Кончится лето

***

[Сироткин — Планы на это лето]

      — Олег! — Серёжа, среди всей толпы сразу заметивший Волкова, подбегает к нему и порывисто обнимает за шею.       — Серый, — Олег обнимает его в ответ, прижимая ещё ближе, и хрипло смеётся. Они стоят на перроне, вокруг куча людей, но никому до них нет дела, все — матери, девушки, друзья — встречают вчерашних солдат. Олега вот встречает Серёжа. Весь год, что Волков служил в армии, они провели в разлуке, и это время, как казалось обоим, тянулось бесконечно долго. Но теперь они снова вместе, и снова всё встало на свои места.       По дороге в съёмную московскую квартиру Серёжа беспрерывно щебечет что-то об учёбе в МГУ, подработках и в целом о событиях за прошедший год, словно они совсем не созванивались и не отправляли друг другу письма. Олег всё равно с интересом слушает его, иногда задумчиво кивает и задаёт вопросы. В городе вовсю расцветает июль — тополиный пух то и дело лезет в лицо, совсем как в песне «Иванушек», всё цветёт и благоухает, и Серёже в этот момент делается так хорошо на душе: у него за спиной закрытая сессия, рядом самый родной человек, а впереди — множество планов на это лето, которые им двоим ещё только предстоит осуществить.       Квартира у Разумовского совсем небольшая, со старым ремонтом, да и находится достаточно далеко от универа, но Серёжа всё равно здраво рассуждает, что даже так лучше, чем в общежитии — тем более сейчас, когда они с Олегом снова вместе. Он по Волкову вообще ужасно соскучился и, кажется, только сейчас осознавал, насколько сильно. Всю дорогу от вокзала, не имея возможности хотя бы взять за руку Волкова, Серёжа кидал на него восхищённые взгляды. Олег и до армии не был щуплым, но теперь ещё больше раздался в плечах, и его мышцы заметно обтягивала военная форма. Разумовский всегда сходил от него с ума, но теперь — особенно.       Серёжа прижимает Олега к стене и целует, зарываясь руками в чуть отросшие волосы, стоит только входной двери закрыться за ними. Волков от такого теряется на несколько секунд, роняя на пол дорожную сумку, но быстро приходит в себя и отвечает на поцелуй, нежно касаясь чужих губ. Он перехватывает инициативу, меняя их местами. Разумовский несильно стукается головой о стену, уже чувствуя, как внизу живота всё начинает затягиваться в тугой узел, а Волков только подливает масла в огонь — сжимает его ягодицы, притягивая ещё ближе. Серёжа довольно стонет в поцелуй, но тут же разочарованно выдыхает, когда Олег отрывается от его губ.       — Серый, я… мне нужно в душ, — и без того тёмные глаза Олега стали почти чёрными, словно зрачок полностью заполнил радужку.       — Олег, давай потом, — Разумовский тянется за новым поцелуем, но его мягко отстраняют.       — Я десять часов ехал в душном поезде, поверь мне, тебе это не понравится, — Волков тихо усмехается и примирительно целует нахмурившегося Серёжу над верхней губой. — Я быстро, хорошо?       — Ладно, — на выдохе произносит Разумовский и неохотно отправляется на поиски полотенца.       Сидя в спальне и слушая шум воды из ванной, Серёжа старается думать о чём-то более отвлечённом, но мысли раз за разом возвращаются к Олегу. А ему лучше раздеться или остаться в одежде? Волков же наверняка выйдет из душа голым… Ну да, ведь кроме полотенца Разумовский ему ничего и не дал, а Олегова сумка так и осталась лежать посреди коридора. Кстати, надо бы притащить её оттуда, чтобы потом помочь Волкову разобрать и разложить его вещи. А если он всё-таки решит уехать в Питер? У Олега же там квартира, в конце концов… Хотя ещё с самого начала службы он писал в письмах Серёже, что возвращаться будет в Москву.       «…Да, Серый, сразу после дембеля к тебе. Ты же знаешь, что мой дом там, где ты, а Москва, Питер — это уже неважно…»       Интересно, а Олег сохранил его письма? Серёжа вот бережно хранил всё то, что присылал ему Волков. Было бы здорово где-нибудь лет через десять вместе сесть и перечитать все их письма, вспоминая тяжёлый год разлуки, — а Разумовский искренее хотел верить, что это было самое долгое их расставание.       