Ответы

— Папуль, — Морган болтает ногами, кусает яблочный ломтик, — а кто такие, ээ… Десять Колец? У папы из рук выпадает стакан. Он разбивается с громким ДЗЫНЬ, и когда папа опускается на пол, Морган прижимает руку ко рту. — Упс? — Упс, — подтверждает он. — Прости, орешек. Витал в облаках. — Папуль? — Морган наклоняется вбок на стуле. Стоя на коленях, папа складывает один в другой большие осколки, и робот-пылесос, которого они собрали на днях, суетится рядом. — Почему у тебя рука дрожит? Ты порезался? — Совсем нет, и ничего у меня не… так, вы закончили свой завтрак, юная мисс? Морган хихикает и выпрямляется. Вообще-то, она давно доела блинчики — сладкие и толстые, как она любит. Папа, конечно, делает не идеальные овалы, как мама, но он говорит, что только учится, и Морган не сердится. Она берет с тарелки последний ломтик яблока, но передумывает и тянется за соком. Пока она допивает, папа встает опять, и Дубина тянет ему пакет для мусора. — Где ты это название вообще взяла, малыш? — папа стряхивает стекло в пакет. Его голос звучит так спокойно, что Морган не уверена, играет он или говорит всерьез. Склонив голову, она щурится с подозрением. Папа отвечает ей таким же точно прищуром, а потом ухмыляется уголком рта, и Морган смеется. Ведет головой, как будто не хочет отвечать. — Новости. — Ясно, — папа кивает и касается груди, прямо там, где сердце. Он кажется грустным. Может, из-за новостей? Морган еще плохо разбирается в этом, но знает, что иногда они с мамой грустят из-за новостей. Иногда они видят там знакомых, обсуждают это и расстраиваются еще больше. Папа всегда переключает канал, если начинаются новости. — Папуль, — зовет Морган опять, и он косит взгляд. — Ты расстроился из-за стакана? — Мм. Это был охрененно классный стакан. — Это мамино слово! — Да, точно. Не надо было мне начинать. — И, что, может… крепкие обнимашки помогут? — Стакану? Нет, не думаю, что он… — Тебе, тебе! — Мне? Мне помогут. Очень помогут, — потом папа указывает пальцем на ломтик у нее в руке. — Но если за следующие две секунды ты это не съешь, я стащу его себе. Морган смеется и сует яблоко в рот.

***

— Представь, что Магуна спросила у тебя про Десять Колец. Хэппи вскидывает глаза к зеркалу заднего вида. Тони, как обычно, что-то жует, а красные рейбены бросают розовые тени ему на щеки. Он глядит в окно и говорит тоном таким небрежным, будто ему все равно, но это не так. Хэппи слышит напряжение в его голосе. — Ты серьезно? — Что бы ты ей ответил? — С чего ей вообще… — Черт, Хэппи, гипотетически, — Тони раздраженно снимает очки. — Что бы ты ответил? Хэппи пробует перехватить его взгляд в отражении, но Тони отворачивается. — Она спросила тебя? — Просто ответь на чертов вопрос. — Да что ты вдруг так завелся? — Ничего я не завелся! — Нет, завелся. — Ладно, все, тормози, — Тони опять надевает очки и машет рукой. — Прямо здесь, да, вот тут. Хэппи цокает языком, проверяет соседнюю полосу и останавливается у пляжного променада. — Тони, ты не можешь… Пара прохожих косят взгляды, когда Тони вылезает из машины. Хэппи высовывается из окна. — Куда ты? — Домой. — Хорошо, отлично. Это в девяти милях отсюда, кстати, и если ты… Он осекается — оконная рама становится тесновата на ребрах, а Тони как шел, так и идет. Хэппи залезает обратно и, ругнувшись под нос, едет следом. — Ну хватит, босс, уже не смешно. Возвращайся в машину. На тебе ведь даже брони нет. Тони! Но Тони даже не оборачивается. Он сует руки в карманах, хмурится и, конечно, не останавливается. Вместо этого он сворачивает с дорожки на пляж, и Хэппи ничего не остается, кроме как снова затормозить. Он ждет. Стоит поехать дальше, если Тони пойдет вдоль берега. Но Тони не идет. Выбрав первую же скамейку, он сбрасывает кожаные туфли и раскидывает в стороны руки — его босые ступни тонут в песке, а