Репрезентация декаданса

Сезон дождей приходит с поминутной точностью. Воздух наливается влажной удушающей тяжестью, покрывает кожу невидимой плёнкой, и под ней всё — до вен, до крови, до костей — зудит так, что впору расчёсывать руки до сукровичных волдырей. Рубашка липнет к спине, волосы — к шее, слипаются ресницы от капель пота; в квартире не работает кондиционер, и плесень из-за влаги завоёвывает тёмные углы с поразительной скоростью — Сакуре приходится зайти в комбини, чтобы подобрать какое-нибудь средство, и он знает, что Цуюми-сан обязательно ему в этом поможет, и что помимо прочего в списке его покупок обязательно окажется с десяток онигири, две пачки быстрого рамэна, сигареты и презервативы. Последнее, в общем-то, опционально — Сакура не думает, что в ближайшее время будет с кем-то делить постель, но иногда они сваливаются, как снег на голову, приходят, чтобы поговорить, чтобы поделиться, чтобы вплавиться кожей в кожу, чтобы выжать из Сакуры всё — всё, что он так не хочет из себя выколупливать, — и к этому, конечно, нельзя быть готовым; но Сакура кидает пачку презервативов в пакет с продуктами: так ему будет спокойнее. На улице тоскливая морось, Цуюми-сан по доброте душевной предлагает Сакуре зонт, но кому-то будет нужнее, поэтому Сакура отказывается. Морось не дождь, она не сделает хуже, а Сакура из-за духоты и так вымок до нитки: с него течёт ручьём. Хочется в душ (а у него снова полетел бойлер, и уже неделю от управляющей компании ни ответа, ни привета), и в груди скребётся какое-то паршивое чувство, что гостей сегодня ожидать всё-таки стоит. Сакура наступает в лужу, тяжело вздыхает. Мутное отражение идёт рябью — и в целом это вполне себе похоже на метафору всей его жизни. Бросая камень в прошлом, куда он попал? Суо как-то рассказывал про эффект бабочки, и Сакуре хотелось бы огрызнуться, мол, опять языком мелешь, тебе не надоело, но потом ради интереса гуглит — и что ж, это редкий случай, когда Суо говорит то, что говорит, а не просто издевается или пытается поучать. Он не помнит, о чём был разговор, почему они вообще пришли к этой теме — в целом, болтая с людьми, рано или поздно накрывает осознанием, что по большей части вы говорите о всякой бессмысленной ерунде, и для Сакуры это было тем ещё открытием, потому что тогда разговаривать он ещё не привык, — но иногда их обрывки всплывают в памяти, как пригнанные приливными волнами послания в бутылках. Возможно, ему нужно открыть бутылку, чтобы прочитать послание, вспомнить, понять, может, там заложена более глубокая мысль; но Сакура составляет их на полках своей памяти, потому что стекло так красиво сияет на солнце. Он не хочет их открывать. Не хочет узнавать, что внутри. Потому что иногда кажется, что если их открыть, он узнает то, о чём не хотел бы. Или то, о чём он знал, но делал вид, что ему это не нужно. Или… В конце концов, ему не раз говорили, что он мастер убегать. Конечно, он никогда не избегал драк, но есть что-то — всегда было что-то, — что пугало его больше, чем драки, больше, чем кровь, больше, чем возможность никогда не встать и не сделать следующий вдох. Это было хуже, потому что оно было в его груди — беззащитное и нежное, и его Сакура защищать так и не научился. Конечно, теперь ему двадцать один, конечно, он давно не тот пятнадцатилетний пацан, который смущался держащихся за ручку парочек, и конечно у него тоже есть интимная жизнь, и — ха, если бы всё было так просто. На полпути до дома он заходит в цветочную лавку, чтобы помочь прибраться и подготовить праздничные украшения к открытию, и Ири-сан в подарок отдаёт ему маленькое непонятное растение с толстыми плотными листьями, которое приземисто сидит в горшке — и честно выглядит так, будто просидит там ещё лет сто. Ири-сан смеётся и говорит, что растение называется эхеверия, из рода суккулентов, и Сакура вообще без понятия, что это должно значить, но ему говорят, что достаточно поливать его раз в месяц, чаще не нужно, — и это приемлемая причина, по которой Сакура всё-таки забирает растение домой. По дороге то тут, то там находится ещё с десяток мелких дел, не занимающих больше десяти минут, и все благодарят Сакуру тем, чем могут, и Сакура отвечает им мягкой улыбкой, и даже если у него горят от благодарности и похвалы уши — в общем-то, это почти ничего не значит, потому что ему, чёрт возьми, не пятнадцать, но так сложно привыкнуть, когда кто-то касается тебя