И всё было бы замечательно, но...

      Изабель не просто плакала. Она рыдала. Её трясло. Она колотила кулаком в запертую дверь. Обида на родного, любимого, близкого человека выливалась слезами, выдыхалась всхлипами, вырывалась истерикой. — Папа! Открой, папа! За что? Папа, я всё равно… — Изабель подавилась собственным криком и отвернулась от безнадёжно запертой двери, прислонившись к ней дрожащей спиной. Потом обхватила себя за плечи, посмотрела куда-то в потолок и дёрнула подбородком, прикусив губу. Изабель даже представила, как отец стоит, прислонившись спиной к этой самой двери с другой стороны, как он сложил руки на груди, как свёл брови к переносице, как между ними от этого пролегла глубокая морщина. А мама? Неужели так и осталась мыть посуду на кухне? По крайней мере, сквозь собственные всхлипы Изабель так и не услышала её мягких, почти беззвучных шагов в коридоре. Но ведь маме же не всё равно? Правда? Так что… Может быть… Девушка снова повернулась к двери и схватилась за ручку, чтобы с силой рвануть её на себя: — Мама! Папа! Откройте! Это… Это просто… Нечестно! Её крик повис в тишине. Дверь, конечно же, не открылась. «Чудес не бывает, дурочка!» — услышала пленница голос собственной обиды и осела на пол. Она подтянула колени к груди, уперев в них подбородок — так, задумавшись, частенько сидела мама. Губы Изабель сами собой стянулись в тонкую упрямую нитку — а вот так расстраивался папа. Но теперь рядом — ни мамы, ни папы. Только обида, в которой девушка позволила себе утонуть. И эта самая обида заставляла думать, что её мир больше не будет прежним, что всё-всё рухнуло, когда любящий и понимающий папа запер её в своём кабинете. Вот так. Просто. Повернул ключ в замке и лишил её и любви, и свободы. И ей стало так жалко себя! Она же умная. Она же добрая. Она же красивая. Нечестно же с ней вот так! И жалеть себя захотелось ещё сильнее… Нет, её не растили принцессой. Ей не было дозволено всё и всегда. Она была обычным, просто желанным и любимым, ребёнком. Неплохо училась, ходила в бассейн, волонтёрила с одноклассниками, залипала в телефоне до глубокой ночи и до безумия увлекалась фотографией. Поэтому после школы и выбрала фотожурналистику в универе. Отец сначала, конечно, морщился от запаха реактивов, иронично замечая, что пахнет профессия дочери, честно говоря, странно. Но выбор ее принял. Как и мама. «Где теперь их принятие?» — жалость Изабель к себе всё росла, росла и затягивала её, как трясина. До этого вечера родной дом всегда встречал её поддержкой, теплом и ощущением тихой радости от, казалось бы, простого и привычного: от сказки, прочитанной перед сном маминым голосом, от подоткнутого папиной рукой тёплого одеяла, от долгожданных подарков под новогодней ёлкой, от идеальной чистоты, от закатов, встреченных на балконе с отцом, от секретного шушуканья с мамой под пледом, от фотоальбомов, уютно устроившихся на полке в гостиной, от цветных карандашей, до сих пор стоявших в стакане на кухне, от того, что папа покалеченной после аварии рукой учился заново писать вместе с ней, и от того, что у него это неплохо получалось. Да и вообще, за двадцать лет жизни Изабель просто усвоила, что поддержка, тепло и радость, соединившись, дают любовь. И свою любовь девушка тоже нашла. Взаимную. Надёжную. В этом она была абсолютно уверена. Нашла почти случайно: снимала мотопробег и чуть не полетела с высокого бордюра прямо под колёса. Тогда-то он поймал её и спросил, слегка усмехнувшись: — Ты птичка? О, у тебя даже хвостики есть! А она просто онемела: так странно было среди брутальных байкерских лиц увидеть мягкую улыбку блондина с умными голубыми глазами. — Я — Изабель. — А я — Фарлан. Ситуация вышла киношно-романтичной и забавной одновременно. Фарлан был на пару лет старше Изабель, вырос в детском доме, учился в техническом университете, а байк получил в подарок от единственной престарелой и чуть странноватой родственницы. Отношения ребят развивались быстро. Фарлан вообще любил скорость. Он нахлобучивал на любимую голову с неизменными хвостиками шлем, усаживал подругу к себе за спину и выруливал на трассу, делясь с Изабель ощущением полёта. Потом всё от той же родственницы Фарлану досталась в наследство небольшая квартира, в которой он предложил Изабель поселиться вместе с ним. Об этой-то новости она и летела рассказать родителям. И всё было бы замечательно, но… Запертая в кабинете отца, Изабель поняла, что всё ещё сидит на полу, снова обхватив себя за плечи. — Я же их с Фарланом даже не познакомила, — озвучила она первую за вечер разумную мысль и ощутила, что мыльный пузырь обиды на родителей лопнул, болото жалости к себе пересохло, а истерика сошла на нет. Кроме того, на столе Изабель обнаружила электрический чайник, банку кофе, любимую кружку и тарелку с мамиными пирожками. С подлокотника отцовского кресла призывно свисал большой плед. А на диване, рядом с подушкой, обнаружилась сложенная вчетверо свежая простыня. Так вот куда уходил папа, пока она на кухне спорила с мамой о своих правах! Он не просто запер её — он дал ей время. Время накричаться. Время успокоиться. Время подумать… Пирожки с вишней были вкусными, кофе горячим, плед тёплым, а сон, обнявший всхлипнувшую напоследок Изабель, крепким. В доме Аккерманов наступила долгожданная тишина. И в этой тишине снова щёлкнул дверной замок. Отец заснувшей бунтарки заглянул в кабинет, облегчённо выдохнул и кивнул её матери. Потом приложил указательный палец левой руки к губам, прося её сохранять молчание. После этого родители Изабель быстро скрылись в своей спальне. И всё было бы замечательно, но… Сон Микасы Аккерман этой ночью совсем не был таким спокойным и крепким, как сон её дочери. После нескольких неудачных попыток заснуть, Микаса поняла, что проиграла сражение с бессонницей, приподняла подушку, прислонила её к спинке кровати, бросила взгляд на лежавшего спиной к ней Леви, поправила одеяло, сползшее с его плеча, прислушалась к дыханию и улыбнулась: хочет притворяться спящим — пускай. Так сейчас, наверное, даже лучше. Микаса села, прижавшись спиной к поднятой подушке, зябко повела плечами и потянулась за любимым тёмно-зелёным шерстяным палантином: времена подаренного Эреном красного шарфа остались в романтически влюблённой юности. Оказавшись в блаженном тепле, она выдохнула и прикрыла глаза. Что же её так беспокоило? Уж точно не возраст. В свои сорок с небольшим Микаса Аккерман имела всё, что, как принято считать, необходимо для женского счастья: красоту, здоровье, любящего и любимого мужчину рядом, небольшой, но крепкий семейный бизнес и уже пережившую подростковые метания дочь. У неё не было подруг: Саша погибла в авиакатастрофе, Энни вышла замуж и переехала на другой конец не то, что города или страны — света. Так что Микасе не с кем было сбегать после работы в кафе или поболтать вечером по телефону. Но это она принимала как неотъемлемую часть своей жизни. Да и особой разговорчивостью она никогда не отличалась. Пересматривала фотографии, улыбалась, вздыхала и снова