Уступки

      Вашингтон не желает президентства и отступает. Excusez moi?? В момент такой накалённой ситуации с Францией и Англией он думает, как глава государства, как Первый Президент молодой независимой Америки, только о том, как уехать на свою дачу в Маунт-Верноне? Абсурдно, ещё более абсурдно, что он для освещения своего решения вызвал Александра Гамильтона. Выпить и оправдываться весь вечер – да это настоящее свидание!       Он ещё и умудрялся на полном серьёзе говорить что-то вроде “Я никогда не позволял им предвидеть следующий ход”. В маразм вошёл?

George Washington's going home

We're gonna teach 'em how to

Say goodbye!

      И оправдания вперемешку с шотами благотворно подействовали на принятие обстановки Александром. За разговор в кабинете у Джорджа Вашингтона молодой человек и вправду задумался о том, что поступок Первого Президента – не бегство, вовсе нет! 45 лет упорного труда на благо независимости Родины, сотни и тысячи трупов людей, которые умирали в том числе и по его вине и о которых Генерал будет жалеть и молиться до конца дней своих. Да, да, так точно, сэр! Но уж точно не будет жалеть больше, чем самого себя, сидя на заднем дворе в окружении природы и рассматривая листья на ясене. И уже неважно, насколько он жалок своим прощанием. Никто не прав, и все попытки, если честно, бесполезны.       Несмотря на довольно гнетущий чувство в районе макушки после его речи, у Вашингтона в кабинете стоял запах крепкого алкоголя и вздора, а за столом сидел Александр. И чем больше они выпивали, тем глубже понимали один одного – Гамильтон и не подумал бы в начале разговора с Генералом, что к середине встречи все его вопросы касательно того, что вообще себе позволяет Вашингтон, исчезнут. Как и какие-либо вопросы.       Вот чёрт, кажется, они пересекли ту грань, когда стакан может разрядить обстановку и сгладить острые углы беседы. Наверное, жалость Вашингтона самого к себе не достигла того уровня, при котором он бы перестал вовсе испытывать переживания перед такими речами, и он немного перебрал. По крайней мере, дышал он намного тяжелее Александра, скромно смотревшего на Джорджа не такими пустыми глазами, как он на него. Гамильтон был ещё в чувстве быть более рассудительным и остановил себя от следующего стакана виски с кубиками льда, маняще стучащими по стеклу.       И у него отлично получалось делать вид, будто бы он пьёт шот вместе с Вашингтоном, не проглатывая не капли. Александр слушал его истории одну за одной, не особо понимая, о чём именно он говорит.       А не понимал Гамильтон не столько потому, что был под шафе, а потому что Вашингтон жевал слова и сам не понимал, о чём именно он говорит, соскакивая с темы на тему. Но если Вашингтон выпьет шот, на некоторое время он его бодрил, и речь становилась чётче. И Гамильтон активно его спаивал; а мо военный Генерал и Ветеран стольких сражений что интересное расскажет, вдруг взболтнёт того, чего не рассказал бы трезвым! Вашингтон же тоже когда-то был молодой и с более горячей кровью. Сам же Александр мало помалу трезвел.       И пришла в светлую голову Вашингтона мысль рассказать молодому человеку такое, что после очередного шота он раззадорился и начал заливать:        – Милый мой! (вместе с алкоголем он становился очень нежным и мог называть собеседника как угодно, но не по имени, и зачастую это выглядело очень неловко) Вот знаешь, несмотря на то, что Георг в Америке, от него давно нет вестей. Что странно! Но вот я всё знаю… Знаю, чего он притаился, щенок…       Гамильтон насупился. Какой Георг, что он несёт? Его нога не была здесь минимум с конца сражений, и то на фронте Король Англии появлялся не так часто. В историях, которые Генерал рассказывал, местами проскальзывали несостыковки, но Александр не обращал на них так много внимания. А тут Вашингтон, на ночь глядя, решил Георга вспомнить. О как. Гамильтон скривился, подумав, что Генерал забылся, что война уже закончилась, но Вашингтона не перебил.       А Генерал продолжил:        – Да, всё знаю, – он определённо ждал то ли одобрительного кивка, то ли слова от Александра, от чего стало немного напряжённо.         – И что же с ним? – Гамильтон нагнулся немного ближе к Вашингтону, сделал вид, будто он прям весь во внимании.       А Генерал поднял голову и посмотрел на стену напротив и сказал без гордости в голосе, но с гордостью в позе:        – Я ему спинку тёр и в рот ебал, дорогой, – Вашингтон опустил взгляд вниз на стол. Он замолк, на мгновение оставляя бедняжку Александра наедине со сказанным, а потом дальше песню свою заладил. – И я его страшно избил. Вот ударило же мне в голову, а! – Генерал всхихикнул от ненамеренного глупого каламбура. –  Он прибыл на фронт в свою куцую палаточку пару дней назад, и мне стало любопытно насколько тщательно поддаётся охране этот придурок. И… И эти англосаксонские задницы абсолютно не смыслят в военном деле, вот что можно утверждать точно! Никакой подготовки, – его речь как-то замедлилась. – Давай для разгона… Сейчас, – Генерал потянулся руками за бутылкой около Александра.        – Давайте я налью, – он второпях схватил бутылку, пока Вашингтон не успел развернуть всё, что стояло на столе.        И тот замурлыкал, опустошив ещё один шот. А история вот какая была.