через рёбра — прямо к сердцу, и глубже, глубже, — даже сейчас Сакура учится не захлопываться в свою раковину. Он знает, что его признают, что его любят. Он, конечно, любит их в ответ. Пакет режет пальцы, он тяжёлый, и это совсем не удивительно, когда помимо рамэна и онигири там оказывается куча всего и всякого — в основном, конечно, еды. Неудобно вытаскивать из-под всей этой груды пачку сигарет — ну конечно она на самом дне, — но у Сакуры скребёт в горле что-то тяжёлое, шершавое, как наждачка, как шип, как кость — он глотает его вместе с плотным влажным комком воздуха, но оно усиливается, — горечь почти заглушает першение, когда Сакура наконец затягивается. До квартиры — метров пятнадцать; Сакура садится на бордюр, смотрит на начавшее отливать лиловым небо, выдыхает дым. В Китае, наверное, тоже душно, тоже удушливо, и Суо мучается зудом, ворочается на простынях, сгребая их под собой, и кожа кажется липкой и влажной, отчего он просыпается посреди ночи, чтобы сходить в душ. Это догадки, хотя догадки не беспочвенные — Суо всегда плохо переносил сезон дождей, и это хоть немного делало его, ну, живым — не олицетворением идеальности, или неприступности, или недосягаемости — хотя, — но делало его немножко более понятным. Более близким. Хотя Сакура так и не позволил себе его коснуться. Потому что Суо пришёл сам. Им было восемнадцать, они закончили школу, и многие парни разъехались кто куда — в основном, естественно, на учёбу, потому что в Макочи не было грандиозных перспектив, и те, кому нужны были перспективы, и те, кому нужны были впечатления, и те, кто просто гнались за своей мечтой, за попыткой её исполнить, — конечно они все уехали. Сакуре уезжать было некуда. Он и не хотел. Котоха позвала его работать в кафе — там он и остался. Суо — Суо ждал Китай. За всем этим стояла какая-то мутная история, Сакура не хотел вдаваться в подробности, знал только о том, о чём было положено знать, ни больше ни меньше, и Суо конечно же шутил, что, наверное, они жутко удивились, когда узнали о том, кем он был, но, честно говоря, в нём всегда было что-то, что заставляло волосы Сакуры вставать дыбом. Из-за его ли взгляда, или из-за манеры вести переговоры, или из-за того, как его иногда срывало… что ж, если об этом: иногда, редко-редко, Сакура думал, что в Суо однозначно заперты демоны. И почему-то они рвались наружу, стоило Сакуре оказаться рядом. Сакура не боялся — да с чего бы. Они не говорили об этом. Сакура верил, что всех своих демонов Суо вполне способен держать в узде. Но — им по восемнадцать, они окончили школу, Суо уезжает в Китай. Сакура смотрит на него на церемонии прощания, и Суо, заметив его взгляд, делает странное: отрывает вторую пуговицу от гакурана и протягивает ему. Сакура смотрит. В кармане валяется ещё с десяток таких же. — И что мне с этим делать? — спрашивает Сакура. — Хочешь — выбрось, хочешь — оставь. — Улыбка у Суо мягкая, как и у Кирью, как и взгляд у Нирея, как и… и слова — точь-в-точь, и это, если честно, совершенно ничего не объясняет. Поэтому Сакура убирает пуговицу в карман — к десятку таких же. Если чего-то не знаешь — задай вопрос в интернете. Сакура так и делает. Вторую пуговицу со своего гакурана он выкидывает в дренажный канал. На церемонию прощания планировалось массовое любование сакурой, но в этом году из-за затянувшихся заморозков она решает зацвести позднее, поэтому кто-то — возможно, Таканаши, — предлагают отпраздновать завершение учёбы в баре, и Сакура закатывает глаза, потому что, о чёрт, они теперь совершеннолетние, спасибо изменениям в японском законодательстве, — и им можно алкоголь. До бара, впрочем, они так и не добираются, потому что все расходятся праздновать в узком семейном кругу. Кто-то порывается остановить Сакуру и спросить, какие у него планы, не хочет ли он присоединиться, но Сакура не глядя машет рукой: всё в порядке, он просто устал. Он просто устал и не знает, что делать дальше. Что делать со всем этим. Что делать, когда тёплые пуговицы с чужих гакуранов перекатываются в кармане под его ладонью. Поэтому Сакура возвращается туда, где ему место — в полуобжитую разваливающуюся квартиру. Теперь она кажется не такой пустой и одинокой, как на первом году учёбы в Фурине; теперь здесь пахнет чужими людьми, их теплом, их светом, и в каждой вещи, принесённой сюда, чувствуется любовь и участие, и Сакура любит каждую из них (каждого из них), и он думает, куда