Можно я у тебя переночую?

Холодно. Гарри вообще теперь постоянно было холодно. Может, то была утекающая из тела магия; может, предсмертный холодок, какой ощущают только те, кто почти перешагнул "грань", а может, просто чересчур студёный кафельный пол в туалете. Гарри не знает. Не знает, сколько прошло времени. Не знает, сможет ли снова подняться. Не знает, доживёт ли он до завтра. Не знает.... Да ни черта он, в общем то, не знает. Взгляд сфокусировался. Осколки разбитой раковины на полу мешали оглядеть комнату. Да и что оглядывать — он и так всё знает. На стене позади него остались кровавые разводы, злополучная раковина была пробита его же головой, а очки, скорее всего, валяются в коридоре, разбитые. По крайней мере, в туалет его затаскивали уже без них. Это он точно знает, больно хорошо он разглядел злющие лица обидчиков. Ха-ха. А ведь эти тупицы даже не догадываются, что он ещё в начале четвертого курса исправил зрение. Не мог он — порядочный по всем меркам маг, и дальше ходить, как нищий грязнокровка, без сикля в кармане. — "Чёрт. Прости, Гермиона. Это всё он на меня влияет." Очки он продолжал носить для прикрытия. Дамблдор наверняка стал бы допытываться, как он исправил зрение. А ему этого было знать не нужно. Не для того он пробирался в Лютный, чтобы так тупо спалиться на первом же этапе. Вообще, операция по исправлению зрения довольно стандартная. Заглянешь в Мунго, и тебе минут за двадцать выкрутят его чуть ли не на максимум. Проблемка заключалась в том, что его, как Гарри Поттера, развернули бы уже на входе. Дамблдору, чтоб старому хрычу пусто было, не нужен был национальный герой с хорошим зрением. Глядишь, и дальше своего носа раньше времени увидит. А ещё в Мунго любая медсестра могла бы увидеть его не зажившие травмы, "неизвестного происхождения". Тогда Поттеру-идиоту это было тоже не нужно. Но довольно воспоминаний о былом. Сейчас ему нужно было добраться до комнаты, попутно отшучиваясь от Гермионы, и не выдав себя ни единой мышцей. То есть — с мышцами как раз таки всё было прекрасно, по всей спине они застыли намертво. А лицевые уже слишком привыкли в любой ситуации выдавать улыбочку. Но вот насчёт костей Гарри не был уверен. Без целых костей мышцы не будут адекватно работать. И это, честно говоря, паршиво, так как он почти уверен, что у него сломано запястье и несколько трещин в рёбрах. Понятно. Теперь он уже никуда не идёт. Ни в какую гостиную уж точно. Библиотека, судя по кромешной темноте за окном, уже закрыта. А значит, есть только один вариант. Пошатываясь, Гарри медленно... очень медленно, поднялся. Он знал, что сейчас Малфой на восьмом этаже, рядом с Выручай-комнатой, поэтому в ту сторону даже не смотрел. Молчаливая солидарность, воцарившаяся между ними со второго полугодия прошлого года, всё ещё действовала. Именно поэтому он не вмешивался в дела хорька, а хорёк ничего не спрашивал про его, так скажем, больничную карточку. Снова войдя в апатичное состояние, он по памяти волочился вниз, к выходу из замка. Коридоры мелькали калейдоскопом перед глазами, звуки собственных тяжёлых шагов смешивались с гулом в голове, в окна светила луна, позволяя худо-бедно ориентироваться в пространстве. Добравшись до нужного этажа, он вышел в коридор, ведущий в один из школьных дворов. Именно здесь он, наслушавшись про себя всякого дерьма, рассказал Седрику о первом испытании с драконами. Именно здесь он заканчивал со своими "друзьями" третий курс, рассуждая, будет ли у них хоть один нормальный год (он уже тогда знал ответ). Именно здесь он пробегал на прошлой неделе, когда Рон гнался за ним, с нешуточным намерением убить. Прямо на глазах у всей школы. Пришлось ещё два дня ночевать в Тайной комнате, выжидая пока буря в душе "лучшего друга" хоть немного уляжется. Конечно, выползать в полумёртвом состоянии на улицу, когда там ледяной ветер и огромные сугробы — так себе идея. Но как он уже упоминал, других вариантов у Гарри не было. Он с упорством партизана пробирался по заснеженным холмам, повторяя в голове как мантру: "добраться-до-аппарационного-барьера-добраться-до-аппарационного-барьера-добраться-до...." С каждым шагом зрение всё больше мутнело, мельтешащие перед глазами снежинки превращались в нешуточную завесу. Он уже не знал, в правильном ли направлении двигается, но понимал, что если остановится хоть на секунду — утром его найдут уже остывшим трупом. Это одновременно и прибавляло сил, и невыносимо завлекало. Если он сдастся, то ему больше не нужно будет возвращаться в Хогвартс, не нужно будет вести двойную жизнь, скрываться от Дамблдора, Гермионы, Невилла, Луны... Хагрида, в сторону хижины которого он даже не посмотрел перед уходом. Он не понял, в какой момент всё-таки рухнул. Запястье перестало так жечь, а в виске наоборот, проснулась пульсирующая боль. Кажется, именно этой стороной Флинт его и приложил о несчастную раковину. Ну ничего. Сейчас он немного отдохнёт... а потом снова встанет и пойдёт на уроки. "Ты же волшебник, Гарри" говорил его внутренний Хагрид. Конечно, он не может умереть от обморожения, что-нибудь случится, и его защитит магия. Или любовь матери. Или сам Дамблдор разглядит его бренную тушу с вершины башни. — "Ты же Избранный, Гарри" — с издёвкой говорит до боли знакомый голос в сознании. Странно, что Том Реддл делает в его воображении? Пусть уходит, ему нужно немного вздремнуть. — "Тебе нужно крепкого леща и бутыль Костероста" — неожиданно чётко звучит в уплывающем сознании. После пришедшего осознания, у него остаются силы только на слабую улыбку, и как только он чувствует, что его поднимают с земли, проваливается в спасительный сон.

