Ни одна хорошая

Жизнь Эндрю складывалась странным образом, будто лесенка из бумаги, которую делают дети от скуки на уроках или как поделку в детском саду. А может сюда лучше подойдёт слово «ужасным»? Но тогда сравнение откидывается в сторону. Миньярд не писатель, чтобы красиво строить предложения. То, что он много читает ещё ничего не значит. Просто такое хобби помогает абстрагироваться от мира, людей, мыслей и воспоминаний. От последнего особенно сильно. Он любит книги, но при этом не любит библиотеки, — его в них вообще не увидишь. Но, к счастью, никто и не принуждает его туда ходить. Библиотеки когда-то, до его встречи с Аароном, были самым безопасным местом. Там мало людей, чаще всего, тихо, да так, что если дышишь слишком громко, то на тебя могут шикнуть, и никто из так называемых «родственников» туда не заходил, что поначалу было удивительно, а после стало спасением. Из раза в раз он сбегал именно в библиотеки, надеясь найти там утешение и хоть чуть-чуть узнать, что же это за чувство такое — защищённость. История Эндрю всегда была запутанной, как проводные наушники, и закрученной, как бесконечная спиралька, которую он постоянно рисовал, чтобы отвлечься от лишних мыслей. Вот и сейчас он вырисовывал её на листе А4, не обращая внимания на пристальный взгляд Нила. Столь привычное «Пялишься» вырвалось у него изо рта, и Джостен хмыкнул. У него даже и в мыслях не было как-то опровергать этот факт потому, что, если один что-то делает, а другой наблюдает — это их неожиданно появившаяся рутина, которую разрушать никто не хочет. Миньярд перевернул листок и взглянул на Нила, который чуть нахмурился и поджал губы, как делал это обычно, когда задумывался о чём-то. — Что на этот раз? Нил поправил чёлку и ожидаемо произнёс: — Тебе не понравится. Эндрю приподнял бровь, как бы говоря, что ему уже давно без разницы понравится ли ему вопрос или нет. — Просто думал о том, что ты редко упоминаешь о своей жизни в системе. Под «системой» Нил, конечно же, подразумевал патронатное воспитание. Ублюдочное воспитание, в котором несовершеннолетние переходят из семьи в семью. Не всем так «везло», как Эндрю. Многих чуть ли не самые первые патронатные родители принимали к себе под постоянную опеку, в то время, как Миньярд, будучи ещё Доу, из раза в раз оказывался в детском доме. С ним играли, как с чёртовой игрушкой. Если не понравилось, то всегда можно сдать товар, написав, что он бракованный. Эндрю тоже бракованный. Единственным человеком, который так не считал была Кэсс. Кэсс, которая заботилась о нём, Кэсс, которая хвалила, поддерживала, понимала и принимала, но предпочитала игнорировать всё, что происходит у неё под носом в угоду своему настоящему сыну, а это было самое важное, хотя Миньярд так не считает. Подобные заявления больше любит делать Джостен, нежели он сам. Эндрю уже на последнем курсе университета. У него есть семья, есть Нил, но прошлое всё также продолжает преследовать его. Его начинает каждый раз мутить от этого факта. — Нет нужды, — Миньярд пожал плечами. Он отложил карандаш с листком и вышел из их комнаты в общежитии, направляясь на крышу. Крыша чем-то напоминает библиотеки. Это всё такое же место для его побега, появившееся из-за его желания найти хоть отдалённо похожее на них: где тихо, где его никто лишний раз не будет трогать, где он сможет хоть что-то почувствовать, где безопасно для него, но при этом можно быстро узнать, если что-то угрожает его семье. Библиотеки — отголосок прошлого, пройденный этап; крыша — новое начало и новая жизнь. Нил не стал идти за ним. Вот и хорошо. Он, скорее всего, придёт покурить позже, если его пустая трата сигарет вообще считается курением. Эндрю сел у самого края, посмотрев вниз, и зажёг сигарету. Кевин говорит, что им следует бросить эту привычку, но Миньярд даже и не думает об этом. Дэй говорит много чуши и это — одна из них. Уж кому, а это ему следует бросить болтать слишком много про здоровье и тренировки. Возможно, Эндрю следовало оставить Кевина в «птичках»: слишком надоедливый. Он смотрел, как крошечные силуэты людей куда-то иду, бегут или проезжают мимо общежития на своих велосипедах, пока машины, вставшие в пробку, злобно друг другу гудели. Таким же маленьким Эндрю себя ощущал, находясь