Нарушение правил

      Где-то между рёбер снова что-то сдавливает, дыхание сбивается, ритм сердцебиения противно путается в тактах, а руки предательски дрожат, словно ими намеренно трясут в попытке согнать фантомное ощущение ползущих по рукам насекомых. Кажется, что под кожей ползает нечто, похожее на новую разумную жизнь, преследующую цель добраться от кончиков пальцев к черепной коробке, сожрать юношу изнутри, начиная с сознания, из-за чего появляется желание вывернуть себя наизнанку, как карман со спасительной мелочью. «Там ничего нет, там ничего нет, там точно абсолютно ничего нет…» — уже давно нерабочая схема попытки привести себя в чувства, вернуть себе самообладание, не сойти с ума от того, как больно.       Рёбра трещат, треск доносится до слухового органа, зубы сжимаются, руки заламываются сами по себе, коленки дрожат, появляется ощущение, что сейчас всё тело разлетится на части, всё повылетает из суставов, осколки костей порвут кожу и Эдгар останется тут лежать и гнить в позе выпотрошенного мешка с мукой. Глаза с трудом открываются из-за слипшихся ресниц, а когда открываются, тьма так же мешает проглядеть хоть что-нибудь вокруг.       Он встаёт с кровати, касается босыми ногами скатавшегося ворса ковролина и ловит воздух ртом. «Раз, — первый вдох откликается в груди сдавленным хрипом, — два, — появляется противное жжение, но если перестать пытаться, то станет хуже, — три…» Ничего не меняется. Несколько раз по три и ничего нового — ему так же больно, он так же пытается привести себя в чувства, но тщетно, тщетно, тщетно. На прикроватной тумбочке творится полный хаос, поэтому найти наощупь заветный пузырёк с таблетками сразу не удаётся. Ситуация усугубляется паникой. Он ловит себя на мысли, что это его последние несколько минут в сознании, если вообще не в жизни. Снова по три вдоха, становится хуже.       Во рту появляется металлический привкус. Причина тому — разжёванный язык. Горло сжимается, что-то давит на корень языка, желудочный сок поднимается по пищеводу, появляется привкус рвоты. Хочется упасть и сдаться, но что-то первобытное заставляет бороться за жизнь. Парень срывается с места, в глазах темнеет, но ему удаётся приземлить ладонь аккурат на заветный клавишный свитч, благодаря чему комнату заливает светом. Маленькая победа в виде включенного света дарит приятное ощущение в груди, становится спокойнее. Тонкие пальцы подхватывают с тумбы спасительные капсулы. Новая проблема не заставляет себя ждать, горло не пропускает лекарства внутрь, рвотные позывы сбивают с ног.       Эдгар сгибается, падает на колени, опирается лбом о тумбу и корчится в сумасшедшей агонии. Больно, больно, больно, больно, больно. Содержимое желудка тут же оказывается на полу, радует только то, что он вообще не способен больше почувствовать этот запах, благодаря чему удаётся сдержать новые позывы. По губам и подбородку стекает слегка пожелтевшая ниточка слюны, смешанная с тем, что ранее было внутри желудка. Ему давно не мерзко и не противно, ведь это он — вот такой вот, какой есть.       Парень стирает ладонью с лица последствия своей паники, подхватывает новую капсулу наощупь, закидывает её в рот, расслабляет горло и позволяет ей упасть внутрь. Лучше не станет, но так он хотя бы убеждает себя в том, что он стремится к лучшей жизни. На вопрос «что болит?» давно нет ответа, потому что болит всё. И ладно, если бы болело понемногу, моментами, лишь иногда, но болит сильно и, чёрт бы его побрал, всегда, когда что-то идёт не так. Обычный тревожный сон может выбить Эдгара из колеи и подвергнуть его организм сумасшедшим перегрузкам, словно тот космонавт и готовится к вылету. Но вылетают только глаза из орбит при очередном приступе судорожной рвоты, а зубы скрипят подобно скрежету металлических несмазанных шестерней друг о друга.       Когда Эдгар слышал, что это навсегда, он проводил в голове аналогию с геометрией, когда в школе ему рассказывала учительница о том, чем отличаются линии с точками или без. И ему хотелось тешить себя тем, что вечность подобна лучу — у неё есть начало, но нет конца. Но «луч» красивое слово, в детской голове и вовсе это отзывается чем-то солнечным и ярким. Его глубокие иссиня-чёрные глаза светились счастьем, когда он задорно хихикал и рассказывал кому-то о том, как работает вечность. Но его не слушали. Его никогда не слушали.       Оставшись неуслышанным, он научился слушать, но себя так и не научился, пока не понял, что иначе не выживет. Ковролин впитал в себя едкий запах, который, казалось, травил человеческий организм из года в год. Постельное бельё пропахло потом и хлоркой. В попытках вывести все ощутимые запахи Эдгар вновь и вновь застирывал спальные принадлежности с капсулами, которые пахли как нечто нейтральное, навевая чувство тревоги и умиротворения одновременно.       Он накрывает нижнюю часть лица ладонью, ощущает собственное дыхание кожей и успокаивается. Он жив — этого достаточно. Который час? Какой сегодня день? Какой сезон и какая погода? Его давно не тревожат ответы на эти вопросы. Его досуг начинается и заканчивается в квартире и заканчивается тут же. Как жить за пределами клетки, если даже тревожный сон может вызывать в теле сумасшедшее ощущение фантомной боли? Этот вопрос он перестал себе задавать, когда ощутил безопасность. В квартире никого нет, новости можно не смотреть, комментарии можно не читать, контент в ленте можно фильтровать. Он сам для себя превратился в родительский контроль, отсеяв девяносто девять и девять десятых процентов социального контакта, перерубив себе доступ к информации о внешнем мире, избавив себя от обязанностей взрослого человека, превратившись в бытового инвалида, выхватив для себя такое желанное звание «недееспособный». И хорошо — так меньше проблем.       