ныряла в повседневность, которая делала её самодостаточной, как считали коллеги, и счастливой, как внутренне ощущала она сама. И всё было бы замечательно, но… Брошенное сегодня дочерью «нечестно» царапнуло её, как осколок стёклышка из детского «секретика». Это «нечестно» как будто приклеилось к ней ещё в детстве. Причём даже это само по себе было нечестно, ведь обходились так именно с ней. Когда Микасе было девять, судьба лишила её родителей. Нечестно. В приёмной семье ей жилось неплохо. У неё даже появился брат, вечно куда-то бегущий Эрен. Она о нём старалась заботиться — он раздражался. Она его прикрывала — он продолжал отчаянно косячить. Она старательно училась — он увлёкся автогонками. Она была молчаливой — он невероятно шумным. Она росла аккуратисткой — он мог ходить в одной и той же майке до тех пор, пока пятна на ней не перекрывали принт. Наверное, именно своей противоположностью он её к себе и притянул. Ему льстила её влюблённость, её готовность быть рядом, а её очаровывали его темперамент, общительность и сочетание детской наивности и почти маниакальной упёртости. Да и вообще, не полюбить этого яркого шатена с изумрудными глазищами было невозможно. Она и полюбила. До полной самоотдачи. После школы Микаса поступила в экономический институт. А Эрен уже многого добился в спорте и претендовал на место в сборной. А когда получил это самое место, неожиданно сделал ей предложение. И всё было бы замечательно, но… То, что стало реальностью после их скромной свадьбы, совсем не было похоже на представления Микасы о семье. После занятий она каждый день спешила домой, в купленную родителями Эрена квартиру. Но её неизменно встречали тишина и пустота. Сначала она обрывала телефон, ждала ночи напролёт, даже плакала. А он отвечал, что занят в гараже, на сборах, на тренировке («нужное подчеркнуть»), и, конечно, будет дома, как только освободится. В один из таких моментов они всё же умудрились поговорить: — Что происходит, Эрен? — А что происходит, Микаса? — Мы женаты. — Спасибо. Я помню. — Но ты постоянно занят. Не ночуешь дома. Я тебя совсем не вижу. — Вот он я. Смотри, — изумрудные глаза широко распахнулись. — И давай уже начистоту, — Микаса замерла в ожидании. — Ты мечтала о собственном доме и была в меня влюблена. Мне нужно было место в сборной. А по контракту каждый гонщик сборной должен быть женат. — Что?! — Микаса готова была разрыдаться, раскричаться, даже ударить мужа. — Ты очень хорошая, Микаса. И, по-моему, мы здорово помогли друг другу: каждый получил то, чего хотел, — Эрен помолчал и положил жене руку на плечо. — Я не хотел, чтоб всё так погано вышло. Просто времени на конфеты и букеты у меня тогда не было. — А объяснить мне всё сразу после регистрации ты не мог? Я, ты же знаешь, поддержала бы и тебя, и видимость брака, — Микаса неожиданно для себя совершенно успокоилась: было же понятно, что это — конец её так и не начавшейся семейной жизни. Эрен погладил её по плечу, даже наклонился, пытаясь заглянуть ей в глаза: — Микаса, мы тут в спальне с тобой топчемся… Как насчёт… Ну, мы ж женаты… Вот это, кажется, и был край. Коварный, острый, крутой обрыв, на котором неожиданно оказалась Микаса Йегер. Она вскинула подбородок так внезапно, что чуть не ударилась им о подбородок склонившегося над ней Эрена. Потом резко шагнула в сторону от него, сбрасывая руку с плеча: — Это ты сейчас о сексе? Серьёзно? Эрен кивнул: — Если всё же надумаешь, я вернусь к десяти. И… бельишко выбери поэротичней, — с этими словами он отвернулся, махнул, прощаясь, и, преодолев в несколько шагов прихожую, вышел, прихлопнув входную дверь. Если бы Микаса в тот момент могла думать, она бы, конечно, вспомнила, что Эрен подобными выходками всегда гасил свою неуверенность, попадая в неловкие ситуации. Но тогда по отношению к ней это было… нечестно. Потому и думать она в тот момент точно не могла. Она могла только схватить рюкзак, сбросить в него какие-то вещи и деньги. А после вылететь из квартиры, швырнув ключи на полочку под зеркалом. Когда дверь за спиной захлопнулась, Микасе хотелось исчезнуть, раствориться, вообще больше не быть. Да, ей надо было рвануть в аэропорт: самолётом убежать, улететь, скрыться можно было бы и быстрее, и дальше. Но… когда эта здравая мысль посетила Микасу, она уже протягивала паспорт и деньги в кассовое окошко, чтобы купить билет на прямо сейчас отходящий поезд. Куда? Да не всё ли равно! С рюкзаком через плечо она открыла дверь купе в поезде на Стохес и упёрлась взглядом в своего попутчика. Им оказался мужчина лет на десять старше неё. Он уже переоделся, выставил на стол термос и, удобно устроившись, раскрыл книгу, надеясь, наверное, что проведёт наедине с ней всю дорогу. Мужчина приветственно кивнул неожиданной попутчице. Она ответила ему тем же. Поезд тронулся. Сбросив кроссовки, Микаса забралась на свою полку с ногами, положила рядом с собой рюкзак, сжалась в комочек, натянула на голову капюшон и заплакала. Сосед не лез в душу, не расспрашивал, не успокаивал — он просто вышел. А потом вернулся со стаканом чая и крохотной пачкой печенья. Всё это положил на стол перед ней: — Ну что, мрачная девочка, вы уже оплакали свой побег из дома? Поражённая Микаса подняла на спутника зарёванное и изрядно опухшее лицо. А он, как ни в чём не бывало, продолжил: — Тогда умывайтесь и пейте чай. Поужинаем позже. Я уже всё заказал. Микаса потянулась за полотенцем, шмыгнула — совершенно по-детски — носом и спустила ноги с полки. Пока умывалась, думала, что, наверное, маньяки именно так и втираются в доверие к расстроенным простушкам вроде неё. Но спутник, хоть убейте, никак не хотел выглядеть монстром даже в её фантазиях. В конце концов, Микаса просто пожала плечами и вернулась в купе. Потом они ужинали в полной тишине. Потом Микаса крепко уснула под стук колёс. Потом, проснувшись, из разговора с попутчиком узнала, что он бывший военный, который пытается наладить свой маленький бизнес. — И чем вы занимаетесь? — Клининг. — Почему клининг? Мужчина пожал плечами: — Наверное, слишком много грязи было в жизни. В ответ она вывалила на него всю свою историю, умолчав только о том, что её брак оказался фиктивным. Возможно, потому, что, даже в своём жалком теперешнем положении, не хотела выглядеть наивной. Безнадёжно наивной. Кажется, это называется «эффектом попутчика». — И что теперь? Микаса тоже пожала плечами: — Наверное, постараюсь пережить. Дальше они ехали молча: он читал, она дремала и почему-то очень хотела, чтобы эта неожиданно комфортная поездка никогда не заканчивалась. И всё было бы замечательно, но… Поезд прибыл в Стохес. Прощаясь, мужчина воткнул в боковой кармашек её рюкзака визитку: — Звоните, если что, мрачная девочка. — Спасибо. Я — Микаса. Но её попутчик уже выходил в коридор, чтобы спуститься на перрон, встретиться с ожидавшим его высоким блондином и затеряться вместе с ним в толпе. Микаса тоже спустилась на перрон, нашла глазами кафе. Вошла и присела за свободный столик. Она, наконец, могла здраво оценить своё положение: ни