***

Том был зол. Страшно зол на этого мальчишку, который в очередной раз влип по самое горло. Опять отпросился у него после прошлого раза, прожил в этом осиннике неделю, обещая обязательно выжить. И ведь смог же. Снова в последний момент поднял голову, хлебнул побольше воздуха, и дождался, пока он его вытащит. Который раз это уже происходит? Третий? Четвёртый? Будем считать что третий. Бог любит троицу, вот и Том дал Гарри ровно три шанса. Каждый раз парень проигрывал со счётом 0:1 в пользу Хогвартса. Больше он не даст мальчишке вернуться. Будет у него лежать и отпаиваться зельями, пока здоровье не поднимется с отметки "дерьмово" до "приемлемо". И конечно, Том сам решит, когда наступит это "приемлемо". Влажные ресницы на мальчишеском лице затрепетали. Том, против воли, поддаётся вперёд. Сейчас нужно будет дать Гарри обезболивающее, потом укрепляющее, а потом.... — Привет... — сдавленно просипел бескровными губами Гарри. Эти глаза вновь смотрели на Тома со странной смесью облегчения, безнадёги и затаённого веселья. — "Где же я уже это слышал?" — раздражённо думал маг, пока вливал в не сопротивляющегося Поттера одно зелье за другим. Когда он впервые услышал зов незнакомого крестража, он пришёл в замешательство. Из них у него остались только кольцо и Нагайна, оба прямо сейчас спокойно лежали перед ним — один на столе, другой на коленях. Что за чёрт? Когда он, предусмотрительно выхватив палочку, аппарировал на зов, то увидел перед собой картину маслом: полуживой Поттер валяется на асфальте, в незнакомом ему маггловском квартале. Тогда он, естественно, пришёл в ещё большее замешательство, и стал дёргать за нить, связывающую осколки души. Как же он тогда удивился, когда Поттер начал болезненно стонать, а шрам у него на лбу — пульсировать. Это случилось летом. Сейчас была середина декабря. После этого он ещё (три) раза срывался на зов, чтобы найти парня, вылечить, и с огромной неохотой, выпустить обратно, с заверения, что в этот раз всё будет по-другому. — "Ага, конечно" — шипел он про себя на парселтанге. Ему ли не знать, как бывают жестоки дети. В этом, как бы ни было неприятно ему это признавать, магглы и маги были до абсурдности схожи. Боялись всего неизведанного, а тех, кто это "неизведанное" продвигал, всегда старались задавить, заткнуть и заставить влиться обратно, в общую колею безмятежного существования. Ну, больше это не имеет значения. Он не собирался выпускать Поттера.... вообще. Да, он больше его вообще никуда не отпустит. Будет держать рядом с собой и наблюдать, чтобы с ним всё было в порядке. Его внутренний Гарри насмешливо отзывался: "Ну помечтай, помечтай". Конечно, ему придётся отпустить Гарри рано или поздно. Потому что в какой-то момент заточение может повлиять на психическое состояние, а оно, в свою очередь, уже на крестраж. (Да, когда он впервые контактировал с ним, то чуть не поседел — весь в трещинах, он еле держался, угрожая развалиться, забрав с собой и единственную часть души Поттера) Но, до конца учебного года, мальчишка в Хогвартсе больше не появится. Это он может гарантировать. Ему остаётся надеяться, что что-то такое проскальзывает у него на лице, раз Гарри так устало и смиренно улыбается. — Том... — Да, Гарри? Парень ненадолго замолчал, вглядываясь в его лицо. А потом улыбка на его лице растянулась шире, и он, с полыхающим весельем во взгляде, спросил: — Можно я у тебя переночую? Том, на несколько секунд завис, не зная как реагировать. А потом, вспомнив, устало улыбнулся. Именно это спросил у него Гарри, в самый первый раз, как он нашёл его (оказывается) недалеко от дома его крёстного на Гриммо. Сначала захотелось съязвить, выспросить имена обидчиков, спросить о состоянии (хотя он всё прекрасно знал) на худой конец. Но он не стал этого делать. Ответ его остался неизменным. — Да.