***

      Судить можно долго, что в голове у этого старого и искалеченного битвами Генерала. Он как будто и не думал с какой именно целью он идёт с биноклем на шее и дубинкой на поясе. Невинная прогулка до британского лагеря около пристани. Вашингтон хорошо знал, где он – всё-таки они воюют на его земле, не самая лучшая позиция для противников. И наш дорогой Джордж притаился в кустах на небольшом холме. Идеальная позиция для наблюдения с биноклем!       Он рассматривал палатки в этом лагере достаточно долго, пока не решил, что, наверное, в самой крупной спальной из них будет лежать сокровище – Король Великобритании. Стояло несколько дежурных рядовых солдат около неё, сама палатка была приоткрыта. И, вот досада, несмотря на тусклый свет свечки оттуда, он не смог разглядеть, что внутри! А может, это всё-таки не та палатка? Но двигаться в его позиции было уже достаточно опасно, и Вашингтон продолжил ждать и наблюдать.        Лучше поосторожничать.       Может, Генерал прождал ещё минут с 15, когда из палатки всё-таки показалась его лебёдка! Георг словно выпархнул оттуда с небольшой сумкой и полотенцем на плече. Вашингтон вглядывался, куда его птичка летит: “Видимо, купаться,” – промелькнуло в его голове. Он отполз назад и перебежал в другой куст, чтобы было виднее Георга, скрывающемся ближе к берегу. И вот Король уже совсем близко к воде; Вашингтон смотрит в дорогу, по которой шёл Георг – а там никого нету. Никто не будет охранять Его Величество в таком уязвимом положении? “Они там чё, совсем поахуевали по ту сторону океана?”       Господь Милостивый, оставлять на вражеской земле лицо своего королевства без надзора? Вашингтон сразу в это верить не хотел, видимо, оставаясь слишком высокого мнения про Британскую армию. Он рассматривал все ближайшие кусты и деревья, пересчитывал дежурных солдат в лагере – всё указывало на то, что Георг пошёл один. Будь Вашингтон на месте Короля, он бы им головы пооткручивал! Он опять уткнулся в бинокль и задумался о том, что, наверное, такого просто так не может быть, и Король сам попросил, чтобы его не преследовали. Хотя, кто этих придурков знает, факт таков: Георг вышел к реке помыться и он абсолютно один. А пока Вашингтон не мог в это поверить, он уже успел снять одежду, разуться и сложить всё аккуратной стопочкой около полотенца и подходит ближе к воде.       И тут Генерал совершенно потерял субординацию. Он встал и пошёл неспешным, прогулочным шагом к берегу ровно по той же тропе, по которой буквально только что прошёл Георг. Сам же Король уже зашёл в воду выше колена и опустился вниз по грудь.       Человек желает просто помыться!       А Вашингтон желает просто устроить шалость.       Кто-то из них много хочет и мало получит.       Ну и Генерал подошёл ближе. Справедливости ради, расхаживал он хоть и на вид очень беззаботно, но следил за своим шагом и шёл настолько бесшумно, насколько это возможно. И, судя по всему, остался незамеченным. Король сидел в воде и смотрел на воду, в которой очень ясно отражался лунный свет, а когда он создавал волны, этот свет красиво отражался и переливался. Как мило!       Вашингтон заметил, что Король совсем забыл, с какой целью он сюда пришёл – помыться! Совсем забылся, пока плескался в воде, глупый старикан. Ну и Генерал, недолго покопавшись в банной сумке Георга, нашёл там мочалку и кусок испанского кастильского мыла. Оно так пахло, что Вашингтон чуть не закашлялся, но себя не выдал – Георг всё ещё рассматривал свет на волнах.       