знакомых, ни жилья. И денег хватит в лучшем случае на обратный билет в сидячем вагоне… Вот что значит — поддаться эмоциям! Её побег обернулся полным провалом. Хотя… Нет! Всё напрасно… Микаса приняла своё поражение и написала родителям Эрена с просьбой, перевести ей немного денег. Вернувшись, она твёрдо решила, что обязательно уедет из родного города, вот только сначала получит диплом и накопит «капитал» посолиднее. Она жила в их с Эреном квартире. В конце концов, она всегда жила там одна. Эрен где-то соревновался, что-то завоёвывал и числился женатым, как того и требовал его контракт. Но Микасу это уже не волновало. Окончив институт, она переехала в Стохес. Не сбежала, а именно переехала. Сняла крошечную квартирку в многоэтажке, под самой крышей. И всё было бы замечательно, но… С работой у неё не заладилось: из пары фирм уволили сразу после испытательного срока, видимо, чтобы не платить, официанткой в кафе не взяли, потому что отказала слишком навязчиво пристававшему к ней прямо на собеседовании менеджеру, в пункте выдачи заказов назвали слишком взрослой для подобной работы. Короче, деньги заканчивались. Ещё и хозяин клетушки, которую она снимала, попросил освободить «жилплощадь» (целых девять квадратных метров!) через три дня. Вот оно — её кармическое «нечестно»! Тогда-то и обнаружилась в боковом кармане рюкзака воткнутая давнишним попутчиком визитка. — «Леви Аккерман», — прочитала на ней Микаса и улыбнулась совпадению его фамилии с её девичьей. — Вот и познакомились, господин Аккерман… В худшем случае вы мне тоже откажете. А в лучшем… Ладно, пойду в уборщицы. Клининг — так клининг, — вздохнула она и набрала номер с визитки. Леви приехал по названному ей адресу быстро, сразу вспомнив во время разговора «мрачную девочку», сбежавшую когда-то из дома. — Тц! — это всё, что он произнёс, перешагнув порог её жилища. — Никогда не понимал… — Как здесь можно жить? — перебила его Микаса. — Нет. Жить можно везде, — он остановился у двери, сложив руки на груди. — Как это в принципе можно людям сдавать? — Пройти не приглашаю. — Да тут, собственно, и некуда… Так что, Микаса Йегер? Она пожала плечами, как тогда, в поезде: — Работы нет. Жилья тоже скоро не будет. С деньгами… Сами понимаете… — Ну, и где ты поработать успела? Почему увольняли? — вот так: ни жалости, ни сантиментов. Это было даже хорошо, потому что помогло Микасе собраться и рассказать обо всех неудачах с момента приезда в Стохес. — Осталось мне только… — Тц! Это отпадает, — Аккерман закатил глаза. — Почему? На это он, зацепившись взглядом за подвесные полки, игравшие роль платяного шкафа, язвительно заметил: — С таким-то бельём. — Да что вы к моему белью прицепились! — вспылила Микаса. — Я в уборщицы проситься хотела, а вы! — Тц! Правильно. Не сдавайся, Микаса! — усмехнулся на это Аккерман. — Образование у тебя какое? Что закончила? Рейтинг? — Я экономист. Училась в Шиганшине. У меня диплом с отличием. Вот, — сбитая с толку, она всё же протянула Леви копию своего диплома. — Рейтинг? Первая на курсе. Тут под подошвой изучавшего бумагу Аккермана что-то хрустнуло, и он брезгливо приподнял ногу: — Тц! Ещё и тараканы! Собирайся. Быстро. Жду в машине. Он исчез за дверью, пряча бумагу во внутренний карман пиджака. А Микаса? Нечего ей было долго собирать — махнула пару раз руками, и все вещи оказались в сумке и стареньком рюкзаке, которые были отправлены в багажник автомобиля Леви. Всю дорогу они молчали. И за время этой поездки она заметила одну удивительную черту его внешности: на лице не читались эмоции. Но вот глаза и губы… Оказалось, что Леви Аккерман — красивый мужчина. Тогда, в поезде, она об этом даже и не подумала… И всё было бы замечательно, но… С того момента, как Микаса перешагнула порог его дома, её жизнь будто ускорилась в несколько раз, замирая лишь ненадолго островками самых важных событий. Вот она нерешительно мнётся на пороге его светлой и просторной квартиры: две спальни и гостиная между ними. — Твоя спальня — справа, — Аккерман указывает ей подбородком в нужную сторону, выносит сумки с вещами на балкон и поясняет, — чтобы «питомцы» разбежались. Да уж, тараканов тогда в его идеально отмытой прихожей и без того хватало. В её голове — точно: — Мне нечем платить за комнату. — Разберёмся. Утром на кухонной стене появился график: кто и когда будет убираться, готовить, стирать. Её дней оказалось почти в два раза больше — так Леви разобрался с оплатой… Вот скромный офис его небольшой компании и горы бумаг на столе: — У меня был бухгалтер с трёхмесячными курсами. Разберёшься — будешь работать. Разобралась. Появились и работа, и повод гордиться собой… Вот внезапный ужин в ресторане после сдачи годовых отчётов и знакомство с тем самым высоким блондином, который когда-то встречал Аккермана на вокзале. Теперь она знала, что это Эрвин Смит — бывший армейский командир Леви и его лучший друг, тот самый, с которым, как говорят, и в разведку пойти не страшно. «Командир и друг Леви»? Да, Леви. К тому памятному ужину она уже называла его по имени. По крайней мере, про себя — точно… Вот внезапное предложение посмотреть вместе фильм воскресным вечером от него и такое же внезапное — прогуляться в парке от неё. А ещё удивление от того, как тепло и спокойно ей рядом с этим серьёзно-молчаливым на вид человеком. Вот их первый поцелуй в том же парке, под деревом, после дождя… Леви старше неё? Ниже ростом? В туфли набилась мокрая листва? Какие мелочи! Почему? Потому что она влюбилась. Потому что совершенно выпала из своей, вечно нечестной, реальности. Очнулась, когда всхлипнула от боли и резко раскрыла зажмуренные перед этим глаза. Вспомнила, что зажмурилась от совершенно новых и безумно приятных ощущений, поймала на себе невероятно удивлённый взгляд Леви и услышала такой же удивлённый шёпот: — Ты же замужем, Микаса… У вас что же ничего… брак фиктивный, что ли? Она кивнула и неожиданно хлюпнула носом. Кажется, тогда она была чемпионкой по этому самому хлюпанью. — Тц! Прости меня… Не плачь… И после — одним дыханием — в ухо: — Люблю тебя, мрачная девочка. Засыпая тогда у него на плече, прижатая сильной рукой к разгорячённому телу, Микаса уже точно знала, что она не влюблена в Леви. Не влюблена… Нет! Любит его. Утром со стены пропал «график дежурств». Вечером в стакане на кухонном столе появилась роза. А Леви долго ещё бухтел, что это, мол, жутко банально — просто он «с этими вот конфетами — букетами не умеет совсем». Зато ночью, обнимая, заявил Микасе просто и решительно: — Разводись. Вот она договаривается по телефону с Эреном о встрече и в ответ слышит: — Согласен. Когда он перестал быть эгоистом и торопыгой? И всё было бы замечательно, но… Вот она ждёт Йегера с документами в центральном ЗАГСе родного города и нетерпеливо достаёт из кармана звякнувший телефон. Слушает встревоженный голос Эрвина: — Микаса, Леви попал в аварию. Вылетай срочно — встречу. Ужас. Пропасть. Дыра. Самолёт. Звонок Эрену. Эрвин в аэропорту. — Леви же выживет? Правда? Хорошо, что летала без багажа, — мысли