же всё девать, если он задумает вдруг уехать, брать ли с собой — или сложить в коробку и оставить в квартире: у него не поднимется рука всё выбросить. Конечно, всё это чушь, ему некуда ехать, некуда податься, и если он сорвётся с места — его сердце всё равно останется здесь, его душа, каждая клеточка его тела, и тоска так быстро сведёт его с ума, что он умрёт по пути обратно, и пусть это только метафора — но даже от неё в груди что-то болит, и пуговицы стучат о татами, когда Сакура небрежно снимает гакуран и случайно переворачивает его. Он собирает пуговицы осторожно, по одной, ссыпает на вырванный из тетради лист, сворачивает, но не знает, куда деть. «Хочешь — выброси», — звучит хором голосов у него в голове. Но разве он когда-нибудь смог бы?.. Поэтому он убирает их обратно в карман гакурана. Он больше не наденет эту форму, даже если продолжит быть защитником Бофурин, и, наверное, в каком-то смысле вместе с формой он должен оставить всё невысказанное, всё утаённое, всё, от чего у него горит сердце, в прошлом, и просто идти-идти-идти вперёд, веря, что дорога его куда-нибудь приведёт; но пока он видит только стены и пустой провал окна, тени курятся по углам, обступая прямоугольник тёплого света прямо по центру, и Сакура ложится сюда, в этот прямоугольник, рядом с футоном, раскидывает руки, жмурится. Под веками зажигается его микрокосм — глубокий и необъятный, чернильная дыра, мигающие всполохи: там красный, как демоны в глазах Суо, там жёлтый, как завитушки волос Нирея, там белый, как гнев и ярость Умэмии, там синий, и зелёный, и розовый, и… Пылающий цветами микрокосм стекает из-под век в его глотку, в лёгкие, становится каплей нейтронной звезды, утягивающей его в недосягаемые глубины, как под воду, в голове тяжело и сорно, микрокосм обжигает веки, слепляет ресницы; Сакура цепляется пальцами за татами — но реальность ускользает быстрее, и вот он уже проваливается под толщу земли, и его придавливает, наступает на грудь, проламывает рёбра. И он врастает, врастает, врастает, пока на поверхности не остаётся только его цветущая сердцевина. Некогда наглухо закупоренное, мякотка его плоти. Сакура открывает глаза. Он не знает, сколько прошло времени, но подспудное чувство, названия которому он не знает, заставляет его сесть и взять в руки телефон. Резкий свет на секунду ослепляет; несколько пропущенных эсэмэс, несколько уведомлений, взрывающийся сообщениями и стикерами чат. В личке от Суо лаконичное: «Завтра уезжаю. Можно к тебе прийти?» Он прислал его почти час назад, и Сакура не уверен, стоит ли отвечать ему сейчас, когда на дворе почти полночь и он наверняка спит, даже не думая о своём последнем сообщении, и вылет, скорее всего, рано утром, он ведь успел собраться? — но Сакура пишет «ОК» — в дверь стучат. На пороге, конечно, Суо. Сакура оглядывает его сверху вниз и обратно — и словно не узнаёт, потому что всегда идеальный, педантичный, утончённый Суо выглядит так, будто прошёл сквозь бурю. И нет, это не про его внешний вид; но про то, как он смотрит, как дышит, как тяжело делает шаг вперёд — и Сакуру тоже сметает бурей, жадной, стремительной, обжигающей бурей, и она выбивает из него воздух, способность дышать, способность мыслить, оставляя только ожоги на обратной стороне щёк. Суо держит его в руках осторожно и крепко, ласково и неотвратимо, пытается засунуть себе под кожу и вплавляется в Сакуру сам, и его язык во рту Сакуры — горячий, и сам Суо выглядит таким нуждающимся, словно его демоны наконец нашли прекрасный оазис и желают испить его до дна. — Сакура-кун, Сакура-кун… — шепчет Суо, и Сакура никогда не слышал, чтобы у него был такой голос, такая интонация, такое дребезжащее в своей готовности взорваться отчаяние; руки Суо дрожат, когда он цепляется за шею Сакуры, за его плечи, талию, бёдра, когда тянет на себя, вжимает, толкает к стене, вжимается сам, и — о. Сакура осторожно трогает Суо совсем рядом с пахом. — Харука-кун! Это многое объясняет. — Ты пришёл сюда за этим? — спрашивает Сакура, и даже если у него от смущения, неловкости, стыда и ещё бог знает каких эмоций горит шея, это останется его маленькой тайной. Суо мотает головой. — Нет, нет, — голос у него срывается, и он такой несчастный, такой растерянный… сложно не признать, что такой он невероятно красив. — Я… я хотел поговорить, ты днём, ах, после цер… х-ха… Харука-кун. — Утром вылет, да? — спокойно спрашивает Сакура: он