Вспомни, капитан

Тиресий (протягивая перед собой руку)

Кадм, вот моя рука, сплети ее с своей.

Кадм

Нет, презирать богов не мне — я смертен…

Еврипид — Вакханки

— Вам пора готовиться кричать аврал, капитан. Элиас лениво перевёл глаза с линии горизонта, на которой уже виднелся Дайзерт, на Белла. Роберта ждала жена и маленький очаровательный сынишка. Хозисона ждала мать и Мелисса. И Гектор. По крайней мере, он на это надеялся. Ему было холодно и очень, очень лениво. И хотелось пить. — Да, — ответил он запоздало, поняв, что надо было что-то сказать. Дайзертские волны шершаво бились о борт, уже слишком холодные для лета, но ещё слишком теплые для осени, приветствуя возвращение в родные воды. Хозисон посмотрел в зеркальную гладь, отражавшую темное небо, и зябко дёрнулся. Ковенант завершал очередное плавание, рассекая себе носом путь до порта. Им безумно повезло: надвигался шторм, но они уже близились к теплой гавани, где можно было переждать бурю тихо и спокойно. Какое непривычное для моряка чувство — спокойствовать, пока грохочет гром. — Вы в порядке? Хозисон медленно поднял тяжёлую голову. Он не был уверен в своём состоянии последние недели три, но трудно было отличить это от обычной усталости — в его случае слишком интенсивной, — так что он предпочитал не думать об этом. Но неделю назад ко всему этому добавилась ещё и головная боль, которая нещадно размывала картинку перед его глазами в одни моменты, и перевешивала его за борт в другие. Капитанские проблемы всегда выливаются на команду. С учётом того, каким капитаном был Хозисон и какая (за редким исключением вроде Белла) была у него команда… — Я рад, что мы возвращаемся, — лаконично ответил он, плотнее опираясь о борт. — Да, аж глаза блестят, — тихо хмыкнул Роберт, отходя. Риах стоял возле дверей своего дома, просто не в силах поднять руку и постучать. Почему он чувствовал эту вину? Он не сделал ничего плохого. Хорошего, конечно, тоже, но это уже побочно. Так и не ставший образцовым сыном, он здраво размышлял, что сейчас уже было поздно начинать. Но у него были обязанности. Похоронить своего отца. Он с трудом постучал, собрав по крошкам воедино всю свою волю. Ему открыла Одри. Чёрное платье ей совсем, совсем не шло, её светлые волосы и бледноватая от вечного недостатка солнца кожа слишком с ним контрастировали. Наверное, он смотрелся так же нелепо в чёрном кафтане. Она тихо закрыла дверь и со всхлипом уткнулась лицом в его грудь, обхватывая плечи руками. Он стал главой семьи. Её опорой и поддержкой, самым любимым старшим братом. Бедняжка оставалась совсем одна, её покинули и брат, и сестра — оба слишком обособленные одиночки, чтоб переживать по этому поводу. А теперь у неё умер отец. Хотя для неё, скорее, умер папа. — Одри… — начал он, ласково поглаживая по спине, и споткнулся о «всё будет хорошо». Он много о что споткнулся, прежде чем решил не продолжать, молча обнимая плачущую сестру. У матери были красные глаза и связанные в тугой пучок волосы. Пара новых морщин у левой щеки, пара новых седых волос. Они почти не говорили. Она подумала, что её сын мучается от горя и не стоит просить говорить его об этом. Он подумал, что она наконец поняла, и поёжился от страха. Элиас явно чувствовал себя в разы хуже, когда к ночи — было почти одиннадцать вечера — дошёл до дома. Он не забрал Мелиссу. Даже не подумал. Он ввалился в холодный, нетопленый дом и почти сразу же пошёл назад за дровами, плавая в пространстве, как в тумане. Как только огонь затрещал, он подвинул стул ближе и начал смотреть, будто видел впервые. Короткие язычки пламени плясали у него в глазах несколько коротких секунд перед тем, как он отключился, откинув голову назад на стуле. Горячее дыхание вылетало через его приоткрытый рот во сне. Гектор смотрел на кончик свечи достаточно долго, а затем потушил её пальцами и продолжил молча смотреть в точку перед собой. И то, и другое должно было его успокоить, но вместо этого нервировало ещё больше. Осталось два дня до похорон. Два дня в гнетущем молчании. Он повернул голову, не в состоянии больше думать и пытаясь отвлечься. Его встретило отражение в зеркале. Через секунду на стекле появилась трещина, а на его костяшках — следы крови и маленькие осколки. «Их надо вытащить, обработать и перебинтовать рану», — сказал он машинально, только через минуту вдумываясь. Его ладонь оставила кровавый отпечаток на простыне, когда он засыпал. Элиас лежал на кровати, и в его лихорадочных глазах блестело отчаяние и приглушенный гнев. Трещины на потолке и куски опавшей штукатурки смотрели на него с осуждением. Ему нужно было встать. Поднятся и пойти делать то, что он был обязан делать: сходить к матери, забрать Мелиссу, встретиться с Робином, делать свою работу, в конце концов, — но он не мог себя заставить. Болела голова. И было жарко. Он не помнил, чтоб вообще топил сегодня. Гектор сжимал кулаки крепче, стоя возле свежевырытой могилы, один из огромной толпы, пришедшей попрощаться с многоуважаемым