путаются, скачут, бегут, перепрыгивая через две ступеньки, почти как она вверх по больничной лестнице. Больница. Да, боль! Ею тут пропитано всё. От неё здесь ужасно душно… Леви в окружении врачей и приборов… У неё самой сердце сейчас через рот выпрыгнет… — Говорят, что правый бок ему собрали по частям, что оторвало два пальца на руке, что, возможно, сильно задет глаз, — бубнил голос Эрвина над её ухом. — Да, и колено… Ещё с войны… Он выбраться, наверное, пытался… Микаса не дослушала — рванула в туалет: её тошнило… Вот это была та остановка в безумном беге времени, о которой вспоминать не хотелось. Но она была. И надо Эрену должное отдать: он быстро выслал Микасе все необходимые для развода бумаги. А ещё приложил к ним своё фото с невысокой блондинкой на фоне пустыни и пирамид. Взглянув тогда на снимок, Микаса поняла: ни влюблённости, ни привязанности к нему больше нет. Мысленно пожелав названому брату и бывшему мужу удачи, она вернулась в палату, чтобы снова взять за руку одного из тех, кто был ей нужен и важен. Одного из… У второго пока не было ни ручек, ни ножек, но этот второй (или вторая?) уже жил в ней, разнообразя существование постоянной сонливостью, головными болями и подсознательной беспричинной радостью: она не одна в этой палате в тысячный раз, наверное, повторяет Аккерману: — Леви, не сдавайся… Как мы без тебя? И не одна слышит долгожданный хрип в ответ: — Ты теперь сильная… А Эрвин переживёт… — Аккерман! — голос у Микасы перехватило, ни улыбка, ни слёзы за словами в тот момент не успевали. — Ты дурак? Причём тут Эрвин?.. Ты нашего ребёнка сиротой оставить хочешь? И вот только тут разревелась. Просто навзрыд. — Что?.. Нет уж… Хватит… — даже не сказал — прошептал Леви и, упрямо сжав зубы, пошёл на поправку. И всё было бы замечательно, но… С этого момента жизнь Микасы вообще не знала остановок: лечение и долгое восстановление Леви, рождение дочери, работа за двоих, благодаря которой их компания всё-таки выстояла, новая квартира — побольше и новенький паспорт на девичью фамилию, удивление Аккермана после взгляда в него, получение прав, первые шаги и первое слово Изабель (ну и что, что это «папа» — Микасе в тот момент было не до ревности) и невероятное упорство Леви. Ему на пути к нормальной жизни пришлось заново учиться ходить, писать, держать ложку, вилку и нож, даже переложить компьютерную мышь в левую руку. Порой, вялясь с ног от усталости, гладя его ночью в постели по голове или по плечу, Микаса поражалась: откуда в нём столько силы, а ещё доброты, которую теперь он совсем перестал скрывать. Именно тогда он начал называть их с дочерью «мои девочки». Младшая из этих девочек, кстати, росла явно папиной дочкой. И всё было бы замечательно, но… Одно событие Аккерманы не то, чтобы сознательно откладывали, просто жизнь неслась уж очень стремительно, — не втиснешься с таким личным. Микаса вздохнула, мягко усмехнувшись, и услышала шуршание простыни рядом: — Аккерман, хватит уже притворяться. Актёр из тебя никудышный. — Тц! От Аккерман слышу, — Леви тоже прислонил подушку к спинке кровати и поднялся. — Нам всем нужно было посидеть взаперти. Микаса кивнула: — Изабель — в кабинете. — Тебе — в воспоминаниях. — А тебе? — В бессоннице и чувстве вины. По-стариковски. Микаса улыбнулась и снова кивнула: — Изабель обвинила нас в нечестности. — И она права. — Конечно. Мы же не разрешили ей к парню переехать. Но мы с ним даже не знакомы. Не говоря о том, что никаких официальных предложений он ей не делал. — Тц! Формальный брак, если ты об этом, совсем не гарантия счастья, — Леви обнял любимую одной рукой и притянул к себе. — Прости. — Ладно уж, — Микаса поцеловала его в висок, покрытый шрамами. — Всё равно мы всё это время поступали нечестно. — Согласен. — Что делать будем? — Работу над ошибками, — Леви вернул ей поцелуй в висок. — У меня к тебе предложение… Даже два. — Хватило бы и одного. — Ну, для начала я предложил бы всё-таки хоть немного поспать. Потому что с Эрвином я уже списался, пока ты тут вздыхала и улыбалась. Микаса закатила глаза. — Тц! Не закатывай глаза, Аккерман. Будем медлить — внукам нашу честность доказывать придётся. — Леви, наша дочь знает, как с этим повременить. — Тц! Вот за это — спасибо, — Леви опустил подушку, устраиваясь на кровати удобнее. — И всё же… Эрвин — замглавы города, и он согласился помочь. Завтра напишет. А пока, Аккерман, марш под одеяло! Не испытывай моё терпение. Микаса с удовольствием устроилась рядом с Леви. Положив голову на его плечо и почувствовав его руку на своём, она с облегчением закрыла глаза. И всё было бы замечательно, но… На сон им, действительно, оставалась лишь пара часов. Утро в квартире Аккерманов началось, как обычно, на кухне. Леви пил чай и листал новостную ленту, когда на пороге появилась заспанная и взъерошенная Изабель. Она остановилась в дверях: — Пап… — Я за него, — Леви отложил телефон и повернулся к дочери. — Я вчера… — отец терпеливо ждал продолжения. — Я вас даже не познакомила. Прости… Но запирать меня, знаешь ли… — Было нечестно?.. Знаю. — И? — левая бровь Изабель поползла вверх. — У тебя всегда после «знаю» бывает продолжение. — Тц! Отродье, — Аккерман улыбнулся уголком губ. — Твоё любимое, между прочим, — бровь Изабель приняла привычное положение, зато губы обиженно надулись. — Было бы неплохо, если бы вчерашнее предложение озвучил нам твой парень. Она перестала дуться и кивнула: — Фарлан уже всё понял и взял твой номер. — Тц! Он, значит, Фарлан? Пусть звонит, — Леви поднялся из-за стола, привычно потирая ноющее колено, и потрепал усевшуюся на его место дочь по волосам. — Ко скольки тебе? — У меня сегодня — дистант, — Изабель взяла со стола свою чашку. — Ладно. Завтракай, — отец замешкался и, не сдержавшись, всё же чмокнул дочь в рыжую макушку, — любимое моё… отродье. — До встречи, пап! — Изабель отхлебнула кофе. И всё было бы замечательно, но… Спустившись из комнаты после занятий, Изабель услышала подозрительные звуки в гостиной. Девушка была убеждена, что в квартире она одна, поэтому, замерев на лестнице, настороженно позвала: — Мааам! — Привет, Иззи! Иди сюда! Изабель поспешила в комнату и увидела, что мама сидит на диване с раскрытым фотоальбомом на коленях: — Мам, что-то случилось? — Нет. Не выспалась ночью и решила поработать из дома. И вот, — Микаса погладила лист с фотографиями. — Перерыв себе устроила. Изабель присела на ковёр возле дивана и заглянула маме в глаза: — Я расстроила тебя, да? — Ты взрослеешь, — Микаса провела ладонью по голове дочери. — Сначала — волосы. Потом — запахи реактивов на весь дом. А вчера — к парню переехать решила. — Ну, мам… — Просто, Изабель, было бы неплохо… — «если бы вчерашнее предложение озвучил нам твой парень», — девушка закатила глаза, подражая отцовскому голосу, после чего они с мамой одновременно рассмеялись. Микаса пересела с дивана к дочери на ковёр и погладила пальцем фото в альбоме: — Смотри: это вы с папой в парке гуляете. — Тогда ему ещё нужно было кресло, — Изабель тоже погладила фотографию. Не