он задирает лицо к солнцу. Хэппи глубоко вздыхает. Разворачивает машину и едет парковаться. Он не выпускает макушку Тони из виду всю дорогу обратно на пляж, даже когда останавливается у ларька с мороженым. Когда он подходит к Тони, тот уже сидит на песке в позе лотоса с абсолютным умиротворением на лице, а очки висят на вороте рубашки. Перед тем, как устроится на скамейке позади него, Хэппи кладет мороженое рядом с Тони. Ванильное в вафельном стаканчике, если верить упаковке. Тони едва поворачивает голову, чтобы кинуть придирчивый взгляд на предложение, но почти сразу поднимает лицо к солнцу опять. — Я тебе не плачу за то, чтоб ты мне таскал сладости. — Платишь, Тони, платишь. — Все равно не возьму, — он берет мороженое. Пару минут они едят молча. Громко шелестят волны, и на очищенном клочке песка у воды пара ребят играют в мяч. Соленый бриз сегодня особенно сильный, и Хэппи надкусывает мороженое, не сводя взгляд со спины старковской темно-красной рубашки с дурацкими розовыми пальмами. — Она спросила тебя, — брякает Хэппи наконец, но Тони не отвечает. Он только локоть задирает, чтобы слизнуть капли с ладони. — А однажды она спросит, как ты создал броню. — Пошевелил мозгами и добавил титановый сплав. — А еще в сети полно твоих фото с реактором. Раз уж переживаешь из-за одного, почему не подумать сразу об остальном? Ответа не следует. Еще какое-то время они молчат. Хэппи доедает первым и складывает упаковку аккуратным прямоугольником. — Мне это нравится, — Тони слизывает со своей упаковки остатки мороженого и комкает ее в шарик. В ближайшую урну он попадает с меткостью профессионального баскетболиста. — Хочу это домой. Двадцать коробок. — Лучше уж сразу купи фабрику. — Знаешь что? Так я и сделаю. — Ты не хочешь говорить, да? Тони наконец поворачивается, и глубокие морщины насмешливого раздражения добавляют его хмурости гротескность. Он указывает подбородком возле себя. — Садись. — Босс… — Сядь. Хэппи шумно вздыхает, но опускается. Песок зернистый и теплый, неудобный для сидения, и Хэппи елозит, пытаясь найти удобную позу. Взгляд Тони тем временем прожигает его, как оставленная сигарета прожгла бы скатерть. — Я старая развалюха со слабым сердцем, поэтому хватит бесить меня, Хоган. Я хочу услышать одну вещь от начальника своей охраны. — Хорошо! Ладно. Пожалуйста: если она спросит меня про Десять Колец, я расскажу ей правду, — Хэппи вскидывает брови. — В чем бы там ни убеждало тебя твое эго, слово «террористы» не значит сразу «связаны с Тони Старком». — Ну конечно не значит. — Тогда почему ты говоришь так, будто значит? Тони опять отворачивается, недовольный. На мгновение он будто становится собой-пятнадцать-лет-назад, и Хэппи живо вспоминает ту прохладную ночь, когда Тони попросил привезти его на этот вот самый пляж, а потом без всякого предупреждения бросился в воду. Хэппи был в ужасе. Он был уверен, что Тони утонет, с этим чертовым фонариком в груди и идиотским пренебрежением собственной жизнью, а перспектива потерять его снова, всего пару дней после его возвращения, а еще потом объяснять это прессе — и тем более Пеппер, Роуди или Стейну — едва не довела Хэппи до сердечного приступа. Он начал дышать, только когда Тони вынырнул через пару секунд, откидывая с лица мокрые волосы и протирая глаза. И как это было давно. Буквально в другой жизни. С тех пор изменился мир, и этот пляж изменился. Он теперь покрыт дикими кустарниками до самой воды, и на горизонте редко появляются корабли. Зато чайки расплодились без меры, их раз в пять больше, чем до Щелчка, и новые эти наглее, чем прежние. Они тут за рыбой. Пеппер упоминала, что рыба тоже расплодилась быстро, когда снизилась людская активность. Несмотря на все высокотехнологичные усилия Старк Индастриз по поддержке экосистем, дисбаланс по-прежнему очевиден — слишком много