Вашингтон огрел со спины своей поясной дубинкой Георга по виску и схватил за волосы, чтобы он не упал, – это произошло в считанные секунды с лёгкой руки Генерала. Король только успел промычать от того, что мужчина, стоящий за его спиной, тягает его за волосы и натирает ему спинку мочалкой. Потом, когда Георг начал барахтаться, Вашингтон опустился до уровня его ушей и вполголоса говорил: ‘Если я тебя ударю по голове ещё раз, ты можешь больше не встать. В твои года нужно бережнее относиться к организму; не дёргайся’. Слова дошли до Короля только тогда, когда Вашингтон впился своей гигантской ладонью тому в плечо, но мычать и всхлипывать он не переставал. Впрочем, Вашингтона не напрягало, что Король издаёт звуки, пока он не кричит достаточно громко, чтобы их смогли найти.       И он реально натирал Королю спинку, выпустив через некоторое время волосы Короля из рук. Вашингтон брал его за кисть, чтобы поднять всю руку, и её тоже намыливал, а Георг и пошевелиться боялся. Потом тёр мочалкой его плечи и грудь, но, согласитесь, со спины это делать неудобно – он ему покрутил пальцем, чтобы он развернулся. Король не заметил, его взгляд метался из стороны в сторону, но головы на Вашингтона он не поднимал. Генерал вздохнул и подумал про себя, что, видимо, в делах с Королём без кнута никак, и снова схватил его за волосы, приподнял и перекрутил его дрожащие тело лицом к себе.        Король позволили себе писк и тут же был огрет, но на этот раз не дубиной, а пощёчиной.       Только сейчас он, собственно, и увидел, кем являлся тот злодей, который среди ночи решил поиздеваться над Его Величеством, и увидев форму революционера оскорбился ещё сильнее.       Вашингтон заметил, как скривилось его лицо, и откинул мочалку в сторону; рука Генерала пробежалась гладящим движением с головы Короля по его щеке, где проявлялся красный отпечаток руки, и по подбородку. Он остановил на нём кончики пальцев, а потом опустил ладонь на плечо, второй рукой расстёгивая ширинку. Вашингтон нашёл способ заткнуть ему рот.       Понимая, к чему всё идёт, Король смолк. Он сжимал руками колени, прижимая их к груди. Перед лицом Георга был Генерал в грязных сапогах, отвратительно пахнущих кровью штанах и член, скользящий по его собственному носу. Вот кто бы мог подумать, что именно этим всё здесь кончится!       А Вашингтон только начал. Теперь он держал обеими руками голову Георга и мотал её вперёд-назад, убеждаясь по кашлю Короля, что его движения достаточно резкие. А бедняжка кряхтел и брыкался, сопротивляясь движениям Вашингтона, за что тот его снова тягал за волосы. Георг решил начать кричать слишком поздно, и воплей не было слышно из-за того, что его рот был занят. Так что он выбрал другую тактику: Король таскал Вашингтона за штанины и пытался повалить Генерала в воду. Да уж, Георг, повалить здоровенного военного в воду – это именно то, что получится у тебя сделать в твоём положении!       Вашингтона же бессилие Короля смешило и он не пытался скрыть своего хихиканья. У Короля отнимались руки и хватка была совсем не крепкая, и выходило так, что Генерал только чувствовал, буду он его щекотит.       Дело было закончено глубоким входом в глотку Короля, пока вся сперма не заполнит его рот, будто член Вашингтона – кондитерский мешок с кремом. Как только тот вышел, Король начал кашлять и выплёвывать жидкость изо рта. Его так мутило, что, казалось, он сейчас блеванёт. Вашингтон не убирал рук с головы Георга и сдавил ему рукой челюсть, чтобы он не смог открыть рот, на что Король мычал и скулил. Пальцами второй руки он гладил шею Королю по кадыку, как её гладят кошкам ветеринары, чтобы проверить, проглотили ли они лекарство.       