Боль и вой

***

      Дрожь и слабое сипение в подушку. Физические и моральные раны не пытаются зарасти, только гноятся и гноятся, ждут подтверждения некогда хвалёной регенерации. Логан способен лишь опровергнуть. Свою силу, удачу, заслуги, веру людей и мутантов в него — всегда обреченную на отчаянье и погибель. Стараться не жалеть себя - это лживая попытка быть лучше, чем его знают. Поэтому Логан не старается. Запивает тупую боль в печени, выкуривает остатки иссохшихся лёгких. Логан стареет, потому что не хочет жить, а не хочет жить, потому что стареет — бессмысленный диссонанс с сомнительными доводами.       Так что Уэйд приходит ровно тогда, когда для него уже слишком поздно. И получать помощь, и как следует отвечать на неё. Уэйд появляется даже не на пороге — перекидывает ногу через подоконник спальни, когда стрелка на часах тормозит в районе четырех. У Логана нет сил злиться, нет сил спорить. Хочется спать — навсегда или ближайшие полтора века.       – Совсем раскис тут без меня, котёночек? Возраст - это всего лишь цифра, а 197 - не приговор. Где Лора? - Игнорируй - и оно само уйдет. Или как там говорили? Логан не помнит. Если честно, помнить у него нет никакого желания. Может, отчасти поэтому Логан не имеет никакого понятия о том, о каком возрасте и о какой Лоре идёт речь — ему давно перевалило за триста десять, а х-23 умерла при эксперименте. Логан не успел спасти её. И сказать о том, что папа рядом, тоже не успел.       Какие-то вопросы, какие-то ответы. Уэйд искренне и с необъяснимым упорством пытается добиться от него активной реакции. Не выходит. И, честно, Логан не знает, как, но в ту ночь Уэйд остаётся у него. И во все последующие тоже. Вот кому не занимать свободного времени и бесконечной молодости.       Бутылки пропадают из заначек вместе с табаком. По началу Логан собирается возразить. Он рычит и, в запале, Уэйд протыкает его плечо одной из своих катан. Ничего необычного для их прошлого, для настоящего - развернувшийся на кухне в несколько часов подряд ад. Плечо приходится зашивать, а Уэйд извиняется так долго и муторно, что Логан зарекается никогда больше не выводить его на конфликт. Потому что - бесит, а Логан слишком отвык чувствовать себя яростным и живым.       С сожительством у них все случается внезапно хорошо. Сложно не найти свои плюсы в постоянном нахождении кого-то рядом — учитывая одиночество Логана последние десятки лет. И это действительно неплохо ровно до того момента, как Логан окончательно теряет форму. В первые ночи его порывает уйти. Точнее, трусливо сбежать — Уэйд Уилсон, непобедимо бессмертный Дэдпул, не должен видеть его в таком состоянии. Не должен смотреть с сочувствием. И все равно - смотрит. Каждый чертов раз, стоит Логану пошатнуться в коридоре или вмазаться плечом в стену под натиском к чертям слетевшей координации.       Одно время Уэйд преследует его ролью надзирателя. Всматривается в профиль, придерживает за плечи, жмёт к себе, когда плохо — юный, полный сил Уэйд не должен так жать к себе кого-то вроде Логана. И здорово подкашивает собственное осознание. От этого, по большей части, Логан и срывается — наговаривает злых, ничтожных глупостей, направленных больше к самому себе, чем к Уэйду. Жалеет о них почти сразу же. Не извиняется. Уэйд и не просит — только хмурится и кивает тогда, по пятам больше не ходит, незамедлительно отстраняясь. Будто, вот оно - мнение Логана ему и правда важно. Его мнимый комфорт - важен.       А потом Логан слегает. Надёжно, предсмертно, встать сам теперь не может — лучше бы умер, думает. Уэйд все чаще снимает маску, и смотрит по-щенячьи, чуть слезливо. Жалеет. Логан огрызается на каждую долю внимания, не хочет - и все равно вспыхивает, сходит на бешенство, хотя Уэйд лишнего раза не давит. Пару раз говорит про каких-то людей, которые могли бы помочь, упоминает препараты, что-то колет насильно — без толку. Логан злорадствует. Не над Уэйдом — над жалкой и слабой частью своей личности, которая до последнего верит в жизнь. Вернее, в ее продолжение. На самом деле, дни Логана давно уже были сочтены.       Это приходит ночью, две недели спустя, возможно. Марево топит мозг и душит, и Логану больно, и Логану плохо. Он кашляет, кажется, кровью. Здесь силуэты, над ним силуэты, в окне они тоже есть, их много, они движутся к нему, они осуждают его, они убивают его. Каждый удар - новая рука. Там есть и Ксавье — видится Логану. Его доброе лицо искажается до неузнаваемости, а ласковая улыбка больше похожа на оскал, где десна кровоточат и зубы остреют. Логан не хочет его видеть, и помнить его — чьей-либо ещё — сочувствие ненавидит.       – ...Чш-чш-чш, Пирожочек, ты со мной? Я держу тебя, держу тебя... - В голосе Уэйда - паника. Лица его Логан не видит. Не может, потому что перед глазами все горячо и красно. Боль внутри идёт по нарастающей, не даёт отдышаться, обдумать, решиться, спросить. У Логана словно горят все органы разом — превращаются в пепел и разрываются железом старой, заржавелой лопаты. Мысли цепляются за нити событий, воспоминания, за жизнь - ее гибко скользящие между пальцами щупы. У Логана нет и шанса. Пока раздавали на всех - не хватило.       Облегчения не настает. Лишь тянущаяся с ним сквозь века боль словно бы отходит на второй план в определенный момент. И что-то невесомое подхватывает его, слабого и немощного, унося в вечную темноту. Логан рад, что там - темно.       – Так вот оно как. - До его ушей доходит собственный голос и тихий-тихий всхлип.       Все гаснет. Время, место, люди - перестают быть.       А Уэйд Уилсон жмётся сухими дрожащими губами к его виску и качается из стороны в сторону, держа тяжёлое, окровавленное и быстро остывающее тело на руках. В его подрагивающей ладони зажат нож — бедного, старого Росомаху было удивительно легко лишить жизни, к которой он не стремился. Лишить жизни, чтобы не мучить ещё больше.       Вой волков за окном похож на мелодию отпевания, тоскливого и болезненного прощания. Уэйд мычит ее вместе с ними.