животных в одной части света и слишком мало в другой. Какая злая ирония, думает Хэппи. И океан тоже теперь какой-то другой — темнее, наверное, глубже, совсем не приветливый. В нем давно уже никто не купается. Хэппи косится на Тони, будет ждет возражений, и привычное предвкушение какой-нибудь импульсивной выходки сегодня кажется странно горьким. Но Тони только хмурится глубже. Он тоже другой. Он уже не так молод, и Хэппи видит это в сетке тонких морщин на его лице, в плавных, обдуманных жестах, в мягкости его седеющих волос. Он еще может рыкнуть, но больше не рвется в драку. И семейная жизнь пошла ему на пользу. Вернула здоровый цвет лицу после Титана… — Я был в космосе, Хэп. Перезрелый изюм кинул в меня Луну, злая Смурфетта накачивала меня инопланетной наркотой на своем инопланетном драндулете, и я сражался бок о бок с настоящим колдуном. Но каждый раз это все равно это. — Тони сует под рубашку ладонь, трет сердце и наконец встречается с Хэппи взглядом. — Я просто не хочу, чтобы дерьмо из моей жизни вылилось на мою дочь. — Питер никогда не сомневался в тебе, знаешь. Взгляд Тони темнеет. Он становится вдруг холодным и острым, но в нем плещется столько откровенной боли, что Хэппи сразу одергивает себя за упоминание пацана. Смущенный, он опускает глаза, трет большим пальцем тыльную сторону ладони. — Слушай, ты не прыгнешь выше своей головы. Серьезно, Тони. Даже ты. Тони отворачивается, и Хэппи аккуратно продолжает: — Но то, о чем ты сейчас думаешь, не будет важно для Морган. Она в тебе души не чает. И очень на тебя похожа. — С каких пор это не проблема? — Ей всего пять. — Да, и очень скоро она начнет задавать очень реальные вопросы. — Ну, когда время придет, а ты не сможешь ей ответить, рядом будет команда поддержки. — Ну да, — Тони сухо фыркает, — пресса отлично постара… — Да чтоб тебя, Тони, я не про прессу, и ты это знаешь. Облака закрывают солнце, а Тони изучает Хэппи таким пронзительным взглядом, словно коп на допросе. А потом наконец вздыхает. Опускает плечи и переводит взгляд на грузные белые волны. — Миленькая у тебя борода. — Правда? Тебе нравится? — Стиль необычный, можно спутать с бездомным, но тебе идет, — Тони встает, стряхивает песок с брюк. Хэппи поднимается тоже, а голос Старка вдруг тихий и мягкий. — Поедем домой. — Хорошо, босс. — Я поведу. Хэппи открывает рот, чтоб возразить, но бровь заламывает на протянутую старковскую ладонь. — Ты ведь из рук не возьмешь. — А ты кидай. И Хэппи закатывает глаза. Большая скорость и AC/DC на полную громкость, значит. Ну ладно. Как в старые добрые времена.

***

— Боюсь, в армии не учат, как объяснять террористов пятилеткам, — Роуди со смешком кидает в мусорку банку из-под колы. — Какое ужасное упущение, — саркастичному тону Тони недостает привычной искры. Он накрывает лицо рукой и выглядит таким взвинченным, что Роуди не знает, как вообще вести этот разговор. Ну, по крайней мере, Тони говорит. То есть, не прячется за своими костюмами, хотя Роуди не уверен, сколько времени — и новых роботов — прошло с тех пор, как случился Разговор. Тони просто объявился на Базе после полудня, как делает время от времени, никогда не оставаясь надолго; болтает о ремонте и новых технологиях и на пушечный выстрел не подходит к крылу, где работает Нат и ведет свои группы Стив. Сегодня Тони наблюдает, как Роуди тренирует новобранцев, искрометно шутит и говорит, говорит, говорит. Он говорит обо всем на свете, и Роуди терпеливо ждет, когда его невозмутимость треснет по швам. Он сворачивает тренировку, принимает душ — уже почти так же быстро, как до Германии — и, протирая свой по-солдатски короткий ежик, находит Тони в неравной борьбе с торгоматом. Банка колы застряла между стеклом и полками, но после минуты борьбы Тони все-таки ее достает и, передав Роуди, бросает как бы между прочим: — Нет, ты представляешь? Морган спросила меня про Десять Колец. — Нашла фото твоего старика с ублюдком Стейном, а Пятница не фильтровала вопросы? — О нет, Пеп позаботилась о том, чтобы Оби был вырезан с каждой фотографии. И я имею в виду, она вырезала вручную. Думаю, ДЖАРВИС ее надоумил. — Поверить не могу, что ты сказал «Оби». — Ну, он не капал мне на мозги, когда я жил свою лучшую жизнь, так что было хоть что-то. Правда, оглядываясь назад, я понимаю, почему он не сильно бесился на мои пьянки и, ну, — Тони многозначительно утирает нос и хрустит чипсиной из маленькой пачки. На секунду он напрягается, будто думает о чем-то тревожном. Может, о том, что он скоро будет того же возраста, что был Стейн, и что сам он теперь отец, и о том, насколько все это делает их тогдашнее, кхм, недопонимание более дерьмовым. Тони хмыкает. — Он долго держался. — Не велика заслуга, не свернуть тебе шею в те времена для нас всех было задачей со звездочкой. Так что ты ответил малышке? Банка у Роуди открывается с тихим шипением, когда они выходят на балкон. Тони мигом плюхается в одно из верандных кресел. — Что они кучка говнюков и делают всякие говнюцкие дела. Не буквально такими словами, но ты уловил суть. — А Пеппер? — В Швейцарии. Блещет на какой-то модной вечеринке для богатых боссов. — И ты не поехал с ней, потому что… — Работаю над поколенческой травмой плохого отцовства. — Ясно. Потом Тони делает пару неубедительных попыток поболтать о погоде и спорткарах, но также ясно дает понять, что не настроен на светские беседы. Роуди делится новостями о текущей миссии по поддержанию мира в Сирии, но ловит себя на ужасном формальном тоне, которым отчитываются перед инвестором, а не говорят с лучшим другом. Какая глупость. Но он не упоминает о двух новых группировках, которых они засекли недавно с помощью старковских трекеров. Это не то чтобы необычно — в последние годы экстремисты лезут, как грибы после дождя — но Роуди решает не добавлять Тони беспокойств. Да и в любом случае. Тони не слушает. Полулежа в кресле, он жует чипсы, кивает время от времени и излучает напряжение столь сильное, что, кажется, взорвется, если до него дотронуться. Таким Роуди его не видел… наверное, с той ссоры с Роджерсом. Но он хорошо знал это выражение — странную, безжизненную жесткость на лице Тони — еще по МИТу. Оно появлялось всякий раз, когда звонил Говард, превращая шебутного подростка в каменное изваяние. С годами это выражение становилось более привычным, укоренялось. Предупреждение перед бурей. Роуди дает ему время, чтобы дойти до сути. И в конце концов, Тони доходит. Голос его сухой. — Есть видео. — Видео… — Со мной. — Те, что они слали Стейну? В смысле, ты поджарил их базу, а мы… — Есть и другие видео. В голосе Тони — злость и сталь, и Роуди отмечает, как четко стала выражена линия его челюсти. — Хорошо, Тони, — Роуди кивает. Они никогда прежде не говорили об этом. И подтексты оказываются сложнее прямых слов. Роуди вдруг обнаруживает, что ему так же неудобно признать, что он эти видео видел, как и прикидываться, будто не. Много раз. Много. Первый был неизбежным — Роуди должен был знать, через что Тони прошел. Второй был с Пеппер, которая выдержала только первые пару минут, прежде чем ушла вся в слезах. Им надо было показать кадры адвокатам ЩИТа; практичная и равнодушная необходимость, которая попахивала предательством. От третьего раза запах усилился — видео крутили в комнатке, нафаршированной врачами и военной верхушкой, которые собирали информацию для исследований. В то время они еще решали, не «скомпрометирован» ли Тони. Скомпрометирован. Странная альтернатива слову «подкуплен». Но они, почему-то, избегали его, этот термин, который прямо намекал, что Тони не только подвергся пыткам, но и сломался в итоге. Устроился на двух стульях. Пожал не те руки и