Георг еле держался, ему было очень противно от того, что он делает. Как бы он не брыкался и не плевался, за избеганием худшего исхода ему всё равно пришлось отвечать на то, что с ним делал Генерал.       Когда Король с горем пополам проглотил всё, что было в его рту, и Вашингтон убедился в этом, открыв Георгу рот нараспашку двумя руками как сумку-саквояж, Генерал не оставил себя в удовольствии огреть его ещё раз дубинкой по голове. Удар по виску был не таким сильным, как в первый раз, но за ним последовало несколько ударов по спине. Король истошно всхлипывал и стонал.       ‘Сядь так же, как сидел до того, как я пришёл, и вслух считай до 15. После этого можешь повернуться,’ – сказал Генерал над самым ухом Георга, обхватив его шею руками. Он хотел уйти так, чтобы Георг не знал, куда именно он ушёл, и, наверное, думал, что это сработает.       Король был не в том состоянии, чтобы сразу понять, что ему говорят. Когда он не развернулся, как его вежливо попросил Генерал, Вашингтон пнул его в живот, наблюдая, как он кривится и задыхается. А тот, вот зараза, так и не развернулся, но уже не стонал от боли: Король повалился на спину, провалившись под воду по самую макушку, и не двигался. Вашингтон почти сразу же вытащил его за обе руки из воды и начал протирать лицо утопающего руками.        Вашингтон сел в воду и продолжал держать Георга. Генерал говорил ему дышать и крепко сжимал его под мышками, пытаясь привести его в чувство. И Королю и вправду становилось лучше; он нашёл силы открыть глаза и пытался поднять голову, чтобы посмотреть на этого ублюдка. Генерал подполз ближе, прижимаясь всем телом к Георгу, и, не желая пересекаться глазами с ним, пронзил своим языком его губы.       Это совершенно не чувствовалось, как поцелуй, в этом не было ничего романтического. Практически бездыханное, обессиленное тело Короля никак не сопротивлялось действиям Генерала – то есть не отвечало вообще никак. Ни взаимностью, ни сопротивлением. Единственное, что отличало действия Вашингтона от некрофилии – то, что сердце Георга ещё билось, и то он уже был без сознания. Тем не менее, Генерал продолжал эти сухие лобызания со ртом Короля и прижимал его, еле дышащего, ещё сильнее.       Вашингтон взял на руки Короля даже не заметив того, что Георг находиться в обморочном состоянии. От Короля пахло испанским кастильским мылом и свежими ссадинами. Наверное, самое лучшее, что Вашингтон сделал за этот вечер, это отнёс Георга на берег и положил на разложенное на траве полотенце. Он даже выловил из воды уже далеко отплывшую мочалку и положил её рядом, чтобы она обсохла. Вашингтон собирался уходить и решил напоследок взглянуть на Георга. Он всё ещё лежал так, как он его положил, ничего нового не произошло. Генерал проверил, дышит ли потерпевший, и скрылся оттуда же, откуда и пришёл, обругивая у себя в голове британских солдат.       Вашингтон не успел отойти далеко от берега, когда со всех ног понёсся обратно к Королю. В сознание он так и не пришёл; его тело было холодным, но уже успело обсохнуть. Генерал лёг около него на бок и обхватил его ладонь своими руками. Вашингтон много всматривался в Георга, как будто от его пристальных взглядов тот должен был проснуться. Генерал привстал, выпустив его руку из своих, и начал перебирать вещи в стопке одежды, которую Георг сложил перед купанием. Панталоны, чулки, бриджи, верхняя и нижняя сорочки – Вашингтон одел его, как очень большую фарфоровую куклу, с большим интересом натягивая на него одеяния. Тело Георга успело немного прогреться, пока Генерал его одевал, и его дыхание нормализовалось. На нём даже не было видно следов побоев, как казалось Вашингтону в ночной темени, и чему он был очень рад.       И только после этого он ушёл.