цифровую, которую теперь легко бы даже подретушировала, а обычную, бумажную. С загнутым уголком. Только сама Изабель знала тайну этого уголка. Пока отец не встал на ноги, она каждый вечер прижимала снимок к щеке и просила, даже сама не знала у кого, здоровья для папы, а потом засовывала фото под подушку. — А ты всё равно заявляла, что твой папа — самый крутой. — И все мелкие во дворе мне завидовали. Правда-правда! Потому что он мог довезти меня на самый дальний аттракцион быстрее всех, — Изабель улыбнулась. Микаса согласно кивнула: — А ещё твой папа очень красивый. — Это точно! — девушка уже стояла возле полки с фотоальбомами, поглаживая их знакомые с детства корешки. — Ты, мамочка, тоже красивая… А какой ты невестой была? — С чего вдруг такой интерес? — насторожилась Микаса. — Ну, я никогда не видела ваших с папой свадебных фоток… Это из-за той аварии? Да? — Зато у нас есть вот эта, — Микаса поднялась и сняла с полки простую рамочку со снимком, сделанным ещё до рождения дочери. — И мы её очень любим. Изабель перехватила фоторамку у матери: — Это ведь Эрвин снимал? Да? Та улыбнулась и шутливо добавила: — А что? Колись, эксперт! — Нуууу… Здесь видно, что папа старше тебя и совсем не хочет фоткаться, — засмеялась Изабель. — Зато мы обнимается. — Ой! Такие себе обнимашки, — шутливо скривилась девушка. — А вот то, как он тебя за палец держит… — Что? — Очень даже мило, — Изабель бережно поставила рамочку на полку. — Напомни мне, мам, на какую-нибудь годовщину вам свадебную фотосессию подарить. Микаса замерла на мгновенье, но тут же, загадочно улыбаясь, направилась в сторону кухни: — Идём обедать, даритель! И всё было бы замечательно, но… Вечером, когда дочь умчалась на свидание, Леви вернулся домой особенно серьёзным и молчаливым. А уже перед сном почти официально заявил: — Послезавтра, Аккерман. Микаса даже на локте приподнялась: — Послезавтра?.. Ты даёшь мне на всё один день?! — Полтора, если быть точным. — Полдня, конечно же, многое изменят, — почти обиженно бросила Микаса. — Тц! За полдня можно и заброшенный замок отмыть, и целую армию потерять, не то, что… Договорить Леви не успел, потому что Микаса перекинула через него ногу и уселась на бёдра, придавив руками его плечи к подушке. — Вот это подарок! Ты в отличной форме. — Для мужчин полдня — это куча времени, конечно, — комплимент был приятен, но она всё же склонилась почти к самому лицу своего мужчины. — Вот голову бы тебе оторвала, если… Ой! — Микаса внезапно сама оказалась прижатой спиной к кровати. Теперь Леви нависал над ней: — Нет, дорогая. Не в этой жизни, Аккерман, — у него вдруг перехватило дыхание, потому что пальцы Микасы почти невесомо прошлись по его рёбрам. Она знала: Леви боится щекотки. Секунда — и они уже лежат рядом. — Да ни в какой бы не убила… — выдохнула Микаса. — Но дать мне всего один день!.. Бесит! И она как-то совсем по-детски отодвинулась к своему краю кровати: — Какое звание у тебя было в армии? — Капитан. Ты же знаешь. — До послезавтра, капитан Леви! — она отвернулась и решительно натянула одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, мрачная девочка, — усмехнулся Аккерман и тоже отвернулся, кутаясь в одеяло. И всё было бы замечательно, но… Успеть за следующие полтора дня действительно нужно было много. Поэтому ожидание встречи с позвонившим утром Фарланом Леви воспринял как приятную передышку. Аккерман предложил парню дочери самому выбрать кафе. Мальчишка справился: здесь было чисто, а, по отзывам в Сети, ещё и съедобно. Воспользовавшись тем, что приехал раньше Фарлана, Леви сидел за столиком у окна, смотрел на улицу и вспоминал. Всю жизнь он учился выживать, принимать судьбу и строить новое с нуля. Вырос беспризорником, потому что мама умерла, а дядя однажды просто пропал. Рано понял и усвоил правила борьбы за место под солнцем. Ни денег, ни образования это ему не прибавило. Единственным выходом, да уж если на чистоту, то и спасением от тюрьмы (да, репутацию Леви в то время трудно было назвать безупречной), оказалась армия. И он принял этот поворот своей судьбы. И начал строить свою новую жизнь, получив, пусть и заочно, образование, найдя верного друга и источник первого в жизни честного заработка. Он даже прославился — его называли прирождённым воином, «сильнейшим». Но чем громче кричали журналисты, чем ярче ярлыки к его имени приклеивали, тем труднее было самому Аккерману. Ведь никто из этих крикунов и писак даже представить не мог, каково ему принимать на себя ответственность за жизнь каждого своего бойца, за смерть каждого своего солдата. Леви уже начал подумывать об отставке, когда в одном из чудовищных по потерям сражений они с Эрвином были тяжело ранены. У Смита — рука, у Аккермана — колено. Их списали вчистую: бойцы из них были теперь никакие. На гражданке Эрвин устроился работать в администрацию Стохеса. Конечно, планы, замыслы, ресурсы и стратегии всегда были его сильной сторон. А Леви, вспоминая, как подчинённые поддразнивали его за любовь к чаю и прочили ему стать хозяином чайной лавки после войны, просыпался от кошмаров посреди ночи, желая только одного — отмыться от окопной глины, ружейной смазки и крови товарищей. Так и появилась мысль о том, чтобы просто делать мир вокруг чище. И Леви в очередной раз начал строить свою жизнь заново вместе со своим небольшим бизнесом, совершенно, кстати, не тяготясь при этом личным одиночеством. И всё было бы замечательно, но… Внезапная попутчица, плачущая девчонка в купе поезда на Стохес, заставила его броню треснуть. Он даже брошенное ему в спину имя запомнил: «Микаса». Зачем? Да, наверное, затем, чтобы её звонок с просьбой о помощи окончательно снёс его прежние стены. Почему-то хотелось эту самую Микасу отогреть или просто вытащить из её жуткой каморки с тараканами. Девчонка оказалась толковой, молчаливой и аккуратной, а соседство с ней — каким-то правильным и естественным. А уж как так вышло, что они фильмы воскресными вечерами начали вместе смотреть, по парку гулять и под деревьями целоваться, он и сам не понял, но принял. Как и то, что, кажется, влюбился… Не кажется — влюбился: Аккерман терпеть не мог неопределённости! Только однажды он растерялся. После их первой ночи… Как он мог не спросить, не уточнить? Тц! Придурок! Солдафон несчастный! Замужем она! Нет, штамп в её паспорте Леви не волновал абсолютно. А вот то, что он сделал Микасе больно, обидел её… Аккерман, пока его «мрачная девочка» спала, мерил шагами кухню, не выпуская кружки из рук. Он просто не знал, что нужно делать дальше и как рассказать Микасе о том, что внутри у него, где-то под рёбрами, рождалась и билась тёплая, тихая и такая раньше не знакомая нежность. К вечеру он сделал самое банальное, что можно было придумать, — притащил домой розу и… маленькую коробочку с тонкой золотой цепочкой и ажурной подвеской, внутрь которой был впаян крошечный кленовый листочек из белого золота. Он нашёл украшение в небольшой ювелирной лавке недалеко от своего офиса и перед сном вручил Микасе: — Тц! Смотри: лист — это дерево, а дерево — это жизнь… Я хотел, чтобы… Микаса накрыла его кисть своей: — Просто помоги мне застегнуть цепочку. Ладно? А после погладила подвеску на груди пальцем: — Она очень красивая. Спасибо, Леви. А он, как мальчишка, поцеловал её куда-то рядом с застёжкой. То ли в плечо, то ли в спину, ощущая при этом какую-то новую лёгкость… Время шло. Собираясь в очередную командировку, Леви подумал, что никогда не носил украшений, но от одного он теперь точно бы не отказался. И всё было бы замечательно, но… В том столкновении на дороге Аккерман точно виноват не был. Почему же всё поплыло перед глазами, когда он постарался их открыть, и тело отзывалось жуткой болью? Он дёрнулся в попытке выбраться из машины, но в когда-то покалеченном колене мерзко хрустнуло. И мир погас. Надолго… Свет резанул по глазам внезапно, когда Леви очнулся в больничной палате. Микаса сидела рядом и, кажется, дремала, держа его за руку. Пошевелиться не получалось, дышать удавалось с трудом. Тц! Какого чёрта! Рвануть бы все эти трубки, иголки, приборы со всей дури, чтобы просто и быстро сдохнуть и не мучить её, не мешать ей жить! Только этого ему тогда и хотелось. Но Микаса прикрикнула на него, улыбнулась, заплакала. А он, наконец, услышал главное: «Ребёнок»… Вот теперь надо было выжить! Скрипеть зубами, орать благим матом, рыдать от боли, но выжить! Их ребёнок не будет расти без отца! Когда Микаса впервые дала Леви подержать их дочь, он даже забыл, как нормальные люди дышат. Он просто не мог понять, как вышло, что вот был он, была Микаса, а теперь его лицо внимательно изучают два крошечных глаза, морщится такой маленький, но всё же совершенно аккермановский, носик, а из-под пелёнки рвутся на свободу крепко сжатые кулачки. Нет, техническую сторону этого процесса он прекрасно представлял. Но вот человеческую… отцовскую… Для Леви рождение Изабель стало чудом, о котором безумно хотелось заботиться. Только сначала пришлось научиться принимать заботу самому. Оказалось, что это сложно. Очень сложно! Восстанавливаясь, делая шаги к обычной жизни, Аккерман каждое утро начинал с энтузиазмом, днём тонул в боли и беспомощности, а вечером не находил себе места от вины и отчаяния, видя вымотанную за день Микасу. Ему казалось, что она его просто жалеет, что жертвует ради него силами и здоровьем. Однажды он даже ляпнул ей это. Конченый идиот! Тогда Микаса единственный раз поднялась и ушла из спальни, а он — тоже единственный раз — уткнулся лицом в подушку и… Когда понял, что наволочка намокла, плечи трясутся, а дышать почти невозможно, почувствовал на шее тёплую ладонь Микасы. Она вернулась, сменила наволочку, легла рядом, осторожно прижала его к себе: — Леви, пожалуйста, помоги мне. Никогда больше не говори так. Слышишь? В тот вечер Аккерман засыпал, уткнувшись носом в плечо любимой и любящей женщины, чтобы, проснувшись, принять: его травмы — не приговор, а забота — не унижение. И всё было бы замечательно, но… Леви так глубоко нырнул в воспоминания, что совершенно не заметил, как рядом с ним оказался высокий светловолосый парень с мотоциклетным шлемом в руках. — Господин Аккерман, здравствуйте! Я — Фарлан. Не опоздал? Леви быстро тряхнул головой, прогоняя остатки прошлого, и подбородком указал на стул напротив себя: — Здравствуй. Не опоздал. Присядь. Только сейчас Аккерман заметил, что парень вцепился в свой шлем так, что костяшки пальцев побелели. — Так о чём, Фарлан, ты поговорить хотел? И выдохни …уже. — Ага, — парень, наконец, разжал пальцы и положил шлем на соседний стул. — Господин Аккерман, я… Ну, повёл себя… Короче, я люблю вашу дочь и… — Тц! Знакомиться пришёл только сейчас. — Я, честно, давно собирался, но… — Фарлан нервно облизал губы и посмотрел в пол. — Я не знал, как это правильно… ну, сделать, что ли… — А спросить? Посоветоваться? — Мне… не с кем. — Тц! Отец? Дед? Старший брат? Фарлан отрицательно качал головой: — Я детдомовский. Повисло молчание. «Да что же это за вселенная сирот?!» — как-то растерянно-зло подумал Леви, но вслух сказал лишь: — Рассказывай, жених. И Фарлан рассказал, что скоро окончит университет, что уже знает, куда пойдёт работать, что подрабатывает в автосервисе, что у него есть небольшая, но своя квартира, что любит гонки, скорость, но больше всего, конечно же, Изабель. — Я предложение ей сделать собрался. Если вы с госпожой Аккерман не против, конечно. Леви помолчал. Он оценил деловитость и смелость Фарлана. И даже позавидовал ему слегка. — Тц! А Изабель об этом знает? — Нет ещё. Я хотел сначала… В общем, я и так… Так что хотел с вами… посоветоваться, что ли. Чтобы не как в прошлый раз… Фарлан уже и покраснеть успел, и губы искусать, пока говорил. Леви мягко усмехнулся: — Тц! Ясно, боец! Предлагаю план действий, — у самого Аккермана в этот момент было ощущение, что он от Эрвина заразился: надо же — «план действий»! — У нас с мамой твоей невесты завтра праздник. Ты приглашён. Там и предложение сделать сможешь, если не передумаешь. — То есть, вы не возражаете? — А почему я должен возражать? У вас же с Изабель всё серьёзно, как я понимаю. С полгода уже, наверное? Да? Фарлан кивнул и тут же спохватился: — А откуда вы?.. — Вырастишь дочь — узнаешь. Парнишка улыбнулся. У Леви зазвонил телефон. Звонила Микаса. Коротко ответив ей на рабочие вопросы, Аккерман предложил Фарлану всё-таки пообедать. И всё было бы замечательно, но… Стоило Леви вечером перешагнуть порог квартиры и увидеть в прихожей наспех — как обычно! — сброшенные кроссовки Изабель, ему стало не по себе. Внутри как будто поселился маленький колючий зверёк, который вцепился остренькими коготками в сердце, собираясь влезть в его мысли и покусать его чувства. -Тц! Так не пойдёт, — сказал самому себе и этому противному «питомцу» Леви. — Не хватало ещё молодняку мешать! Смирись. Тебе самому ещё обещание выполнять, — он понял, что прислонился к стене в тёмном коридоре, прикрыл глаза и почти мечтательно улыбнулся. Леви не помнил, когда стал настолько эмоциональным. Хотя не исключено, что он был таким всегда. Просто рядом с Микасой сумел принять это. Как бы там ни было, сквозь его прикрытые ресницы пробивался мягкий свет с кухни. Оттуда же слышались два голоса. Два женских голоса. Два родных голоса. Микаса и Изабель говорили о чём-то так спокойно и мягко, как могут говорить только очень близкие люди. Или женщины, которые завтра просто станут ещё немного счастливее. Леви открыл глаза, дёрнул подбородком, привычно потёр ладонью колено и, не желая мешать своим девочкам, растворился в темноте гостиной. Прихватив с полки фотоальбом, он отправился в кабинет, прикрыв за собой дверь. Там он подошёл к столу, зажёг настольную лампу, опустился в кресло и раскрыл альбом. Леви знал, что практически все давно хранят свои фотографии «в цифре», но они с Микасой до сих пор предпочитали бумажные, живые. Они даже шутили, что за это им и досталась дочка-фотограф с приложением из резких запахов и звуков. Леви улыбнулся и погладил случайно открытое фото. На нём Микаса читала дочери большую