купил свою жизнь. Роуди пробовал им объяснить, но ни черта они не поняли, эти напыщенные говнюки. Тони Старк был многим, но предателем и тряпкой — никогда. Четвертый раз был уже на работе, когда они с лупами разглядывали каждый кадр, пытаясь определить, где именно Тони держали и всех ли они опознали ублюдков. Кадры повторяли снова и снова, и снова, и снова, и… не то чтобы с Тони обращались хуже, чем с бесчисленным множеством других заложников до и после него, но это был Тони, и это отличало эти кадры от остальных. И тот факт, что Роуди не… Ох. — О нет, не хочу видеть это лицо. Это дурацкое беспокойное лицо, — Тони вскидывает руку, будто пытается смахнуть выражение. Резкий контраст возвращает Роуди в реальность: Тони тут, в безопасности, со здоровым румянцем, одетый в дурацкий голубой свитер. — Это все не так глубоко. — Разве? — Ты как будто прищемил мои яйца, и мне от этого больновато, а тебе страшно неловко. — Отлично, потому что неловкость я переживу и яйца твои не выпущу. — Я просто… слушай, — Тони вздыхает, потирая лоб, — я не хочу, чтобы она наткнулась на эти видео. — Так. — Не потому, что я не хочу, чтоб она знала. Я просто не хочу, чтобы она… ну, запомнила меня таким, понимаешь? — Почему ты думаешь, что она… — Она спросила меня, откуда я их знаю. Ты бы видел ее лицо. Она не поверила ни единому слову. — Даже если она начнет искать, все это спрятано за семью печатями, — замечает Роуди. — Мы уже много лет чистим сеть от экстремистского контента, и, уж прости, если мы не нашли ничего нового с тобой, есть вероятность, что и она не найдет. Тони косится на него с короткой, кривой ухмылкой. — Это ты сомневаешься в моей семейной гениальности или в моем семейном упрямстве? Роуди усмехается. Возможно, для них это слишком. В смысле, ворошить все это — то, что они предпочли бы оставить в прошлом. В конце концов, столько воды утекло, и, хоть напряжение разговора еще звенит тоненько, когда Тони опускает плечи, Роуди чувствует, что расслабляется сам. И все же. — Тони… Он хочет сказать, что есть люди, которые будут защищать Морган любой ценой, что они все будут, и Тони не один. Но он осекается, по привычке уклоняясь от страха, с которым до сих пор не нашел силы столкнуться. Тони никогда не говорил этого вслух, но Роуди думает, что видел это в его глазах, когда вытащил его из пустыни: они подвели его. Они его не защитили. Никто из них: ни Пеппер, ни Хэппи, и, что хуже всего, Роуди — который должен был быть там, который был там, но не с ним. О, он сразу понял, в чем дело, когда они не нашли тело на месте взрыва. На долю секунды он даже подумал, что было бы лучше, если б нашли. Зато после этого у него осталась одна только тупая, несгибаемая вера в то, что Тони все еще жив, там где-то. Всякий тупик, в который утыкались поиски, усиливал его решимость. Всякая пустая зацепка была личной неудачей. Роуди дергал все ниточки в армии, отслеживал всех известных террористов, добился аудиенции президента, просил о наземных операциях и тщательно проверял любой след, но в конце концов, этого оказалось мало. Он делал все, что мог, но его самого оказалось мало. Он не нашел его. А теперь, они сидят здесь, притворяясь, что никогда не проигрывали. Каждый со своими ранами: Роуди от того, что доверял Тони тогда и доверяет сейчас, вопреки всем этим старковским самоуничижительным шуткам; и Тони от того, что Роуди вовремя не вытащил его из клятой пещеры. «Ты бы все равно ее не нашел», — Тони тогда сказал. Был ли он когда-нибудь, хоть на сотую долю секунды, за это обижен? Роуди не хочет знать. Поэтому он оставляет не высказанное обещание висеть между ними и хлопает Тони по плечу. — Ты знаешь. — Ага. — Она будет в порядке. — Да, будет. — Она ведь Карк, в конце концов. — Да пошел ты. И Роуди благодарен искрам в глазах Тони и его усталой, широкой улыбке.