***

      Вашингтон рассказал эту историю Гамильтону очень вольным пересказом. Момент с лобызанием он, небось, точно упустил, а эпизод с задыханием Георга приукрасил, сказав, как он топил его в реке. Как он ушёл от Георга, Вашингтон точно не упоминал. Интересно вот только перед кем он здесь ёрничает – у Александра на протяжении всего рассказа глаза по пять копеек были. Он всё метался от мысли к мысли – если это выдумка, то насколько Вашингтон болен, чтобы такое выдумать и, тем более, не побояться признаться в таких фантазиях, а если это явь, то Генерал ещё более ублюдок, что совершил такое над человеком. И это учитывая то, что Гамильтон и сам прискорбно относился к британцем, но всё равно вспоминал фразу “Враги – это временно, а человек остаётся человеком всегда”.        В Георге, в пропитанном монархе было больше человеческого, чем в старике, который, упитый в слюни, рассказывал такие небылицы Александру. И в момент этого осознания отрезвление дрожью пробежало по нему.       – Сэр? Что случилось? – Гамильтон тряс за плечо Вашингтона. В ответ раздавалось мычание. Генерал уснул, уткнувшись носом на сложенные на столе руки. В тот момент Александр всё ещё переваривал услышенное и ему невольно представилось, что он сейчас, ровно как и Вашингтон тогда, проверяет, дышит ли спящий, и уходит так же, как и пришёл. И от такого сравнения у себя в голове ему стало настолько противно, что он чуть не взвизгнул.        Александр продолжил трясти и штурхать Вашингтона, пока не разбудил его. Когда его глаза пересеклись с глазами Генерала и он услышал его пьяные мычания, он начал говорить:    – Сэр! Я вам очень благодарен за такой тёплый приём, мне пора…       И тут лицо Вашингтона как-то всё затряслось, он поджал губы и начал не то, что плакать – он разрыдался с громкими всхлипами. Генералу перестало хватать кислорода, он как будто, задыхаясь, глотал потоки воздуха и завывал в очень внезапной и страшной истерике. Он весь затрясся – теперь не только его лицо дрожало. Генерал жмурил глаза и выбежал из-за стола цепляясь то за край стула, то путаясь в собственных ногах. Гамильтон впервые видел его в таком состоянии.

***

      Спустя время Вашингтон сидел на том же месте, где он выпивал, и платком вытирал щёки. Гамильтон сидел на другом стуле и смотрел диковатыми глазами на Генерала. А он сделал глоток воды прямо из бутылки и сказал своё первое слово:   – Я не понимаю, что со мной происходит, и почему я делаю то, что делаю, Александр. Я не понимаю, зачем сделал это во время войны, и не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Я перестаю осознавать себя же в пространстве, и тем более не могу управлять в таком состоянии страной. Болен ли я? Я и не знаю, что теперь ты обо мне станешь думать; наверное, уход с президентства – это правда проявление слабости, дорогой. Это страх перед взятием на себя ответственности, но ещё больше я боюсь самого себя.   – Я и не подумал бы, что причины могут быть такими, – отвечал Гамильтон, – и тем более не мог подумать, что…       Он не закончил фразу и встал со стула. Он хотел сказать “что вы настолько жалкий”. Вашингтон посмотрел Гамильтону в глаза, но тот старательно не пересекался с ним взглядом, смотря на него всё такими же диковатыми глазами. Генерал тоже встал со стула и протянул руку для рукопожатия, на что Александр развернулся к двери и ответил:    – Научите их, да и нас всех, впрочем, прощаться, Джордж Вашингтон, – и затем он вышел из кабинета, без намерений в него возвращаться.