Предложение

Он из тени смотрит на дочь, замечая, как та взрослеет. Рене похожа на молодую сойку, что так любили прилетать к ним в сад по весне: мгновение, и сорвётся с ветки в крутом пике перед тем, как взмыть в небо и исчезнуть за облаками. Мир Версаля словно дал ей шанс попробовать себя в полёте, пока не распахнул, но приоткрыл клетку условностей: лети же, смелее. Рене навещает отца всё реже, рассеянно скользит взглядом по истрепавшейся обивке кресел и скудной трапезе, по потемневшему от времени паркету и рассохшимся рамам, проводит рукой по стенам, закрывает глаза. Исчезает, оставляя тяжкий груз сожалений и воспоминаний, а он, Гийом де Ноай, позволяет. Отцы должны отпускать своих детей. Оглядываясь назад, маркиз де Лафайет понимает, что почти ничего не сделал, не подготовил Рене к жизни при дворе, не научил ни хитрости, ни лести, ни умению прятать свои чувства. Стоит ей переступить порог, как Гийом определяет по одному только взгляду: его девочка отчаянно влюблена в собственного наставника, что заметил бы и слепой, но месье Бонтан проницателен во всём, кроме обращённых к нему чувств, поскольку, вот незадача, влюблён ответно, сколь сильно, столь и бестолково. Впрочем, едва ли он станет вмешиваться. Жизнь подобна реке, что течёт, огибая камни, пустое дело подгонять поток или преграждать ему путь. Рене сама отыскала свою судьбу, и лишь провидению известно, сведёт ли оно вместе руки мадемуазель де Ноай и королевского камердинера. Последний ей не ровня, но Гийом давно избавился от классовых предрассудков. Много ли значит титул, когда в доме насквозь прогнили полы? Он усаживает месье Бонтана на самый прочный из стульев и распоряжается принести крепкий и душистый чай. За столом все молчат, Рене закручивает бахрому на скатерти в косичку и выразительно смотрит на опустившего голову Александра, словно призывая его прийти на помощь, но тот не отрывает взора от салфеток и бездумно размешивает пустой чай. Самое время пригласить будущего родственника в сад под каким-нибудь пустячным предлогом. Интересно, что же выберет Александр? — У вас…— Бонтан прочищает горло, лицо его выражает неподдельное страдание, — у вас прекрасные розы. Могу ли я взглянуть на них поближе? Рене рядом чуть слышно вздыхает. В комнате прохладно, но она раскраснелась не на шутку, ещё немного и лопнет от напряжения. Святые небеса, будущий супруг Рене — камердинер, неужели он не мог поискуснее зашнуровать корсет, чтобы его дочери не приходилось дышать через раз? Гийом с изумлением понимает, что нервничает и злится. Вот последнее уж точно ни к чему. Он плохой отец, пора признать очевидное. Не ему сейчас выказывать неприязнь или разочарование выбором дочери: среди всех возможных вариантов Рене решила стать счастливой, не об этом ли мечтает любой родитель? Будь жива Маргарита, непременно упрекнула бы его в любви к золотому тельцу и оказалась права. Впрочем, слухи о баснословном богатстве месье Бонтана ходили давно, пусть при дворе он вёл скромный образ жизни. Правая рука короля, женившись, не станет скупиться на наряды и украшения для любимой супруги, хотя бы ради приличий. Да и взгляды месье Бонтана, что тот искоса бросает на Рене, красноречивее слов — он будет носить её на руках. Гийому ли не знать, как различить по уши влюблённого мужчину. Их смешной и глупый вид говорит сам за себя: Александр ещё немного и протрёт дырку, если не перестанет возить ложечкой по дну ни в чём не повинной чашки. — Розы, месье? — переспрашивает Гийом, внутренне наслаждаясь смятением будущего супруга дочери. — Редкий сорт. Zéphirine Drouhin. У них совсем нет шипов. — Папа! — не выдерживает Рене, и с силой отодвигает стул. Да-да, он совершенно невозможен, ему это известно. Но пусть его милая девочка не сердится, всего каких-то полчаса и он отпустит её навсегда, оттолкнёт лодку семейной жизни от родительского берега. Пусть уважит отца в последний раз. Гийом встаёт нарочито медленно, словно не замечает пыхтения дочери за спиной. С особым тщанием вытирает руки и лицо, аккуратно складывает салфетку. Когда они с оробевшим Александром выходят в сад, Рене наверняка мысленно отрекается от маркиза де Лафайет в сотый раз. Минута, и она скрывается за молодыми яблонями, пробормотав что-то о поливе, удобрениях и садовнике. Александру некуда отступать, а потом он вновь прочищает горло и шумно дышит, уставившись на розовый куст перед ним. — Я хотел бы…— начинает он неуверенно, — попросить… Сердце кровью обливается наблюдать за мучениями Александра. — Попросить семена для королевского сада. Нет, смотреть на подобное совершенно невозможно. — Благослови вас Господь, — не выдерживает Гийом, — забирайте и семена и … — он осекается. Что, если он чудовищно ошибся, и Александр и правда хотел взять только семена? Теперь пришла его очередь нервничать. — И руку вашей дочери? — вкрадчиво подсказывает вдруг Александр, весь подбираясь, как хищник перед прыжком. — И руку моей дочери, — с облегчением выдыхает Гийом, мечтая провалиться сквозь землю. Ну Александр, ну сущий дьявол. Подловил старика, прохиндей этакий. — Папа! — к нему спешит Рене (наверняка подслушивала, чертовка) и заключает в кольцо объятий. — Ну полно, ma fille, — по щеке бежит невесть откуда взявшаяся слеза, — полно. Идёмте уже пить чай. — Бедный папа, — со вздохом говорит Рене позже вечером, — мне стало так его жаль. Вся эта история с предложением окончательно сбила его с толку, он почти плакал. Годы сделали его до невозможности сентиментальным. Александр задумчиво кивает, вспоминая алчный огонёк в глазах маркиза де Лафайет. Удивительно, как слепа дочерняя любовь, Рене искренне полагает, что старик расчувствовался. Ну, может, и так. Кто бы ни прослезился при мысли о новом паркете в гостиной. — Вы совершенно правы, любовь моя, — отвечает он нежно, — вы совершенно правы.