яркую книжку про динозавров, а Изабель слушала и сосредоточенно стягивала с ноги носок. Тогда ей было около пяти. После этой «Палеонтологии в картинках» она пробралась ночью к родителям в спальню, просочилась между ними и быстро зашептала на ухо отцу: — Папа, давай завтра вечером обязательно посмотрим с балкона в темноту. — Зачем? — Чтобы увидеть, что все динозавры вымерли и никогда-никогда не заглянут к нам в окно. А то в книжке написали, что они такие великаны, что могут. Леви слышал, как Микаса тихо прыснула в подушку. Ему и самому было смешно, но он только поцеловал пыхтевшую дочку в лоб: — Все страшные великаны давным-давно вымерли. Но мы всё равно посмотрим. И прогоним твои страхи. — Динозаврские? — выдала дочь только что придуманное слово. — Нет, динозаврические, — он щёлкнул её по носу, а Микаса залилась уже не скрываемым смехом. Аккерман перевернул страницу в альбоме. Там красовалась Изабель с волосами непередаваемого цвета. Ей было тогда почти пятнадцать. Он вернулся из офиса. Дверь открыла Микаса с абсолютно каменным лицом. — Что такое, мрачная девочка? — Смотри, — просто ответила она, выпуская из-за своей спины дочь с цветным хаосом на голове: грязно серый фон разбавляли розоватые и синеватые пряди. — Пап, ругаться уже поздно, — решительно заявила Изабель. — Мама не ругалась. Почти. Ну, не очень громко. И не долго. Леви присел тогда на тумбочку для обуви и закрыл лицо руками: это надо было пережить. А ещё найти какие-то слова сразу для обеих. Через несколько минут он понял, что снова готов увидеть креативное шоу под названием «Иззи, ты рехнулась?!» и выдал: — Тц! Ясно… Изабель, а можно с волосами сделать то же самое, но не так… пёстро?.. Микаса, будь добра, запиши дочь к своему мастеру на завтра. Обе его девочки согласно кивнули. И уже следующим вечером дочь встретила его дома, гордо тряхнув ярко-рыжими хвостиками. С тех пор цвет её волос не менялся и напоминал Леви солнце. Ещё одна страница альбома. И очень редкий снимок отца с дочерью. Леви не любил фотографироваться, но в свой собственный день рождения согласился. Он сидел в кресле, а Изабель подошла сзади и положила ему подбородок на голову. А ещё за шею обняла и пальцами своей левой руки обхватила запястье правой. Аккерман даже опомниться не успел, как почувствовал то же самое. Только теперь это была Микаса. Она всегда умела ходить беззвучно. — Ты чего тут? Ревнуешь втихаря? — прошептала она. Леви согласно кивнул и понял, что мерзенький зверёк, поселившийся было у него внутри, испарился. Как его мрачная девочка это делала? Каким образом умудрялась чувствовать так же, как он? Где она слова находила? Точно же: он ревновал. Ревновал Изабель к высокому светловолосому парню. К Фарлану. К тому, кто стал для неё любимым мужчиной. И скоро станет мужем… — Микаса, он завтра сделает ей предложение. — Ииии? — Я знал Изабель ещё до рождения… А он… Понимаешь? — Представь себе, понимаю. А ещё понимаю, что ты — отец. Тебя она никогда не разлюбит, — Микаса оставила поцелуй на его щеке, расцепила руки и пошла к выходу из кабинета. — Я тоже очень люблю нашу Иззи, — продолжила она уже на ходу, — и ревную. И её. И тебя… — Леви удивлённо обернулся. — Пойдём лучше ужинать. И всё было бы замечательно, но… Леви, конечно, мог на следующий день совсем не показываться в офисе, но он не хотел мешать Микасе. Поэтому, отправив всё необходимое на работу с водителем, решил пройтись пешком. Неподалёку от хорошо знакомой ювелирной лавки ему вдруг пришла в голову мысль: «Фарлан, бестолочь, наверняка не подумал об этом. Да и откуда ему?.. Придётся помочь парню. Хотя кого я обманываю? Просто хочу, чтобы у Изабель всё было правильно и… честно». И он вошёл в магазинчик. — Приветствую, господин Аккерман! — сегодня Пиксис, старичок-ювелир, сам сидел за прилавком. — Зачастили вы к нам. Леви приветственно кивнул и окинул прилавок взглядом. — Надеюсь, не передумали со вчерашнего дня? — подмигнул ему хозяин. — Тц! Нет, конечно… Хочу дочери колечко выбрать, — Леви помолчал и всё-таки вздохнул. — Она замуж собралась. -Дааа, растут детишки, — протянул старик в ответ, пока ловко выкладывал на прилавок товар. Он избегал массивных и чересчур дорогих моделей: они бы не украсили руку двадцатилетней девушки. На минуту пальцы ювелира замерли, и перед глазами Аккермана появилось довольно широкое, по почти невесомое, по ощущению, золотое колечко, которое было украшено маленькой летящей птичкой из белого золота. Леви замер — хозяин лавки улыбнулся. Молчание затянулась на несколько секунд. Потом Леви полез во внутренний карман за картой: — Я возьму это. — А я и не сомневался, — выдохнул старик-ювелир. — Лист дерева — жизнь, птичка — мечта и движение. Не иначе, как в прошлой жизни у вас, господин Аккерман, крылья имелись. — Не знаю, — улыбнулся Леви в ответ, рассчитываясь и подхватывая трёхпалой рукой бархатистую голубую коробочку с прилавка. — Не думал об этом. Поблагодарив хозяина и попрощавшись, он вышел на улицу, обвёл взглядом ярко-синее небо, деревья, только что промытый поливальными машинами асфальт и неожиданно поймал себя на мысли о том, что в этой самой «прошлой жизни», о которой стало так модно теперь говорить, было ему, видимо, абсолютно хреново, если в этой всё так удачно сложилось. — Вот это и примем как данность. Тц! Канон, как говорит Изабель, — кивнул он сам себе и отправился за заказанным ещё вчера букетом. Переодевшись в новый серый костюм, Аккерман приехал к ЗАГСу раньше Микасы и даже не очень удивился, что ей помог выйти из машины Эрвин: ведь он добровольно вызвался быть шофёром у друзей в такой важный для них день. Удивился Леви другому: его невеста была невероятно красива в лавандовом брючном костюме и с живыми цветами в уложенных волосах. Нет, он помнил, что она была красива, даже той «мрачной девочкой» с опухшим от слёз лицом в купе поезда на Стохес. Но теперь к этому прибавилась женственность, почти изысканность. И Леви понял, что если бы встретил Микасу сейчас, то снова бы влюбился. Протянув букет, он взял за руку ту, которая больше двадцати лет делила с ним кочки и ухабы судьбы, и просто позвал: — Пойдём? Она согласно кивнула, и на шее у неё блеснула та самая подвеска: «лист дерева — это жизнь». Теперь Леви больше, чем когда-либо хотел, чтобы эта жизнь была долгой и счастливой. Пусть даже такая мысль и могла показаться ему самому когда-то киношно-романтичной и сопливой. Работница ЗАГСа удивлённо косилась на их паспорта, в которых читалась (и без регистрации) одинаковая фамилия. Эрвин довёз их до ресторана, вручил подарок и, оправдываясь срочными делами, уехал, не мешая праздничному вечеру оставаться исключительно семейным. Менеджер проводила Аккерманов к заказанному столику и долго ещё смотрела в сторону счастливой пары, о чём-то то ли сожалея, то ли раздумывая. Микаса улыбалась. Леви отвечал тем же. Потом появились Фарлан с букетом и Изабель в состоянии полной заинтригованности. — Папа? Мама? Так что у вас за…- Изабель обвела глазами стол, на котором в вазе стоял букет