мистером Риахом. Лил дождь, и пряди волос липли к мокрому лбу. Блядская осень. У Риаха было всё больше и больше причин ненавидеть её. Женщины рыдали, случайно стирая нарисованные мушки вместо слёз белыми платками. По худому лицу Одри стекали короткие солёные ручейки, и Риаху во всём этом кошмаре было жалко её больше всех. Лучик. Его лучик гас. Кэтлин, приехавшая с мужем на похороны, молча держала руку у неё на плече. Она не плакала. Он отвернулся к хладному, бездыханному телу отца и черной фигуре священника над ним. Элиас дрожащими руками зажёг свечу, а затем его ладонь рухнула на стол возле подсвечника. Короткий поток воздуха чуть не задул пламя, но огонёк выдержал, и Хозисон, осторожно отодвинув пальцы, смотрел на него, не отрывая голову от подушки. Возле кровати валялись комки бумаги — жалкие попытки написать Гектору письмо. Перо просто утыкалось в листок кляксой каждое третье предложение. Он не мог. Он должен был. Он пообещал, что когда свеча догорит, он встанет и пойдёт в город. Болезненно выдохнул, чувствуя невероятную тяжесть в голове. И никуда не пошёл. Он сказал, что уедет. Сказал это вечером после похорон, тихо-тихо, а потом, когда кто-то из троих женщин попытался что-то сказать, неожиданно громко заявил: — Это то, чего бы хотел отец! Чтоб я вернулся к учёбе. Чтоб я её закончил, — Гектор посмотрел на мать с сёстрами и их грустные, испуганные взгляды. Теперь он — глава семьи. Теперь его зелёные глаза должны одним лихорадочным блеском внушать страх. Теперь он — мистер Риах. Хозисон добрался до зеркала на первом этаже и дотаскал туда воды, подогрев её, с переменным успехом в один из тех приступов активности, который настигал его на несколько минут пару раз в день. Этого, к сожалению, не хватало, чтоб выполнять свои обязанности, но на быстрые короткие действия — вполне. Это уже была не лень. Он болел. Чем? Он ещё не понимал это, собирался задуматься об этом, когда уже выздоровеет. Он не любил размышлять о вещах до их конца. Опасная бритва действительно опасно сверкнула у него в руке, когда он наконец собрался с силами. Четырёхнедельная щетина на его отражении выглядела так странно, что он не удержался от смешка. «Интересно, каково это — целовать кого-то с бородой?..» — подумал он, закатывая рукава. Лезвие ударилось об пол и сложилось, выроненное из рук. Он в панике посмотрел на сыпь на руках. Чем же он болел? Тифом. Риах лежал на кровати и думал. Думал об Элиасе. Ну конечно, о чем же ещё думать, когда завтра нужно ехать обратно в холодную Голландию. Хотелось думать о тепле. Тепле чужого тела и чужого увесистого одеяла, накрывающего его плечи, когда он щекотливо смеялся Хозисону в ключицы. Он улыбнулся, и шаловливая мысль кольнула его. Нет. Неправильно. Нельзя. Ни одно из этих слов никогда Гектора не останавливало. Элиас правда хотел надеяться, что ему показалось, и он усиленно пытался оттереть пятнышки от кожи. Кожа покраснела, а затем побелела, но красные точки никуда не сходили. Он устало сел на пол и опёрся о стену спиной. Усталость накатывала на него волнами и, даже с учетом того, что он едва ворочал язык во рту, ему нестерпимо хотелось поговорить. С матерью — заодно потрепать за ухом Мелиссу, которая бы легла к нему на ночь, прижимаясь к разгорячённому телу. С Робином. С… Он отключился. Риах засыпал с улыбкой на губах, окончательно убедившись в своих завтрашних планах. Его ждал Дайзерт. Такой родной, такой уникально-неповторимый. Такой, каким его делало в нём присутствие в нём Элиаса Хозисона. Он бредил? Спал? Тяжело было сказать наверняка, что он видел, когда с его губ слетало короткое: — Гектор… Гектор… Отзвук имени терялся в холодных стенах помещения. Риах ехал с таким нетерпением, что, казалось, лошади должны разогнаться ещё сильнее. Ему было жизненно нужно его обнять. Положить голову на плечо и тихо, тихо расплакаться под молчаливым взглядом. Для этого нужны друзья? Или для этого нужны… Ему было абсолютно неважно. Хозисона перебрасывало из жара в холод. Опять. Он устало, едва держась на ногах, смотрел на закипающую для кофе воду, когда наконец понял. Это не лечится. Он приехал в город под вечер, а дошёл до Хозисона еще позже. Осенний холод забирался под кафтан, и он запахнулся глубже. Элиас его не ждал, но вряд ли будет сильно расстроен и точно не отвернёт его от порога. Хотя бы на одну ночь. Гектор не просил о большем. Он нервно, неритмично постучал и потупился в ожидании. Внезапно он подумал о Мелиссе, о том, как она каждый раз выбегала ему навстречу и тёрлась о сапоги, когда Хозисон долго, прилежно целовал его в губы, слизывая с них разлуку. Интересно, удивится ли она, увидев его не в снегу, а в жухлых листьях? Ему не открывали подозрительно долго, и Риах на секунду забеспокоился. Хозисон точно приехал, он никогда не задерживался в море дольше. Ночевал не дома? Спал? Гектор даже не успел серьёзно начать нервничать, когда дверь всё же открылась. И он выронил сумку из рук с коротким, тихом словом. — Блядь.