Под крылом у Ворона

      «Легкая поступь земного шага как взмах призрачных крыльев. Ты летишь сквозь ночной дождь, не чувствуя под ногами земли. Крыши домов служат тебе пристанищем. Здесь всегда безопасней. Здесь ты неуязвим. Оглянись. Никаких преград. Обрати свой взор на этот город, и ты увидишь его мучеников и мучителей, ты увидишь его изъяны и пороки и то, как рука об руку с ними движется блеклая тень надежды. Правда, она тебе кого-то напоминает… Она слаба. Ей недолго осталось. Но не нам с тобой возрождать её из-под пепла. У нас другая цель, мой мальчик. Продолжай следовать за мной. Я знаю дорогу. Я покажу тебе. Обратись в слух, и ты услышишь, как ликуют преисполненные животной страстью голоса, способные перекричать любой зов о помощи и стон боли. Они жадно глотают прожженный воздух, неосознанно боятся, что однажды его перестанет хватать. Они забыли тебя, они не ждут твоего возвращения, они в него не верят. Вероятно, не поверят даже тогда, когда ты лично предстанешь перед ними.»       Верный путник ведет Эрика сквозь ночной дождь. Промокший до нитки, он словно не замечает потокового ливня. Под его взором распростерт тленный Детройт. Его болезненное, отравленное дыхание – это пары, медленно поднимающиеся к небу. Его болезненный голос – это вой полицейских сирен, звенящий в ушах.       Он стоит на самом краю крыши и поджидает того, кто переступил порог его дома год назад, в ночь перед Хэллоуином. Эрик знает его глупую кличку, а ещё он знает, что больше всего на свете любит Тин Тин. Нет, это вовсе не деньги, не полуголые девицы и не наркотики, хоть без всего этого его жалкое существование и теряет смысл. Больше всего на свете Тин Тин любит коллекцию своих ножей. Пожалуй, нет больше ничего, что было бы ему так дорого в его никчемной жизни. Вряд ли он ценит своих друзей так же, как ценит эти ножи. Он уверен, что, владея ими, он становится непобедимым как бог, что получает право вершить чужие судьбы и оставаться безнаказанным.       Тин Тин слегка пьян, немного накурен, но страшно зол. Ломбард снова «кинул» его на пару сотен баксов. Тин Тин поклялся, что однажды взорвет его, а потом подумал и решил, что в этом случае ему некуда будет «толкать» накраденное. И чтобы хоть немного снять напряжение, он напевает себе под нос какую-то дурацкую песню, что вот уже битый час носится по его голове, словно сошедшая с ума муха. Ему надоело ей сопротивляться, и в конце концов она прилипла ему на язык.       Зоркие глаза Ворона быстро отыскали его среди загрязненных лабиринтов Детройта. Эрик увидел одного из убийц Шелли, и сердце будто кольнула острая игла. Это гнев. Да, он посылает сигналы, в которых нет особой надобности. Вернувшийся с того света черный ангел и без того знает, когда наступает час для расплаты и восстановления справедливости. Однако бороться с накрывшими чувствами тяжело…       Высота больше не его враг, она не страшна и не опасна. Осознавая это, Эрик летит вниз, с крыши. Жуткий хохот прокатывается по переулку, непременно привлекая внимание забредшего в это безлюдное место Тин Тина. Вряд ли его мог испугать какой-то чокнутый бомж, появившийся из-за угла, раскрашенный как клоун-психопат. Он посчитал увиденное даже забавным. Ведь более подходящего момента для выплеска безудержной энергии и представить себе невозможно. А тут появляется он, этот странный тип, который прямо напрашивается, чтобы на нем отыгрались. Ещё и дышит, как агрессивный лев, но Тин Тин всегда любил сбивать спесь с таких самоуверенных, особенно когда под рукой не признающие никаких компромиссов острые как бритвы игрушки.       – Давай, малыш, иди ко мне, – один из ножей уже перекочевал в его руку. Распахнув свой черный кожаный плащ, Тин Тин дал понять, что у него не менее семи жизней за пазухой, почти как у Габриэля, не менее семи способов отнять при этом всего одну чужую.       Ворон громогласно каркнул, приземлившись на останки какой-то старой мебели, сваленные в кучу возле стены. В минуту долгожданной схватки он был совсем рядом. И он молча наблюдал за своим избранником, важно измеряя тонкими ножками небольшое пространство, будто надзиратель.