Погружённый в круговорот собственных мыслей, Серёжа не сразу заметил, как шум воды стих, а в спальню вошёл Олег. Так вошёл, что Разумовский аж обмер — на нём, как Серёжа и думал, лишь одно полотенце, кое-как держащееся на бёдрах — и можно увидеть подкаченную грудь, руки и виднеющиеся кубики пресса. У Серёжи внутри всё перемешивается в комок из возбуждения, радости и какой-то необъяснимой нежности.       Он встаёт напротив Олега, такого сексуального сейчас, и на несколько мгновений ему становится так неловко, — словно им снова по шестнадцать, и они, два нескладных подростка, подгадав момент, когда остальные детдомовцы на дискотеке, впервые пытаются заняться сексом (до проникновения так и не доходит, потому что Серёжа кончает на пальцах), — но когда Волков осторожно целует его, наваждение исчезает.       Разумовский отвечает на поцелуй, обнимая Олега за шею, и чувствует, как чужие горячие руки лезут под футболку. Волков ведёт руками по выпирающим рёбрам, поднимается выше, задевая соски. Поцелуями он покрывает Серёжино лицо, спускаясь влажной дорожкой к шее и ниже, насколько позволяет футболка. Серёжу, изголодавшегося по ласкам, ведёт так, что колени подкашиваются. У Разумовского сегодня не хватит терпения на долгие прелюдия, и потому он быстро стягивает с себя футболку и мягко толкает Олега на кровать.       — Я скучал по тебе, — шепчет Серёжа с полуулыбкой, наклонившись к самым губам Волкова.       — Я тоже скучал, — Олег тянет парня ещё ближе к себе.       Они снова целуются — Серёжа от переизбытка чувств едва ли не прокусывает губу Волкова до крови, отчего тот недовольно шипит. Разумовский тут же зализывает укус, как бы извиняясь. Он отрывается от чужих покрасневших губ и, закусив губу, рукой скользит по обнажённому телу Олега, на несколько секунд задерживась на крепком прессе. Серёжа обещает себе, что потом обязательно вылижет всего Волкова, но сейчас он нетерпеливо сползает ниже по кровати, носом утыкаясь в дорожку волос, ведущую к паху, и прикусывает кожу у самой кромки ткани. Дрожащими пальцами развязывает полотенце, откидывая его в сторону. При виде большого, почти полностью эрогированного члена Олега у Серёжи невольно наполняется рот слюной. Он несколько раз проводит вверх-вниз по стволу, на пробу лижет головку, а затем дует на неё, вызывая у обычно сдержанного в постели Волкова тихий стон. Серёжа сжимает основание его члена, накрывает губами головку, посасывает её, задевая языком уздечку. Он чувствует вплетающуюся в волосы руку — Олег не направляет его, просто придерживает и легонько массирует, заставляя парня едва ли не скулить от наслаждения. Разумовский заглатывает глубже, почти полностью. Он всегда получал особое удовольствие, отсасывая Олегу — иногда ему нравилось это чуть ли не больше самого секса. Серёжа вновь поднимается к головке, повторяет фрикции и вскоре чувствует, как его тянут наверх.       Олег жадно целует его, кусая то верхнюю, то нижнюю губу, меняет их местами на кровати и оказывается сверху.       Волков стягивает с парня штаны вместе с боксерами, неспеша гладит его член — в отличие от Разумовского, он в сексе всегда был размеренным и неторопливым.       — Олеж… там, в тумбочке… — Серёжа, тяжело дыша, головой указывает в сторону прикроватной тумбы. Ему мало, всегда мало Олега — хотя казалось бы больше некуда, ближе некуда.       Олег понятливо кивает и тянется к тумбочке, доставая оттуда какую-то ароматизированную смазку и презервативы. Он выдавливает немного лубриканта, греет его меж пальцев, одновременно с этим мягко целует Серёжу. Разумовский призывно раздвигает ноги ещё шире, и Волков приставляет смазанный палец ко входу, несколько секунд кружа возле, а после медленно вводит его на одну фалангу. Серёжа максимально расслабляется, чтобы облегчить проникновение — за прошедший год он иногда вставлял в себя вибратор, фантазируя, как окажется в сильных руках, но это даже близко не сравнится с настоящим Олегом.       