***

Тони заходит в спальню, уложив Морган, и Пеппер сразу отмечает его возбужденное выражение. Он что-то задумал. И, похоже, обсасывал это добрую пару дней. Пока возился со своими костюмами, должно быть. Пеппер знает, что ему это нужно: после дня в мастерской, когда он хвастает новой фичей на новом Марке или очередным революционным открытием, он всегда кажется веселее, напевает старые песни и меньше мучается кошмарами. Пеппер оказывается абсолютно беспомощна перед растущей сединой у него в волосах. Но на его пижамной футболке темное пятно от сырного соуса, и, черт возьми, как оно Пеппер бесит. Она ведь говорила не таскать начос в постель, предупреждала, что он вывернет все на себя. И что теперь? Они стирали футболку уже сотню раз, но пятно все еще там. На руке оказывается вдруг слишком много крема — Пеппер ловит смеющийся взгляд Тони. О, он знает, о чем она думает. Как всегда. Он пахнет мятной зубной пастой, а его волосы зачесаны назад и все еще влажные после умывания. — Видела новый рисунок Магуны? — Лошадь? — Это кошка, вообще-то. Согласен, она выглядит так, будто сидит на ЛСД, но цвета? Великолепие. Я повешу это вместо твоего Моне. — Даже не вздумай, Тони. — Да. Ты права. Мы найдем место получше. А пока пусть будет на холодильнике, — с необычным для полуночи энтузиазмом он открывает их огромный деревянный шкаф. — Что нового в мире больших денег? — Ну, хедж-фонды опять повышают ставки на падение доллара, и политика все больше напоминает времена холодной войны. Кстати, я получила четыре письма от Комиссии по ядерному регулированию, они предлагают тебе контракт консультанта, и я подумала… Тони. Посмотри на меня. Легкие движения его головы говорят ей, что он что-то ищет, а темная футболка обтягивает напряженные мышцы спины. Пеппер уверена, что отнюдь не ее голос, а внезапная тишина привлекает его внимание. Он дергает плечом. — Понедельник сойдет. — Ты вообще слушал? — С чего вдруг она об этом спросила? — Тони наконец оборачивается. Ну вот, думает Пеппер. Его театральная гримаса едва скрывает честное беспокойство в глазах, а костяшки белеют на ручках шкафа. Нет, Пеппер знала, что рано или поздно эта тема всплывет, но готовность как-то не сделала обсуждение более легким. Пеппер улыбается мягко, откладывает крем, а Тони не сводит с нее взгляд, будто хочет найти отражение собственных страхов на ее лице. — Потому что она ребенок, Тони. Дети задают вопросы, когда что-то не понимают. Он фыркает со своим обычным ироническим скепсисом. Вообще-то, они никогда не обсуждали эту часть воспитания ребенка. Они даже толком не обсуждали это, когда… ну. Когда все случилось. Пеппер оправдывала это соблюдением служебной дистанции. Тони запирался тогда в мастерской, дремал по несколько раз в день, работал всю ночь, забывал есть, если его не кормили. И то, как он напрягался всем телом, как следил за каждым ее движением, когда Пеппер набирала код на дверях — когда-то он не обращал на это внимания вовсе. Его привычки всегда отличались сомнительной здоровостью, но именно в те дни Пеппер впервые всерьез усомнилась в его способности заботиться о себе. Роуди сказал, что все странности его поведения естественны для человека, что пережил такой «опыт», но даже он не знал, как ему помочь. И, в конце концов, для Пеппер это было слишком. Все было слишком. Тем более, она никогда не была хорошей жилеткой для слез: надёжной — да, но эмоциональной? И при таком количестве дел, что требовали её внимания, у нее просто не было времени все обдумать. Даже тот факт, что ее одновременно привлекал и пугал этот новый Тони, тот, что вернулся из Афганистана. Поэтому, когда первый шок и волнение схлынули, а жизнь кое-как устаканилась, Пеппер выдохнула с облегчением. Старый Тони стал просвечивать через нового, Железный человек превратился в одну из многих проблем, которые предстояло решить, а бизнес не должен был простаивать. На это Пеппер хватало. Ну а потом уже стало как-то не до того. Разгребая последствия Щелчка, ближе всего они подобрались к этой теме в день, когда Пеппер объявила о беременности. Тони лежал, вжавшись головой в ее бок, крепко обнимая и гладя ладонью, перевязанной после недавнего ожога, ее пока еще плоский живот. Он бессвязно бормотал, и только «так давно…» и «а как мы расскажем ему про…» можно было разобрать прежде, чем он заснул. Пеппер