Битая ваза

Вот так досада, словно на мне проклятие, я не помнил начало. Не помнил, откуда он взялся и момент признания. И был ли он, этот момент. Казалось, он был рядом всегда, начиная примерно с середины первого курса. Тогда все мои, и не только мои, первокурсники уже понимали что к чему и переставали давить с тем же напором, что в начале. А я, в отличии от них, относился и к самим парам, и к сессиям на привычное и родное «на отъебись», как и все девять лет школы. Если цитировать недоумка Бастера: " У тебя лицо все время такое, будто тебя заставляют жрать коровье дерьмо», и он всегда попадал в яблочко. Бастер был моим другом, хотя другом я почти его не считал, но были мы знакомы ещё со школьной скамьи (говорю как старый дед). Часто на нас тыкали пальцем, приговаривая: «Мы с Тамарой ходим парой». Эту фразу всегда говорил Бастер на вопрос «Почему вы всегда парой?». Но держалась наша дружба на его приставаниях ко мне по любым темам или без них. Как я сказал — Бастер был и есть недоумком, с кучами нереализованных идей, на которые он всегда махал рукой и говорил: «Ебись оно все конем», и жил дальше как будто их и не было. Как он это делал я ума не приложу, ведь помню каждый свой проëб как вчера. А он, когда видел мое это обычное выражение лица, полное угрюмости, щелкал мне по носу и хохотал: — Лицо попроще, Фэнг! — и говорил это всегда так, что я не мог на него злиться. Я не мог сказать ему и слова, его улыбка затыкала меня блеском. И лаской. Он был ласковый. Всегда, везде, в независимости от места или настроения, ласка сочилась из всех его щелей, и, кажется, я тоже ею заразился. Перенял некоторые его привычки, но от него они, поверьте, тоже были как ласковые. Когда я замечал себя за желанием дарить подарки без повода, за питьем по утрам теплой воды с мёдом, за новым способом подготовки к сесси, я вспоминал о его ласке. Ласка его была и в других привычках, но они так ворвались в мою жизнь, что я уже называл их своими. Он сам был воплощением слов «ласка» и «харизма», любое его действие было как с обложки журнала или вырезано из фильма. И каждое я хотел заснять, чтобы запечатать эти моменты навсегда. Моя память меня подводила, иногда я забываю кто я такой. Но его никогда не забуду. Не забуду и его блеск янтарных глаз, настолько красивых, что я невольно становился слепым. И даже слепым видел их перед сном и с самого утра. Я видел их всегда, и в колледже, и дома, а больше нигде я не бывал. До того как мы встречались не бывал, потом он показал мне весь город, он показал мне весь мир. Каждые выходные он вытаскивал меня за волосы из дома и таскал за собою по паркам развлечений или тем местам, о которых я впервые слышал, но чаще, когда я совсем борзел и крыл его всем чем только можно, он говорил, строя снисходительное лицо: — Ладно, месье, сегодня я вас помилую, но в следующий раз ждите смертной казни, — и с важным видом он поправлял галстук, а если того не было, то любую безделушку на шее. — За что казни? — устало бросал я, колко улыбаясь. — За мою горячую любовь, кою вы не цените, о месье, — ещё более важнее лавировал он и почти смеялся, — Впредь не позволяйте себе таково, о месье. Но после обязательно хохотал, и хохотал он каждый раз как вне себя, как в последний. До слез и болей в животе, от того его смех был так звонок и так громок. Его было слышно на всю улицу, когда мы бывало шли от магазина или элегантно прогуливаясь, пока он цитировал мне Шекспира (отчаянно пытался), и рассуждал о книгах (те были сплошь про геев и порно). Его смех было слышно на всю столовую, когда он и его подруга, как он окрестил её «чертовка», голосили на всю и не вспоминали про вежливость, пока один из кураторов не давал им обоим по затылку и не велел заткнуться. Они тогда замолкали, но только до следующей перемены. На парах они позволяли себе только задыхаться от смеха, но предельно тихо. Удивительный навык. Он сам удивительный. Я таких людей не разу не встречал, и теперь не уверен, были ли те людьми. Они были так, серыми картонными листьями, и на их фоне он сиял все ярче и ярче. Поэтому и глаза у него янтарные, как чистое золото. При ссоре, пусть и бывали они не так часто, из-за этих глаз я не мог злиться долго. Но и не мог переступить через себя при виде растекшейся туши на его фарфоровой коже. Когда он становился колким, едким, но мне это даже нравилось. Я обожал его до кончиков волос, вместе со всеми его грязными мыслями и тараканами. Я дышал им. При виде его сияния я сиял сам, при его едких фразах, которыми он в меня плевался, попадая в самую душу, я сам становился таким же, я сам ранил его как и он меня. А потом также как он мирился через крики и ругань, через постель, через его злые красные щеки, через его надрывистые стоны, через его идеальную молочную кожу. А на утро он входил ко мне в гостиную, пока я лежал ногами вверх, а головой вниз, и он выглядел хуже смерти и была в этом своя мрачная красота, кою не передать на бумаге. Недовольный и все такой же острый как при ссоре, но уже другой. В то утро ему надо было к врачу, в кабинет с дурацким числом «211» — символизирует новые начинания и личную трансформацию, если верить ему, моему любимому, знатоку астрологии и всякой подобной хрени. В то же утро я ухмыльнулся и бросил ему: — Давай в «211»? Он харкнул прямо на пол и бросил мне совсем охрипшим голосом: — Иди нахуй. В то же утро я целовал и щекотал его, пока тот пытался позавтракать. В то же утро я обещал ему, что больше такого не повториться. И в то же утро его глаза блестели как никогда, и это утро я запомнил навсегда. И точно разобью себе голову об стену, если забуду его как наше знакомство. Как и ещё один вечер, можно сказать роковой. Он тоже связан с ним, с моей любовью. Точнее до того вечера я не думал о нём как о любви. У меня был огромный ужасный опыт, и каждый раз, смотря на него, я думал: «За что мне это?». А после этого вечера я смотрел на этот опыт, как и не на опыт вовсе. Я уже и не помню от чего мы ссорились, но ссорились на улице и очень громко. Помню как рьяно давил на него, как сказал определенно лишнего, и как кровь моя закипала не смотря на холод улицы. А он поджимал губы, он не махал руками, не резал по больному в самое сердце, он хмурился и хриплым голосом пытался до меня достучаться. А я был слеп. Я перестал видеть его блеск янтарных глаз. Тогда хлынул дождь, и я подумал, что погода тоже смеется надо мной. А он снял с себя кожаную куртку и накрыл меня ею сверху, таким образом, что его руки наверняка быстро затекли в неудобном положении, а сам он точно мерз. Сам мерз, но меня грел. Грел, отдавая себя. И он сказал мне, сказал что-то такое, от чего я замер и не мог дышать. Я смотрел в его мокрые глаза, в дрожащие губы, и вдруг понял, что со мной было все это время. Весь тот опыт, все те люди, все те нелепые попытки… Это не они были неправильные. Неправильным был я.