К чёрту логарифмы

      Тихий осенний вечер. Моросит дождь — небо тихо плачет и бьёт каплями по стеклу, пытаясь убаюкать сонных школьников. Ритмичный стук природы был продолжением песни о разноцветных чувствах, в которой смешались оттенки наивной влюблённости со взрослым скептицизмом. Морось остаётся за стенами квартир, каждая, к тому же, пропитана своими духами домашней атмосферы. Где-то воздух искрится чёрным перцем, в другой дети разбросали сахарную вату по углам и наслаждались запахом маминых любимых цветов. У них же под потолком пылала первая любовь и шлейфом разносила по комнате корицу на засохших лепестках.       На столе гора потёртых учебников и исписанных примерами тетрадок; в голове точно такой же учебный хаос. Долги прыгают с одной библиотечной полки на другую, нужные даты на доске давно стерлись, а секретное желание горело в укромном уголке вместе со школой. Кто придумал учёбу и за какие это человеческие грехи?       Мягкий свет от настольной лампы помогает разобрать мелкие буквы и изредка появляющиеся цифры, окутывает ладони своим теплом вместе с ароматными свечами и кучей гирлянд на каждой возможной и нет поверхности. Один из них очень любил уют, в котором утопали два подростка и октябрьские осадки.       — Хён, я так и не понял логарифмы, объяснишь ещё раз?       Джисон снова сидит бок о бок с Минхо, вглядывается в чужие записи и ни черта там не понимает. Словно Ли волшебник, и его заклинания написаны на древних рунах, а не на языке физмата. Старший всё так же терпеливо объясняет ему раз за разом сложные темы, разжёвывает каждое действие и смазывает остатки тупости с чужих глаз, стоит только улыбнуться маленькой победе в виде правильно решенной задачи. Хан не был идиотом, ему просто было всё равно, а Хо успел заметить: он — его лучший мотиватор.       Поэтому он снова погружается во вселенную степеней, чисел и этого неприятного ученикам значка log. Он ведёт младшего за собой, показывает затерянные пути, необычные решения, чтобы Джи мог лучше понять, в каком замороченном мире они оказались. Но он видит, что затуманенный взгляд лишь метается по застывшей усталости на ресницах и контурном профиле.       — Ты меня слушаешь? — поправляет очки на переносице и стрелой чувств попадает прямо Хану в сердце. Он скоро по стулу поплывёт от его богоподобной внешности. Как его ещё не признали одним из чудес света?       — Смотрю…       Джисон правда пытался сосредоточиться на материале, раздражающими слезами застрявшим в голове, но рядом был сам Ли Минхо. Парень, что одним своим взглядом окунал одноклассников в ледяную воду, но дома вёл себя самым послушным котом, наравне с его тремя пушистиками. Они сразу приняли Хана, перекрывая ему воздух шерстью и наслаждаясь маленькой подростковой радостью, спрятанной в музыкальной душе. На фоне играют романтичные песни, которые по плану должны были помочь сконцентрироваться, но они резко сменили курс своих намерений. Какая математика? Ему старшего поцеловать хочется, а не слушать про дурацкие логарифмы с чувственной лирикой на фоне. Тени в нежных объятиях шепчут о безрассудстве, мешают записи с печеньем и кривляются на его глупые попытки сконцентрироваться.       И он снова заглядывается на профиль Ли. Прямой нос с крошечной родинкой на кончике, которую Джи очень любит погружать в объятия безопасности из его губ, выразительная линия челюсти, такие же чёткие скулы, которым иногда щекастый Хан завидует, зачаровывающие глаза, что даже со стороны выглядят сборищем тайн и самым прекрасным взором, что вы сможете когда-нибудь лицезреть, и мягкие губы, где верхняя заметнее больше нижней, — каждая черта его лица уводила Джисона в эстетический экстаз, завораживала, как самая изумительная статуя древней Греции, и красотой сводила с ума. Минхо был изумителен. Сквозь пелену младший разбирает решаемый вслух очередной пример, но зацикливается он лишь на своём сердцебиении, бешено перекрикивающем всё вокруг. У Хо не голос, а гармония сирены, и Джи согласен ради моментального удовольствия утонуть в океане. К этой русалке он и без голоса пойдёт.       Но это становится решающей секундной вечностью.       — И потом мы это выражение умножаем… — но старшего бесцеремонно перебивают. Он чувствует, как щёку обжигает шершавый поцелуй, и удивлённо замирает. Желание приговорить логарифмы к смертной казни сменяется приятным теплом в груди, что, словно яд, распространяется по всему телу. Любовь — тоже своего отрава, к которой так хотелось притронуться. И они притрагиваются.       Ли сталкивается с чужим взглядом, полным розовым конфетти и несуществующих галактик. Ведь у него была своя — куда красочнее и бесподобнее. Рука Джисона покоится на его талии, но вместо того, чтобы снова вспомнить о неконтролируемых гормонах, он так же рассматривает звёзды в любимых глазах. Они сплели созвездие рыб в их общей вселенной и теперь желали лишь одного — повиноваться купидону с его глупыми идеями. Аккорд подзывает их к действию, погода трепещет о слащавом финале, а кто они такие, чтобы не повиноваться?       Минхо склоняет голову, роняя очки на стол, и целует младшего в ответ. Внутри всё гудит от ярких ощущений, ладони сами блуждают по телу, смазывая собственные отпечатки. Мир кажется абсолютно не важным. У них есть только губы друг друга, что сменяют уже привычный вкус на более трудный, более неразборчивый. Ведь поцелуй перестал значить холодное соприкосновение губ ещё при их самом первом столкновении. Это были знакомство их душ, танец необычайных вселенных и песня об умиротворении.       Джисон любил красоту Минхо: и снаружи, и изнутри. Джисон любил вкус своей любви. А Минхо любил каждый кусочек пазла, из которого состоит Хан. Минхо любил загадки, ведь по-настоящему сложной и невероятной являлась лишь одна — сидящий перед ним парень, тянущийся к нему всё сильнее, словно луна хочет забрать свой таинственный шедевр.       Но они не уйдут. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Они были первой и действительно вечной любовью.       Джисон так и не понял логарифмы, зато осознал, что его любимая задача — поцелуи с неуловимым Минхо.