Guardian Angel

Вначале это даже немного щекотно. В самом первом движении, когда пушистые кончики шелковистых пепельных кудряшек касаются чувствительной кожи между лопаток. Но это не та щекотка, от которой хочется морщиться и уворачиваться, пытаясь почесать раздраженную спину. Это что-то совершенно невесомое, нежное, пробирающее трепетным предвкушением до дрожи в коленках. Даже здесь Алекси может быть совершенно разным. Иногда нежится - мягко, долго, расслабленно, словно сытый кот. Большой ложечкой обнимает сзади, перекидывает руку через хрупкие нижние рёбра и зарывается носом между четвёртым и пятым грудным. Иногда течет - в прямом и переносном смысле, когда ладони накрывают трогательную омежью мягкость внутренней стороны бедер, а топорщащиеся края лопаток покрываются тонкой пленкой слюны со старательно, даже кропотливо вылизывающего их языка. Иногда распаляется, несмотря на всю заложенную природой на уровне национальности сдержанность и оставляет на бледной коже розовые отметины. Конечно, они никогда не смогут стать полноценной меткой, но из раза в раз будут раскрашивать остро чувствительными укусами худощавую спину под требовательно надрывный скулеж. То, что у Алекси какая-то особая слабость к его лопаткам, Игорь замечает совсем не сразу. Это уже много позже, когда их отношения на троих стабилизируются до каких-то семейных идеалов, он начинает что-то вспоминать. Как минимум - как там, в Копенгагене, глубокое тепло прожигало его почти до грудины, пока он держал над головой этот выстраданный, но такой долгожданный кубок. А еще — начинает обращать внимание на детали. Например - на то, что это не разовая акция. Даже Юсти из раза в раз на этих мотивирующих обнимашках перед официалками по-медвежьи укладывает свою тяжелую руку на его плечи, но лопатки всегда, абсолютно всегда чувствуют на себе теплое, заботливо мягкое прикосновение. В этот раз Алекси - снова про нежность. Про такую, неторопливую, почти мучительную, пробирающую покалывающими мурашками под кожей по всему телу. Укрывает своим телом, и пусть это не назвать чем-то невесомым, это скорее как то самое утяжеленное одеяло, которое окутывает тебя настолько комфортно, что хочется, чтобы это ощущение длилось вечно. Руки заныривают под живот, придерживают пальцами между хрупких ребер, и Игорь на полном серьезе мурлычет, зарываясь лицом в пропахшую уютным запахом хвои простынь. И пусть это звучит как немного дурацкое хриплое урчание, нежная улыбка все равно трогает губы обоих. Когда дело доходит до чего-то большего, они ведут себя совершенно по-разному. Один - скромный, тихий, хотя на напряженном лице всегда написана абсолютно вся гамма тех ощущений, от которых его раза в раз разрывает на мириады мельчайших частичек и собирает воедино, возрождая вновь. Другой - громкий, несдержанный, искренне кайфующий в процессе даже от самого себя, и позволяющий от себя же кайфовать им двоим. Даже в нежностях Игорь может меняться. С Юсти - это что-то скорее забавное, с игривой смешинкой и дурацкой школьной возней обнимашек, от которых приятно звенит в ушах. А вот с Алекси... Они как будто зеркалят друг друга и становятся совершенно одинаковыми. Такими расплавленно мягкими, ласковыми, что Юсти и сам порой растворяется на горизонте, чтобы не мешать этой почти безмолвной идиллии, издающей лишь то самое тихое урчание, шумные глубокие вдохи и приглушенные звуки прикосновений губ. В этом столько приятной омежьей расслабленности, что это - совершенно точно то самое третье, что можно созерцать бесконечно вместе с горящим огнем и текущей водой. И это так не похоже на то, с чего все когда-то начиналось. Хотя, если бы в ту самую первую течку, в которую рядом вместо Юсти оказался один лишь Алекси, в его взгляде не было бы такого бездонного моря боли пополам с чем-то настолько непозволительно для самого себя желанным, возможно, ничего бы этого не было вовсе. Дружеская взаимовыручка двух омег, которые понимают, что такое - оказаться в течку без альфы и каких-то подходящих