Палец внутри него продвигается дальше, раздвигая узкие стенки. Волков отрывается от желанных губ, наблюдая за Серёжиной реакцией — тот лишь несколько раз кивает на незаданный вопрос — «да, да, всё в порядке, даже лучше, чем могло бы быть». Спустя какое-то время к одному пальцу добавляется второй, Олег губами изучает каждый сантиметр Серёжиного тела, хотя казалось бы, они давно выучили друг друга наизусть — они друг у друга под самой кожей, навеки запечатаны негласными узами где-то в вышнем совете. На третьем пальце Волков немного меняет угол проникновения и задевает простату. Серёжу гнёт дугой, он несдержанно стонет от удовольствия, а Олег продолжает раз за разом попадать по чувствительной точке.       — Волч, пожалуйста, я готов, — хнычет Серёжа, нетерпеливо ёрзая на кровати.       — Ты уверен? — Волков прекращает движения, замирая с пальцами внутри.       — Да, — кое-как выдавливает из себя Серёжа. Он уже на пределе, ему кажется, что ещё чуть-чуть и всё закончится как тогда, в их первый несостоявшийся раз, но теперь он этого не переживёт, потому что Олега хотелось всего, целиком и полностью, хотелось чувствовать его каждой клеточкой своего тела.       — Хорошо, — Волков коротко целует его в губы и медленно вынимает пальцы.       Он разрывает упаковку презерватива, раскатывая его по своему члену, добавляет ещё смазки. Несколько секунд водит по растянутому колечку мышц, медлит — Серёжа уже готов заскулить от желания, — а затем всё-таки входит.       Разумовский протяжно стонет, когда Олег оказывается полностью внутри. Ему так хорошо, так правильно, так невыносимо. Волков ненадолго замирает внутри него, сцепляет их руки в замок — у Олега пальцы липкие от смазки, но сейчас никто на это не обращает внимания. Совершает первый пробный толчок, и Серёжа выгибается под ним, сильнее сжимая чужую руку.       Олег постепенно начинает двигаться, хаотично целуя всё, до чего дотянется, и в перерывах между касаниями губ шепчет:       — Серый… Ты моё всё… — поцелуй в щёку, — мой свет… — в нос, — мой мир… — в изгиб шеи, — моя жизнь… — за ухом, — моя любовь, — в губы.       Серёжа чувствует, как от переизбытка чувств его глаза становятся влажными, и первая слеза уже скатывается по щеке.       — Я тебя люблю, — тихо произносит Разумовский — это всё, на что его хватает.       Он отдаётся Олегу полностью, без остатка, сгорает с ним до тла, чтобы вновь воскреснуть. Волков сцеловывает его слёзы, и их забирая себе.       Серёжа переходит грань первым, бурно кончая на свой живот. Ему кажется, ещё немного, и он окончательно захлебнётся в этих ощущениях. Он громко стонет, переходя на скулёж, и сжимается на члене Олега. Волков совершает ещё несколько мощных толчков и кончает следом, изливаясь в презерватив.       Олег выходит из него, стягивает резинку, завязывая её в узел и откидывая куда-то в сторону, и обессилено валится рядом с Серёжей. Они оба тяжело дышат, уставшие, потные, вдобавок ко всему ещё и испачканные в сперме — но такие счастливые.       Серёжа думает, что надо бы сходить в душ, но сейчас так не хочется, поэтому он просто прижимается ближе к Олегу, чувствуя, как его обнимают в ответ.       На следующий день они просыпаются ближе к обеду и ещё несколько часов просто лежат в кровати, обнимаются, дурачатся и путаются в одеялах. Выбираются из постели только чтобы позавтракать — Олег на скорую руку готовит яичницу, и Серёже кажется, что это самая вкусная яичница в его жизни, хотя кому-то другому, наверное, показалось бы, что ничего необычного в жареных яйцах с помидорами нет. Вообще Волков хотел испечь блины, но для этого надо было идти в магазин, а Серёжа не хотел больше расставаться с ним ни на минуту, поэтому отговорил от этой затеи — «Олег, блинов у тебя много, а я один».       