***

      Сон предательски ускользал от Мии всякий раз, когда она пыталась ухватить его за руку. Нет, ей ни за что не уснуть. В конце концов она прекращает свои мучения, хватает плед, заворачивается в него и садится возле разбитого окна, в которое время от времени залетает знобкий ветер.       Детройт затихает, дождь прекращается, но в затерянных переулках продолжает кипеть и бушевать мерзкая жизнь, словно неизлечимая язва.       Габриэль, ощутив, что под боком исчезло тепло, пробудился, пересек комнату и вновь улегся клубочком рядом с девушкой, прижавшись к её бедру и едва слышно мурлыча. Мия ласкала его, зарываясь пальцами в густую белую шерсть, и неотрывно смотрела в даль погрузившегося в ночной мрак города. Любое движение в небе напоминало ей летящую птицу, но стоило лишь приглядеться, как движущееся пятно оказывалось не более чем плодом её уставшего воображения и маленькой обманкой совершенно измученного зрения. Глаза нещадно слипались, веки тяжелели, но Мия продолжала упорно ждать возвращения Эрика, бороться со нормальными потребностями молодого организма. Она очень боялась проспать, очень боялась, что, если уснет, то снова лишится брата.       Стараясь уложить в голове все произошедшее этой ночью, Дрейвен пыталась отделить правду от вымысла. Нет, ей ничего не привиделось, не приснилось. Сном скорее был тот канун Хэллоуина год назад, когда она увидела тело Эрика на земле, когда потеряла до последнего борющуюся за жизнь Шелли. А сегодняшнюю реальность у неё никто не отнимет. Никто.       Где сейчас Эрик? Отыскал ли он хоть одного подонка в этом гнилом городе? Защищает ли его всемогущий Ворон от ран и пуль?       Мысли цеплялись одна за другую, будто звенья цепи. Вопросы кружились над ней, не давая покоя. Проваливаясь на мгновение в сон, Мия не переставала при этом думать, застревая где-то между мирами забвения и ясности. Она почти потеряла связь с внешним окружением, и последнее, что запомнила, так это Габриэля, положившего голову ей на ногу. Так они вдвоем и уснули возле разбитого круглого окна, остатки которого сотрясал тревожный ветер. Его мелкие осколки звенели, сметаемые его прозрачными ладонями, и этот звук казался Мии странной, но чудесной музыкой.       Легенда о мистическом вороне закрепилась в памяти, и вскоре приятный голос начал витать над Мией, вновь и вновь посвящая её в тайны давно забытой истории. Она видела, как ворон на её запястье приобрел форму и объем; шумно хлопая крыльями, он вырвался на свободу и, разрезая воздух, взлетел вверх. Мия потеряла птицу из виду, но ощущала её присутствие, слышала её голос и внимала каждому слову. При пробуждении она не вспомнит ни одного. Однако единственную важность для неё имел тот факт, что впервые за целый год она почувствовала себя в безопасности. Мир вокруг словно перестал иметь к ней какое-то отношение, будто она стояла за толстой и плотной стеной, отделяющей её от всех невзгод и даже от дождя. В этом укрытии было тепло и сухо, будто в комнате родного дома. До чего ж странное и рвущее душу в клочья ощущение… Оно поднялось из глубин памяти, из беспросветной спячки, и пело колыбельные, звонко смеялось и бережно укутывало в плед. Больше никакого страха, никаких страданий. И так будет вечно.

***

      А Эрик тем временем блуждал бессмертным странником с вороном на плече. Примерно полчаса назад он забрал первую жизнь. В теле Тин Тина полицейские обнаружат все его коллекционные ножи. Теперь этот парень скорее напоминает соломенное чучело, которого подвело плохое зрение метателя. Хотя, если учесть, что все лезвия до одного очутились точно в центре его грудной клетки, то не такое уж оно и безнадежное, это зрение.       Тин Тин так любил играть c ножами. Кажется, что ближе, чем они, у него не было друзей. Даже та шайка, что вломилась в дом Эрика год назад, не считалась за верных приятелей. Однако даже самым честным и беззаветным свойственно предавать. И сегодня друзья предали Тин Тина, стали его смертельными врагами и ничуть об этом не жалеют. Таков уж предписан исход, и писал его вовсе не Эрик Дрейвен. Он лишь выполнил предписанное.       Обычно, когда охотник настигает жертву и в конце концов убивает её, он отдает тушу на переработку, а себе забирает какой-нибудь трофей. Например, клык из пасти, или даже целую голову себе на память, чтоб повесить над камином и каждый день любоваться, бахвалясь перед другими, чтоб завидовали, чтоб уважали, чтоб боялись. Эрику понравилась эта идея, хоть она и пришла в голову не сразу, да и цель он преследовал всего одну. Так что оставлять себе взятое на долгую и не очень светлую память он точно не собирался. Это скорее было чем-то вроде устрашения своих потенциальных жертв. Плащ Тин Тина, пожалуй, был той самой вещью, которая может вполне сыграть роль трофея. Он как знак, что жертвы неизбежно падут – все до одной.       Эрик не пренебрег им, не побрезговал. В конце концов это самое безобидное из всех его сегодняшних преступлений.       Следующий пункт назначения – ломбард. Туда Тин Тин отдавал все, что сумел награбить, и именно там хранилась вещица, воспоминания о которой Эрику дороже всего на свете. Эта вещица в свое время тоже служила трофеем, но настал час вернуть её законному владельцу.       «Я чувствую приближение дождя. А ещё я слышу, как людям повсюду нужна помощь. Нужна, даже если они её не просят. Я знаю, что мы обязаны придерживаться единственно правильно пути, но… Так тяжко, мой мальчик. Так тяжко…»       Ворон планировал между домами, расправив черные крылья. Опускаясь ниже, а потом снова поднимаясь над крышами, он исследовал тропы, по которым ступал избранник. Ноша его не облегчилась, но и сил не отняла. Однако мыслями он был так же далеко, как и душой, не сумевшей обрести покой до конца. Она рвалась на части, в клочья. И он чувствовал этот разрыв каждый раз, вспоминая о ней. Боль разъедала изнутри, и гнев закипал в жилах вместе с кровью. Он бы не оставил от этого города камня на камне, если б захотел. И счастье, что он здесь не за этим.       «Сейчас не самое подходящее время. Сосредоточься.»

