И это, к огромному страху, может означать лишь то, что все они не погребены, их тела и кости не преданы могилам, а под их языки никто не вложил надлежащий навлон. Они умирают просто так. Сердце падает в пятки, тревожно заходится дрожью от мыслей обо всем самом худшем. Что же творится наверху, если люди так стремительно умирают, что их даже не успевают хоронить? Хонджун не успевает даже толком развернуться, чтобы поспешить обратно, как влетает в чью-то фигуру. Сильные руки ловко ловят его за плечи, разворачивают к себе и заставляют шальные глаза упереться в глаза хозяина. — Ёсан.. — Вас ищут, — без прелюдий начинает слуга и выглядит тоже достаточно встревоженным. — Меня послали Вас отыскать, Владыка, он.. — Веди скорее, — нетерпеливо кивает Хонджун, которому уже не стоится на месте. Ему необходимо допросить Минги о том, какого Олимпийца вообще происходит в мире, пока он пребывает в том, что тот соткал для него…

{…}

Он входит в покои, не поднимая головы - от страха ли или чего-то другого, попросту не может заставить себя поднять глаза на Аида. И без того знает, что тот ждет. Но Бог молчит, молчит долго и будто выжидающе, так, что заведенный увиденным омега не выдерживает. Вдыхает глубже и тут же наполняется горьковатым запахом граната от которого щиплет под языком и рот невольно наполняется слюной. Поднимает голову почти резко, почти надменно вскидывает подбородок, мол, лучшая защита это нападение - ты не можешь осуждать за побег дикого зверя, которого запер в клетке, пусть она и была золотой. Но не встречает ни гнева, ни агрессии, ни осуждения. В тяжелых черных глазах напротив лишь молчаливая печаль; такая же тихая, как поступь подземного Властелина и голос его Царства. — Почему.., — начинает Хонджун, но от увиденного голос издевательски дрожит. — …почему ты не рассказал мне ничего? Почему скрыл то, как погибают люди, почему не сказал ничего о том, что происходит там, наверху? Минги.. — Я хотел удержать тебя подле, — бесцветно подает голос Аид и от отсутствия в нем привычной нежности у Хонджуна едва не выбивает из легких воздух. — Когда ты позволил мне стать ближе, когда остался со мной здесь, в моей постели, принял мою ласку и любовь, когда смотрел на меня…Я подумал, что у меня получилось тебя добиться. Подумал, что ты останешься со мной, примешь мою руку и сердце, станешь мне мужем. Я ошибся. Это моя вина и я не виню тебя, ни в коем случае. Каких бы иллюзий я себе не настроил - твое место не здесь. — Но.. — Ты должен вернуться, — эти слова даются ему с видимым трудом и сердце юного Бога снова идет трещинами. Он же не слепой, Минги не разлюбил его из-за одного побега, он делает это насильно. Насильно для себя, будто вырывает из груди что-то важное. — Люди погибают, потому что Сонхва, твой папа, оставил свои обязанности Божества плодородия, чтобы отыскать тебя. Все это время…земля зачахла без вас двоих, перестала быть плодородной, перестала кормить людей. И они стали умирать. — Минги.., — но он не находит, что сказать. Старший прав - он должен. Это его обязанность, его предназначение, он не может оставить это все так просто из-за одного чувства, что альфа взрастил в его груди. — Ёсан проводит тебя, — Аид наконец двигается с места, к которому, казалось, прирос, и стремится пройти мимо, но тоненькая ручка ловит его широкое запястье. Не сильно, но будто отчаянно. — Проводи ты, — выдает он почти с мольбой. — Пожалуйста. Взгляд, который Минги опускает на возлюбленного, не говорит ничего иного, кроме — «Ты хочешь сделать мне еще больнее тем, как будешь покидать меня на моих же глазах?» и Хонджун прекрасно это видит, хоть и не отвечает. Ему нужно, чтобы это был Минги. И тот, конечно, соглашается, не решаясь отказать младшему даже в собственной пытке.

{…}

Они идут молча, чуть поодаль, даже не касаясь друг друга. В конце длинного туннеля, куда они свернули после множества коридоров и лабиринтов, постепенно виднеется свет. Хонджун даже успевает несколько раз поразиться тому, как легко Аид ориентируется там, где он заплутал бы через одно единственное мгновение, останься здесь один. И все же путь оказывается слишком короток для того, чтобы придать решимости. На горизонте уже виднеется силуэт и по легкому шлейфу донесшегося запаха, Хонджун легко узнает его. — Папа.., — вздыхает он, не выдержав, бросается бегом вперед. Пальцы на руках даже покалывает от волнения и осознания того, как сильно он скучал по кому-то настолько родному. Сонхва ловит его в крепкие объятия, поднимает от земли и легко кружит. Опускает мягко, зарывается носом в плечо и Хонджун слышит тихий всхлип. Старший омега дрожит, в его теплом, дымном, кипарисовом запахе мешаются горечь печали и сладость радости воссоединения; руки прижимают к себе бледное тело сына, утратившее свет, зарываются в любимые рыжие волосы. Он целует его в висок, прижимается губами к щеке, ко лбу, между бровей и большими, наполненными влагой глазами все никак не может насмотреться. И даже крупицы внимания не уделяет Минги, оставшемуся в тени каменных врат. — Пойдем, — шепчет Сонхва, беря руки сына в свои и стараясь оттянуть его как можно дальше от этого места. — Пойдем скорее, милый, нам столько нужно.. — Постой, — мягко осаждает его Хонджун, на губах которого расцветает мягкая, почти печальная улыбка. — Что не так? — Сонхва хмурит густые, чернильные брови, но останавливается. Через прикосновение их рук младший легко улавливает, как некомфортно родителю здесь и когда за ними наблюдает Аид. — Я не могу уйти насовсем, — вздыхает он и затылком чувствует тот самый смятенный, недоверчивый и непонимающий взгляд, коим одарил его Минги в их первый раз. Тогда Хонджун отпускает папины руки и те безвольно повисают вдоль тела от страха того, что еще дитя может выдвинуть после такой фразы. И тогда, будто из ниоткуда, из складок одежд омега достает завернутую в платок половику граната. Протягивает немного, держа на ладонях и позволяя обоим старшим ее рассмотреть. Нескольких семечек внутри не хватает. Он чувствует вперившиеся в него взгляды - один испуганный, второй больше неверящий. — Я…в какой-то момент я был так голоден и изможден, что не удержался и съел немного. Всего семь зернышек, — говорит Хонджун со слабой улыбкой, хотя это и не совсем правда. — Но это же значит.., — голос Сонхва пораженно проседает. Он, кажется, не будь Богом, поседел бы на этом же месте. — Верно, — кивает младший. — Я не могу покинуть Подземного Царства навсегда. Я вернусь с тобой, папа, лишь на две трети года. Оставшуюся треть - я буду возвращаться к мужу. — Мужу? — раздается уже в один голос. Казалось, еще больше шокировать этих двоих было уже невозможно, но Хонджун справился и даже не скрыл улыбки. — К мужу. Минги, я согласен выйти за тебя.