К вечеру Разумовский вытаскивает Олега на прогулку. Он ведёт Волкова на набережную, что находится неподалёку от полузаброшенного парка. Почему-то эти места не пользуются популярностью у местных — наверное, они предпочитают гулять ближе к центру, а может просто слишком заняты и серьёзны, чтобы тратить время на такое. Серёжа эту набережную и этот парк любит как раз за их безлюдность. Он давно хотел показать это место Олегу.       — Красиво, правда? — Спрашивает Серёжа, держа Волкова за руку.       Они неспеша идут по асфальтированной дорожке, справа от них водная гладь, в которой отражаются уходящие солнечные лучи, а впереди сам закат, горящий переливами малинового с ярко-оранжевым.       — Очень красиво, — кивает Олег, а затем останавливается напротив Разумовского и смотрит ему в глаза. — Но ты красивее.       Серёжа смущённо хихикает в ответ на комплимент и, обнимая Олега за шею, тянется за поцелуем. Они соприкасаются губами, и Разумовский в этот момент ощущает себя беззаботным и легкомысленным подростком, а в его дурную голову приходит по-мальчишески шкодливая мысль. Он мягко отстраняется, хитро глядя в родное лицо, а затем восклицает:       — Догони меня! — и срывается с места.              Олег ещё несколько секунд стоит в ступоре, в затем бежит вслед за ним, смеясь:       — Серый, так нечестно!       А Серёжа не обращает внимания на чужой возглас. Он бежит вперёд изо всей своей дурной силы, бежит за малиновым солнцем, и ему кажется, что за его спиной вырастают крылья. Ему так легко. Ведь сейчас они такие молодые, какими больше не будут никогда в жизни. Сейчас для них нет никаких преград. Сейчас они молоды и бессмертны, они — кусочки единого пазла, только вместе составляющие верную картину. Серёжу переполняет всеобъемлющая любовь и счастье, такое дурацкое счастье, что хочется закричать о нём на весь мир и одновременно сохранить, как самый сокровенный секрет. Он жадно глотает ставший уже прохладным воздух, и ему хочется запечатать этот момент в сердце, оставить его там навсегда. Серёжа смеётся, и крылья за его спиной расправляются ещё шире, и он летит к малиновому солнцу. В самом деле летит — только не вверх, а вниз — Серёжа спотыкается о какую-то неровность и падает.       Разумовский чувствует боль в руках и коленке, несколько мгновений приходит в себя, а затем, кряхтя, принимает сидячее положение. В эту секунду к нему подбегает Олег, быстро садясь рядом.       — Серый, ты как? — спрашивает он, тяжело дыша.       А Серёжа смотрит на стёртые ладони и коленку, из которой начинает сочиться кровь, и внезапно смеётся. Это так глупо и до абсурда нелепо, что смешно. Он заливисто хохочет, глядя на недоумённого Волкова, и облокачивается на него.       — Мне так хорошо, Олег, — выдыхает он, отсмеявшись.       — Ты такой дурак, — тихо посмеивается Олег и целует его в макушку.       Свет закатного солнца струится сквозь рыжие волосы, заставляя их почти гореть и переливаться медью. Серёжа знает, что они вдвоём придут домой затемно, а когда вернётся ночь, он встретит её в объятиях любимого человека.       Олег осторожно берёт его руки в свои, смотрит на ссадины.       — И всё-таки, сильно больно?       Разумовский мотает головой и мягко улыбается:       — Нет, правда, всё хорошо.       Волков поочерёдно подносит его ладони к своему лицу, дует на ранки и ласково касается губами. Они какое-то время молчат, продолжая сидеть на асфальте, Серёжа задумчиво смотрит на закат и вскоре прерывает тишину:       — Олеж? — он оборачивается к Волкову, заглядывает в его глаза.       — М?       — А что мы будем делать дальше?       — Не знаю, — врёт Олег и, чтобы Разумовский не распознал ложь, целует его.       Он знает, что Серёжа продолжит учиться и обязательно добьётся успеха, станет поистине гениальным программистом, а сам Олег…       Единственное, чего он не знает — как сказать Серёже о том, что уже подписал контракт и через полтора месяца уезжает в Сирию.