подручных средств или на крайний случай препаратов под рукой, не более. Но именно эти эмоции, плещущиеся в сизо-голубых радужках, эта незаметная дрожь, вибрацией отражающаяся в каждом прикосновении, на которое капитан решался, переступая через свои внутренние невидимые барьеры, эта перехлестывающая за все возможные грани нежность, которой нет места в обычной дружеской помощи, пополам с безнадежной тоской - только из-за этого Игорь не смог оставить это все как один случайный спонтанный опыт в безвыходном положении. Насколько же все иначе, когда Алекси оказывается не нужно держать все свои эмоции, запертыми на семь амбарных засовов. Когда он может наконец раствориться в процессе полностью и буквально окутывать собой не только в прямом, телесном, но и каком-то ментальном смысле слова, пробираясь каждым прикосновением и под кожу, и прямо в душу. Гладкая, словно у младенца щека ложится чуть ниже загривка, трется о прохладную кожу, и Игоря снова и снова пробивает волнами мурашек, стоит представить, как это выглядит со стороны. Эту влюбленную до замирающего пульса улыбку он не чувствует - буквально видит даже своими лопатками. У Игоря реально теплеет в грудной клетке каждый раз, когда он обращает внимание на то, насколько чаще Алекси начинает улыбаться. Когда он только пришёл в новую команду, капитан казался настолько неприступной, непробиваемой крепостью, что мурашки по спине бегали совсем другие. Холодные, липкие. Особенно в те моменты, когда тот изредка всё же пытался улыбнуться на камеру, и это выглядело настолько неестественно, что даже немного напоминало психоделические триллеры. Это уже потом, снова намного позже, с трудом пережив тяжелейший разговор в его спальне, раскрывший абсолютно все карты, от которых душу рвало так, что хотелось выть и лезть на стены, Игорь многое, очень многое осознал. Как минимум - то, что пережив подобное, он сам, наверное, не улыбался бы больше вообще никогда. А Алекси начал оттаивать. Медленно, постепенно, шаг за шагом, улыбка за улыбкой, он становился всё мягче, искреннее и... Счастливее? Cейчас это счастье возведено в абсолют. Тот самый, в котором человеку, кажется, в этой жизни больше ничего не нужно. Нет, как игроку, капитану - может быть. Ещё несколько медалей, парочка кубков, победных капсул с наклейками. Но как человеку - ему больше не нужно вообще ничего. Ничего, кроме медвежьих объятий, защищающих его от кошмаров каждую ночь, и трогательно острых позвонков, подставляющихся под россыпь нежных поцелуев, с которыми губы скользят вдоль каждой выпуклой косточки. Игорь сам тянется навстречу. Сам округляет спину сильнее, чтобы не просто подставиться под мягкие губы, а прижаться всем телом, вжаться, почувствовать поясницей, как ровно, сильно и гулко бьётся чужое сердце. И бессознательно ещё больше топорщит лопатки, на которых тут же сжимаются в мягком, беззубом укусе губы, прихватывая остро натягивающие кожу края. - Aleksi... Вопрос приходит в голову совершенно спонтанно, хотя, казалось бы, заинтересоваться этим не только на уровне подсознательной галочки, но и вполне реального вербализированного предложения можно было уже очень давно. Игорь чуть подворачивает голову, укладывая на простынь щеку, чтобы через плечо увидеть разморенный, затянутый томной пеленой заласканности вопросительный взгляд совсем чуточку нехотя приподнимающегося капитана. - Why... Why my...back? I mean... Бледные губы трогает едва заметная лукавая улыбка, и мягкая тяжесть ложится на грудные позвонки, прогревая волной тепла, растекающегося по всей спине до встрепанной макушки и бесцветных бархатистых волосков на пояснице. - Here? - Yes. I mean, do I have something... - Yes, you have. Темно-синие искорки исчезают вместе с сизо-голубым взглядом, и жар чужого дыхания снова обжигает выпуклые косточки, пока не по-омежьи крепкие руки еще сильнее смыкаются на ребрах, обнимая так глубоко, но так трепетно, что у Игоря невольно сбивается дыхание. - You have the wings of my guardian angel here.