невесты, — праздник? Фарлан оказался догадливее и уже отодвинул для подруги стул, но она всё ещё стояла в нерешительности: — У вас что, юбилей свадьбы? Или просто годовщина? — Ну, годовщиной это станет только через год, — ответил ей отец. — Что?! — Изабель непроизвольно отступила от стола на шаг назад. — Твои родители поженились — радоваться надо, а не шарахаться, — Фарлан обнял её за талию и снова попробовал усадить за праздничный стол. — Нет! Постой! — девушка отодвинула его руку. — Поженились? Только сегодня? Леви и Микаса почти синхронно подняли руки с кольцами над столом, смеясь недоумению дочери. — Блииин! Точно! Вы же колец не носили! — Наряд на кухню, Изабель Аккерман, за отсутствие наблюдательности, — пошутил отец. — Ты же фотожурналист. — Да я никогда не думала… Стойте, но я же видела в паспорте у мамы фамилию — «Аккерман»… — Мы просто однофамильцы, — улыбнулась Микаса. Изабель, присев, наконец, на краешек стула, закрыла лицо ладонями совсем, как её отец в тот день, когда она впервые покрасила волосы, — ей тоже нужно было это пережить. Потом она снова поглядела на маму: — А я ведь спрашивала тебя про то, какой ты была невестой… А ты ей, значит, просто не была? Да, мам? — Да, — Микаса поймала настороженный взгляд Леви. — По-настоящему никогда не была. Леви выдохнул. А Изабель продолжала делать открытия: — Поэтому и фоток свадебных я никогда не видела?.. Тогда… Сейчас! — она внезапно сорвалась со стула и убежала в фойе ресторана, оставив родителей и Фарлана в полном недоумении. Через несколько минут также стремительно вернулась и, рухнув на стул, выдала. — Ждать да годовщины не надо. Я подарю вам фотосессию завтра. Со студией уже договорилась, пока вы тут меня дожидались. Микаса, смеясь, откинулась на спинку стула: — Леви, это точно твоя дочь! «С Эрвином я списался, пока ты тут улыбалась и вздыхала», — передразнила она мужа. А после поздравлений и нескольких глотков шампанского Изабель снова задумалась и помрачнела. — Эй, ты чего? — удивился Фарлан. — Знаешь, я сейчас заплачу. — Почему? — Пап, мам! Как же так? Вы, значит, двадцать лет жили просто так, а меня к Фарлану жить не отпустили. Это же реально нечестно. — Тц! Во-первых, мы с мамой исправились. Во-вторых, для тебя сюрпризы ещё не закончились. Так что не дуйся и… — Учись прощать, Иззи, — Микаса взяла дочь за руку. Та легко пожала почему-то похолодевшие мамины пальцы. — А что за сюрприз? Вот тут, переглянувшись с Леви, из-за стола поднялся Фарлан: — Изабель, я очень рад, что встретил твою семью. И я хочу, чтобы у нас, — парень сбился, замолчал, покраснел и быстро облизнул губы. Леви усмехнулся, потому что уже видел всё это. — Я хочу, чтобы мы с тобой были вместе… ну, то есть, поженились. Согласна? — Мам, пап, вы же не против? Правда? Микаса посмотрела на Леви. Он, казалось, сейчас был готов краснеть и облизывать губы, как Фарлан несколькими минутами раньше, но взял себя в руки и кивнул: — Конечно, не против. Изабель буквально взлетела со стула, обежала вокруг стола и обняла отца со спины: — Спасибо, пап! — и быстро шепнула ему в ухо. — Ты всё равно самый-самый красивый и…любимый. Вот. Леви, повернувшись, поцеловал дочь в щёку и расцепил её руки, освобождаясь от объятий и подталкивая Изабель в сторону жениха: — Лети. Фарлан ждёт. После этого разрешения она буквально повисла у парня на шее, обнимая его. И всё было бы замечательно, но… Фарлан вдруг бережно и как-то виновато отодвинул Изабель от себя: — Я знаю, что вот сейчас должен подарить тебе кольцо, но… — Но ты, — неожиданно перебил его Леви, доставая из кармана бархатистую голубую коробочку, — забыл его в кафе, когда мы обедали. Фарлан застыл, в недоумении глядя на Аккермана. -Тц! Забирай скорее — не растягивай момент. А то мы с женой передумаем, — усмехнулся тот. Почти не дыша, Фарлан открыл коробочку и надел на палец невесте колечко с летящей птичкой из белого золота. Изабель готова была то ли заплакать, то ли взвизгнуть от счастья: — Спасибо, Фарлан! Оно такое красивое! — Папе твоему спасибо, что… — Захватил его тогда со стола. Тц! Я бы и тебе впаял наряд за забывчивость, — усмехнулся Леви, поднимаясь из-за стола и подавая руку Микасе, — только уж, прости, не на кухню. Аккерманы оставили молодёжь за столом, а сами вышли на балкон. — Знаешь, только ты мог такое предусмотреть, — произнесла Микаса, беря мужа за руку и переплетая его пальцы со своими. — Ты просто не можешь не делать всё для тех, кто тебе дорог. Наверное, поэтому я и была с тобой все эти годы. — А теперь? — Что, теперь? — Ты останешься со мной, Микаса? — Да… И знаешь, чего я сейчас хочу? — Поехать домой? Микаса кивнула и улыбнулась. И всё было бы замечательно, но… Дожидаясь такси на крыльце ресторана, Леви обратил внимание на большую спортивную сумку в руке Фарлана: — Куда-то собрался? — тихо спросил он, за локоть отводя будущего зятя в сторону. — Я решил, раз уж Изабель до свадьбы с вами живёт, немного квартиру подремонтировать. А сам к ребятам в общагу переберусь. Поживу там. Хоть и нелегально. Леви закатил глаза: — Тц! Сообразительный у меня будет зятёк! — в это время подъехала машина. — Бросай сумку в багажник и садись с девочками. К нам поедешь, нелегальщик! Леви ехал на переднем сиденье, за ним устроилась Микаса с двумя букетами, а рядом с ней Изабель подрёмывала, положив голову Фарлану на плечо. Все просто и комфортно молчали. И всё было бы замечательно, но… Открыв дверь в квартиру, Леви вздохнул, взглянув на Микасу: — Кажется, только через порог я тебя не перенесу. — Колено? Леви кивнул. — Это глупости! Давай просто перешагнём через него вместе, — нашлась Микаса. А уже в прихожей повернулась к дочери: — Я же букет бросить забыла. — Да ладно, мам! Предрассудки какое-то. Просто отдай его мне. На счастье. Букет невесты, заказанный Аккерманом для жены, оказался в руке его дочери. Он усмехнулся этой перемене и шагнул по коридору в сторону спальни, говоря на ходу: — Изабель, постелешь Фарлану в кабинете, — и вдруг замер, чувствуя, как его спину буквально сверлят два женских взгляда. Леви обернулся: — Тц! Отлично!.. Фарлан, комната Изабель наверху, в мансарде, ванная — рядом с кухней. И не топайте всю ночь в коридоре, как динозавры! Молодожёны сегодня в этой квартире — мы! В ответ на эту его речь все прыснули. — Пап, я люблю тебя! — Изабель потянула Фарлана за руку по лесенке к себе. — Спокойной ночи вам с мамой, кстати, желать не буду. Теперь пришла очередь Леви прыснуть в кулак. Когда он вернулся в спальню из ванной, Микаса лежала в постели, по-детски раскинувшись «звёздочкой», и рассматривала обручальное кольцо на своём пальце, как будто проверяя его на реальность. — Ты как, жёнушка? — Леви присел на край кровати. — Знаешь, как я себя чувствую? — Как? — пальцы Леви пробежали по её обнажённому плечу. — Свободно! — Это потому, что всё, наконец, стало честно? — Да, — Микаса кивнула, улыбнулась и, приподнявшись, потянулась к мужу за поцелуем, в котором он ей, конечно же, не отказал. И всё было замечательно… Теперь уже без «бы». И без «но».