***

      Постепенно начинало светать. Серые облака ближе к утру немного рассеялись, и небо заливала густая ваниль, укутывая мрачный Детройт в пуховый плед осени. Улицы местами напоминали собою развалины огромного павшего царства, жители которого совершенно обессилили в ожидании своего спасителя.       Сегодня ночью случился очередной пожар, но на этот раз огонь горел во благо справедливости, как первый знак того, что кровью придется платить за кровь. Полиция, как всегда, толком ничего не знает, а только строит предположения. И лишь он один – сержант Альбрехт почти догадался, кто встал на тропу войны. Однако любая догадка, сколько бы прямых доказательств ни имела, все больше становилась похожей на бред сумасшедшего. И если он еще не стал одним из них, то главным подозреваемым вырисовывается погибший год назад Эрик Дрейвен. Альбрехт лично видел его этой ночью, и между ними выстроился короткий диалог, из которого следовало, что все происходящее было лишь началом. Альбрехт узнал его, хотя прежде никогда не встречал… живым. Эрик двигался, говорил, смеялся, но в глазах стояла тоска, безысходная, отравленная, мрачная.       Незнакомец в черном брел своей дорогой, возвращаясь домой. За его плечом моталась черная электрогитара. Он забрал её из ломбарда, прежде чем взорвать эту лавочку вместе со всем награбленным добром. Гидеон, хозяин сомнительного заведения и скупщик краденного, остался целехонек и почти невредим. С ним пришлось сурово потолковать, чтобы донести смысл своего послания, и после всех ночных приключений Эрик ощутил некое подобие усталости, но не физической. Внутри болело так, как снаружи болеть не может, и эта боль вымотала его под конец ночи. Сквозь горькую, устрашающую улыбку мима прорывались засевшие в глубине печаль и ярость. Он все ещё не чувствовал под ногами земли, он все ещё глядел на этот мир, которому больше не принадлежал, сквозь призму собственного горя, чувство холодной мести, ради которой вернулся к живым.       И тут он вспомнил. В квартире, на шестом этаже, в полном одиночестве осталась его младшая сестра. Он ей ничего не объяснил, он её сильно напугал и, должно быть, даже подверг какой-нибудь опасности. Тогда ноги понесли его быстрее. Преданный ворон обогнал своего избранника и вскоре влетел в разбитое окно комнаты, что под самой крышей, не издав ни единого звука.       Мия, дожидавшаяся своего брата и его хранителя, безмятежно спала. Она утомилась; шок, который ей пришлось испытать этой ночью, просто выкачал из неё все силы. Их не хватило даже на то, чтобы вернуться в теплую постель, да и тут, возле окна, ощущая дыхание ветра, она чувствовала себя безопасней.       Эрик Дрейвен сидел на сломанной раме, с расстояния разглядывая уснувшую девушку. Габриэля рядом с ней уже не было. Осторожно спрыгнув на пол, прислонив к стене гитару, Эрик подошел к Мии.       Черные волосы, легшие на щеки, скрывали её лицо. Кожа будто горела, и от тела исходил жар. Эрик поднял сестру на руки и немедленно перенес на постель, потеплее укутав в плед. Разлепив глаза, она что-то промямлила, а потом снова провалилась в сон, но во сне нащупала его руку и крепко ухватилась за неё. На лице Эрика мелькнула нежная улыбка. Тяжело вздохнув, юноша поглядел в потолок, снова и снова позволяя собственным воспоминаниям терзать себя.