***

[КИНО — Кончится лето]

      Привет, Олег! Это я, Серёжа Разумовский, пишу тебе. Не уверен, помнишь ли ты ещё обо мне. С нашей последней встречи прошло ровно три года и, наверное, тебе стоит знать, что я ужасно скучаю. Ты всё ещё в Сирии? Как ты там?       Москва вот радует последними солнечными днями августа, уже совсем скоро кончится лето. Но я не расстраиваюсь из-за этого, ведь вот-вот я смогу вернуться в Питер. Я жду этого и боюсь одновременно. Это же наш с тобой город — от обшарпанных стен старого детского дома и до самых укромных уголков — полностью наш. Знаешь, я часто с теплотой вспоминаю время, когда мы были беспечными подростками. Да, тогда не было денег, не всегда хватало еды, а сами мы ходили вечно в синяках и ссадинах, но сейчас я понимаю, как же хорошо всё-таки было. Потому что рядом был ты. А теперь тебя нет. Ты под палящим солнцем Сирии или, может быть, уже совсем в другой части света. Я ведь не знаю даже, где именно. Но я хочу, чтобы ты знал: я очень жалею о том, что наговорил тебе тогда, три года назад, перед самым отъездом. Ничего из того, что я сказал тебе в тот день, не было правдой. Я готов сколько угодно умолять тебя о прощении, хоть и не уверен, что смогу когда-нибудь его заслужить. Но я люблю тебя. Больше всего на свете. За встречу с тобой я готов отдать сейчас всё. Надеюсь, ещё свидимся.       Навсегда твой,        Серёжа.       Серёжа дрожащей рукой ставит точку и откладывает письмо, которому не суждено быть отправленным.       В Питер он приезжает в самом начале осени. Он только закончил университет, и теперь, не обременённый учёбой, решил вернуться в родной город. Санкт-Петербург встречает его уже привычным дождём. Разумовский едет на квартиру Олега — когда-то она принадлежала его бабушке и перешла по наследству — но Волков всегда говорил, что это их с Серёжей дом. К тому же, там ещё, наверное, остались немногочисленные вещи Разумовского, если Олег, конечно, их не выкинул. Телефон Волкова был недоступен с самого его отъезда — Серёжа пытался дозвониться до него не один десяток раз.       Когда Разумовский подходит к нужному подъезду, у него в горле встаёт ком; сердце бешено бьётся, когда он поднимается по лестнице, а когда подходит к нужной двери, оно и вовсе, кажется, замирает. Он звонит в дверь. Так бессмысленно и отчаянно. За дверью стоит тишина.       Серёжа открывает дверь своими ключами.       Где-то в глубине души таится глупая, не обоснованная совсем надежда, что его встретит запах свежеиспечённых блинов и тёплые объятия — в те немногочисленные разы, что Разумовский приезжал к Олегу, ещё не ушедшему в армию и учащемуся на первом курсе универа, всё было именно так. Это было, кажется, в прошлой жизни.       Квартира ожидаемо встречает его холодом и тишиной. В ней всё осталось почти таким же, каким Серёжа и запомнил. С собой в Сирию Олег почти не брал вещей.       Разумовский проходит в глубь квартиры и его натурально ломает от воспоминаний об Олеге — эта квартира буквально насквозь пропитана им. Внутри всё сжимается в такой комок, что дышать становится почти невозможно, из горла вырываются только хрипы, и Серёжа сползает по стене, царапая шею.       Он собственными руками всё разрушил.       Он всё равно остаётся в этой квартире. Даже не потому, что ему больше некуда идти — хотя, по сути, так оно и есть — Разумовский не хочет это признавать и тешить себя ложными надеждами, но он верит, что однажды вернётся хозяин этой квартиры. Вернётся, обнимет и больше никогда не отпустит. Может, будет хоть день или хотя бы час, когда им повезёт.       Серёжа не трогает вещи Олега: его одежда лежит в шкафу нетронутой, в полке с посудой неизменно стоит его любимая кружка — Разумовский сам когда-то дарил её, а возле старого магнитофона лежат аудиокассеты со старыми рок-группами, больше всего, конечно, с излюбленной Волковым «Арией». Словно обладатель всего этого просто вышел покурить на балкон и вот-вот вернётся.       В остальном Серёжа проводит генеральную уборку: моет полы, выгоняет из углов всех пауков и протирает все поверхности от пыли. На одной из полок он случайно находит ключ от почтового ящика и решает его проверить.       В ящике Разумовский находит какое-то письмо — неужели это Олег присылал? Он быстро возвращается в квартиру, дрожащими руками пытается открыть конверт, и когда ему наконец это удаётся, Серёжа видит, что это не просто письмо, а… похоронка. На имя самого родного человека на свете.       Олег Волков. Погиб при исполнении боевого задания.       Серёжа неверяще качает головой, а затем кричит. Кричит от боли, громко, надрывно, срывая голос. Этого не может быть. Олег не мог его оставить.       Он расцарапывает руки в кровь и захлёбывается в собственном отчаянии.       Для Серёжи лето закончилось навсегда.       Олега больше нет.       И больше надежд нету.