Когда сердцебиение приходит в норму, Эдгар встаёт на ноги, переступает рвотные массы и идёт в ванную комнату. По пути ему приходится преодолеть несколько препятствий в виде различных предметов в неположенном месте. Холодная вода из-под крана освежает кожу и помогает прочистить горло. Сбившиеся в колтуны местами чёрные пряди волос наконец тоже встречаются со спасительной влагой, так как парню становится невыносимо плохо от ощущения грязи на коже головы. День сурка начался с пробившегося из маленького окошка в уборной лучика света. Там — за пределами клетки — тоже есть лучи, тоже есть вечность, только солнечная, яркая, живая. И когда взгляд ловит этот свет, хочется, чтобы внутри что-то дрогнуло, но ничего не происходит. Ничего. Ни желания что-то менять, ни отвращения.       Ничего.       Никаких эмоций.       Парень стаскивает с себя футболку и нижнее бельё, забирается в душевую, включает воду и замирает, словно падая в небытие. «Добро пожаловать в новый день», — что-то радостно звучит у него в голове. Неужели твари под кожей реальны? Неужели они проползли от самых кончиков пальцев в черепную коробку и теперь шепчут ему всякие счастливые бредни прямо вглубь сознания? Нет, точно нет. Это просто мимолётная радость за то, что он снова выжил. Выжил ведь… Выжил! Он проверял! Он дышит, он чувствовал это собственной кожей! И только эта мысль помогает ему избежать приступа паники, который снова заставил бы его сгибаться в агонии.       Тонкие пальцы хватают с полочки флакончик геля для душа, пахнет чем-то резким, таким, при ощущении чего сразу думаешь, что это может взять с полки магазина только матёрый мужик, которому хочется пахнуть блистательно отвратно. Эдгар качает пластиковый сосуд в разные стороны, не ощущая веса. Добавляет туда воды, которая тут же пенится, и ему этого хватит, чтобы вновь освежить тело и волосы. Когда вода попадает на лицо в большем количестве, чем до этого, он тут же чувствует, как разлипаются ресницы и щиплет губы. Вдох… два… три… Всё хорошо.       Но это такое токсичное зарево, пищевод снова жжёт, но не до такого состояния, как пятнадцать минут назад. Если Эд не может ощутить ни печали, ни счастья, то он не может ни обрести, ни потерять, а значит… он в безопасности. Махровое полотенце давно иссохло на вечно полыхающей теплом сушилке, из-за чего ворс царапает серую нежную кожу, но этому никто не придаёт значения, это не больно, от этого не нужно спасаться. Да и ткань вполне себе выполняет свою задачу — впитывает влагу. Вообще нет никаких проблем.       Эдгар остаётся в неглиже и стоит перед зеркалом над раковиной. Хочется ли ему вмазать ублюдку напротив? Определённо, но Эдс знает, что тому придурку тоже бывает так больно, что внутренности сами лезут наружу. Рёбра проглядываются через тонкий слой кожи, появляется тревожное ощущение, что жировой прослойки в этом теле нет вовсе. Кожа обтягивает скелет, словно на банку натянули пищевую плёнку и та вот-вот порвётся. И оттенок такой серый, болезненный, расплывшийся от синяков под глазами по всей поверхности самого большого органа человеческого тела. Хотелось бы что-то изменить, да нечего вовсе, ведь так будет только хуже.       Найдя последнее подобие чистой одежды, парень натягивает футболку и трусы, сгребает кучу белья с пола и отправляет то прямиком в барабан стиральной машинки, из-за чего та болезненно скрипит, жалуясь на количество наполняемого, но будто бы ей кто-то давал выбор. Он закрывает дверцу, засыпает порошок в нужные отделы и включает стирку, убеждая себя, что в этот раз точно не забудет вытащить всё до того, как оно приобретёт затхлый запах воды. Ну, в ближайшие сутки.       Его тело направляется в зал, словно на спасительном рефлексе неся своего владельца в сторону компьютерного стола. Эд включает технику, провожает взглядом экран загрузки и мечется между двумя иконками на рабочем столе — браузер и древнейшая версия майнкрафта, на которой ему привычнее всего играть. Изучение нового может повергнуть парнишу в стресс, а там все процессы повторятся заново, напомнив о том, как парниша ничтожен и слаб перед собственным сознанием. Делать, кажется, нечего, но прогулки по квадратному городу своей мечты успокаивают Эдгара, он видит красиво оформленные им же улочки, даёт забавные названия проспектам, придумывает вымышленную жизнь вымышленным людям в «новостройках», представляет, как мог бы сам гулять по торговому центру, смеяться, рассказывать что-то… кому? Кому-то.       Неужели этот самообман устраивает его? Безусловно, бесконечно, полностью, навсегда… Или нет? Он замирает, глядя на анимацию запуска игры, затем слегка напрягает плечи, задвигает шею назад и запрокидывает голову. Потолок того же цвета что и вчера, и позавчера, и месяц назад, и год назад… Эд привык видеть одни и те же цвета вокруг себя, что ему уже кажется, словно это какой-то дальтонизм, ведь иных цветов он не видел уже порядком нескольких лет. Мерзость.       Мерзость. Мерзость. Мерзость. И эта мысль побуждает его открыть браузер, затем свою новостную ленту и… он замирает вновь. Глупая реклама заставляет его горло снова сжаться, снова что-то давит на корень языка, снова тошнота… Но ничего не происходит. Ничего. Абсолютно ничего.