отлично знала, о чем он думал. Сейчас же Тони отпускает дверцы шкафа и взмахивает рукой. — Но дети же так не работают, да? Я имею в виду, никакой нормальный ребенок даже внимания на это не обратит, но Могс запомнила название. Название, Пеп! Почему она его запомнила? Что-то в этом есть, как будто… — Как будто она узнала его. — Да! Да. — Потому что это в ее крови. — Да, точно. — Нет. — Нет? — он моргает, приподняв брови. — Ни один из нас не передал ей свои воспоминания, Тони. Ни хорошие, ни плохие. Она просто счастливая пятилетка, которая ничего этого не понимает. И, к твоему сведению, она постоянно запоминает всякие идиотские слова, потому что она твоя дочь. — Вот уж не повезло. Пеппер усмехается, но Тони нет. Он смотрит на дверь, стиснув зубы, сжимая и разжимая кулаки, будто ждет, что кто-то войдет. С ним такое бывает. Точно старый полицейский пес, что напрягается от любого подозрительного звука, Тони ни с того ни с сего переходит в режим борьбы, и фантомная боль, как ключ в заводной игрушке, не позволяет ему расслабиться. Пеппер легонько хлопает по кровати рядом с собой. — Эй. Тони. Его взгляд падает на ее руку, и спустя миг осознания он расправляет плечи и, кажется, возвращается в реальность. Он укладывается на полголовы ниже своей подушки, закрывает глаза и скрещивает ноги. Притворяется, что трет левое запястье, но на деле сжимает его, чтобы остановить дрожь. Пеппер наклоняется — одну руку кладет ему на бедро, а другой массирует ему голову. — Знаешь, один вопрос про них не приведет их на наш порог. — Спасибо, капитан очевидность. — Я только хочу сказать, что у нас нет причин думать, что она станет мишенью. — Моя фамилия всегда была отличной причиной сама по себе. — Ты бы меня в себя не влюбил, если б к твоей фамилии прилагалось лишь это, Тони. — Ладно, класс, это был удар ниже пояса. — И это наследие, которое я хочу ей передать. — Железный человек тоже часть наследия, — отсекает он. Пеппер убирает руку с его головы. Через пару секунд он выдавливает: — Это не только технология, родная. Ты знаешь, что не только она, это история тоже: угрозы, вина, вонь, вода, эти ледяные, мокрые полы… — он хватает ртом воздух, останавливаясь прежде, чем воспоминания переливаются через край, — это вот все. И Торговец Смертью. Пеппер вздыхает и снова запускает руку ему в волосы. — Твои протоколы охраны надежнее, чем в Зоне Пятьдесят Один. — Бред. — Ты сам это повторяешь по пять раз на дню. — А, не могу дать совершенству затуманить мой разум. — И нет ничего плохого в том, чтобы рассказывать о вещах, которые изменились. Но Тони это не нравится. И, будучи практичной до мозга костей, Пеппер признает, что, возможно, он никогда и не сможет с этим не смириться. Он поджимает губы и яростно чешет грудь, будто хочет физически избавиться от смятения. Тонкие, глубокие линии пролегают между его бровями, и он выдыхает сердито. — Черт возьми, Пеп. Похоже, я вообще не хотел, чтобы она узнала. Только тогда он открывает наконец глаза, смотря на нее этим своим хрупким, круглым, доверчивым взглядом. Он тянет руку, чтобы коснуться ее щеки, и Пеппер накрывает его ладонь своей. — У нас полно времени. Как минимум еще пара лет, чтобы ты это обдумал, прежде чем она станет достаточно взрослой, чтобы понять, — Пеппер улыбается мягко, когда он поглаживает большим пальцем ее щеку. — Но она растёт, Тони. Рано или поздно ей придется об этом узнать. И о тебе тоже. — Раз так, то взросление — дерьмовая штука. Его хватка крепнет у нее на лице, и Пеппер наклоняется, прижимаясь поцелуем к его губам. — Мммф– стой, отмена действий, твои волосы у меня во рту. Она смеется, отстраняясь. Он не отпускает ее, но и не притягивает ближе. И неожиданно слабым голосом он вдруг признает: — Иногда мне кажется, что я так никогда не… — осекается. Опускает взгляд на мгновение, потом поднимает обратно на Пеппер, и свободной рукой убирает светлую прядь ей за ухо. — Она так на тебя похожа. — В хорошие дни, да. — Ауч? Пеппер устраивается на нем всем весом и скользит ладонями под его футболку. Что еще она может сделать? Но, к ее удивлению, Тони не шутит о ее холодных руках на своей теплой груди. Или о том, что она на все готова, лишь бы снять с него злополучную запачканную футболку. Он только стискивает в ее крепких, отчаянных объятиях и не вспоминает про террористов до самого утра.