ничего не делает, не двигается, не трогает, просто смотрит на профиль Суо, насколько это возможно, потому что Суо уткнулся ему в плечо и не поднимает головы, и дрожит, вжимаясь бёдрами в бёдра Сакуры. — У нас не так много времени. Поговорить можно потом. — Меня не будет два года. — Значит, поговорим через два года. — Но я хочу сейчас, — вздыхает Суо, и этот вздох подозрительно похож на всхлип. — Поговорить? Или меня? Суо вздрагивает, отстраняется — а потом наклоняется к Сакуре так близко, возбуждённый, встрёпанный, почти что злой, и Сакура мог бы поклясться, что видит, как в блестящем медью глазу стремительно сгорает сдерживающая демонов печать. — Тебя, — говорит Суо звенящим от напряжения голосом, — я хочу так долго, так сильно, что не знаю, как держался до сих пор. Сакура тоже не знает, он тоже хочет спросить «как ты держался до сих пор?», но вместо этого говорит: — Так в чём же дело? И не остаётся ничего, что могло бы удержать чужих демонов. …когда-то Умэмия говорил, что драка — примитивнейший и древнейший способ взаимодействия. Тогда им было по пятнадцать, и выяснять отношения в драке было проще и понятнее, чем за душевными разговорами; но Сакуре было пятнадцать — и он уже знал, что есть ещё один, более древний, чем драка, способ выяснить отношения. И то, что делает Суо — вызывает его на разговор. Ах, нет. У Сакуры нет права голоса; говорит только Суо: его прикосновения — крики о помощи, его поцелуи — шквал эмоций, его взгляд — жерло вулкана, и магма растекается по венам, когда Суо придавливает его бёдра к футону и берёт в рот. Это неприятно и приятно одновременно, рот у Суо тёплый, почти горячий, и мягкий язык знает своё дело, и в животе трепещет от всего, что делает Суо, всего, что он даёт, что он берёт, от всего, что он хочет, но — Сакура мягко толкает его голову и заставляет посмотреть на себя. — Ты… не хочешь? — И, ох… Суо выглядит так, будто взаправду может заплакать. — Не так, — мягко отвечает Сакура, гладя его по щеке, и в следующую секунду уже Суо лежит спиной на футоне, сдерживая крик, когда Сакура спускает его штаны на бёдра и целует влажную блестящую головку. — У меня никогда не было… — бубнит Сакура между поцелуями; запах и вкус немного острые, Суо явно сходил в душ только сегодня утром — и у него не было времени на подготовку, а Сакура, ну, не брезгливый, ему приходилось иметь дело и с худшим. — Скажи, если что не… — Харука-кун, — всхлипывает Суо, и Сакура отстраняется, задумчиво собирая что-то со своей щеки. О. О. — И правда, как ты так долго продержался? Суо булькает смешком, пряча лицо за предплечьями. В прямоугольнике света видно, насколько красная у него шея. — Не представляешь: истёр себе все ладони. Сакура вторит ему и, пока Суо не видит, облизывает палец. Большая ошибка. — В это-то я могу поверить. — Да, — отвечает Суо, переводя дыхание, — но ты даже не представляешь масштаб проблемы. — Об этом ты хотел поговорить? Суо, словно о чём-то внезапно вспомнив, резко садится — близко, нос к носу, и смотрит так, словно заглядывает в самое сердце Сакуры, в его пылающий цветными миазмами микрокосм. — Удивительно, — говорит Суо, и теперь вместо голоса у него дрожат пальцы, которые он протягивает, чтобы вытереть щёку Сакуры. Так же, как Сакура секунду назад, облизывает их. Морщится — и вытирает руку о собственный чаншань. — Удивительно, как после всего… этого ты остаёшься таким спокойным. Мне правда никогда за тобой не поспеть. — Я стою на месте. Суо качает головой. — Не представляешь, как далеко ты был всё это время. Как далеко ты сейчас. — Я перед тобой. Суо улыбается печальной вымученной улыбкой, словно Сакура в очередной раз сказал глупость. Словно Сакура в очередной раз повёлся на глупость. — Ты не понимаешь. Сакура вздыхает. Иногда до Суо не доходят простейшие слова, а раз так — Сакура садится на пятки, стягивает футболку — и, нависнув над Суо, берёт его руки в свои. Ладони у него тёплые, но пальцы — холодные, и Сакура отчаянно пытается скрыть дрожь, когда кладёт их себе на грудь. — Я перед тобой, — повторяет Сакура. И тогда там, из жерла вулкана, магма стекает в глотку, в лёгкие, становится каплей нейтронной звезды, утягивающей их в недосягаемые глубины, — но на противоположном берегу сталкивается с другой, похожей, с силой её гравитации, и если слияние не остановить, то кто-то из них должен быть готовым, что им больше никогда не выбраться из этой чёрной дыры.