в системе. Миньярд плохо помнит семьи, в которых он побывал в начале своего пути. Самой первой его «семьёй», как ему рассказывала директриса приюта, была молодая пара, которая сильно хотела ребёнка, но девушка никак не могла зачать. Они взяли маленького Эндрю, которому на тот момент и года не было. Однако через некоторое время они расстались и вернули его в детский дом. Он у них пробыл шесть с хвостиком месяцев. Это не много, но и не мало. Достаточно, чтобы первый День рождения Эндрю был уже на пороге приюта. Его, естественно, никто не отмечал. В таких заведениях, кроме бесполезных поздравлений от воспитателей, ты ничего не получишь на праздники. Дети в детдоме делают подарки и поздравления только «своим», а более взрослые могут так вообще избить, чтобы «не расслаблялись сильно». В отличие от других брошенных, он не верит в «своих», не верит в главенство старших, не верит директорам и взрослым, приходящим в приют и дающим детям ложную надежду на хорошее будущее. Миньярд не маленький и глупый ребёнок, чтобы верить в существование розовых пони. Второй стала уже пара, находящаяся в длительном браке. Эндрю на тот момент уже исполнился один год. К сожалению, одногодок мало кто берёт. Миньярд до сих пор не может понять, почему именно. По большей части у многих в приоритете догодки или дети от двух лет. Но нашлась всё-таки одна семья, которая хотела его взять. Они изначально сказали директрисе, что не хотели бы его оставлять на продолжительное время, и она согласилась на такие условия. Позже на все вопросы маленького Эндрю директриса отвечала терпеливо, повторяя их слова из раза в раз, как заезженная пластинка, потому что по-другому он не понимал. По обрывкам жизни в той семье, которые он смутно помнит она — жизнь там — не была хорошей. В принципе, ни одна его «семья» таковой не была. Женщина, растившая его, часто оставляла Эндрю дома одного, когда она сама была где-то: на встречах с друзьями или на работе. Муж её пропадал именно на ней. Он уходил рано и приходил поздно, неоднократно будив Эндрю хлопающей дверью. Миньярд предполагает, что у них просто были проблемы с финансами, поэтому они взяли ребёнка, чтобы на государственные выплаты продолжать жить так, как привыкли, а именно с роскошью. Собственно, возможно, по этой же причине его первый День рождения в «семье» он отмечал сначала в одиночестве, а потом в окружении Итана, тогдашнего отца, Камиллы, тогдашней матери и маленького тортика. В тот момент Эндрю искренне радовался, но сейчас он осознаёт, насколько же это глупо. Третьей его «семьёй» стала девушка тридцатилетнего возраста. Она хотела себе ребёнка, но не хотела рожать. Она была инфантильна, не знала, как нужно заботиться о детях и просто имела абсурдное желание похвастаться перед уже родившими подругами, что она заботится о ребятах из детских домов, показываться перед ними в свете сочувствующей доброй помощницы и, скорее всего, даже Святой. Сильвия — так звали её — была одной из тех девушек, которые не прожили свои подростковые годы на полную катушку и сейчас, в уже более взрослом возрасте, нагоняют упущенное. Но зачем ей нужен был ребёнок? Эндрю не будет отвечать на этот вопрос, потому что сам ещё до конца не понимает того, что творилось в голове у этой его попечительницы. Жизнь с ней могла бы показаться насыщенной, весёлой и разгульной: Сильвия водила его на различные аттракционы, на прогулки по популярным местам, покупала много безделушек и баловала, но когда дело доходило до таких вещей как готовка, уборка и другого подобного рода домашних дел, то им приходилось питаться либо в кафе, либо едой быстрого приготовления и жить в мусоре. В силу своего возраста Эндрю не мог заниматься всем этим, а Сильвия просто не хотела тратить время на «ненужные и лишние действия», когда можно в любой момент попросить своего очередного нового парня помочь с этим, хотя сама она ещё ни разу не звонила ему именно с такой целью, ведь они в любом случае большую часть времени проводят вне дома! Миньярд пробыл у неё три месяца. Сильвия поняла, что ребёнок под рукой требует много внимания и много денег, поэтому с лёгкостью вернула его в детский дом. Он не знает, что она сказала своим подругам по этому поводу. Наверное, соврала про финансовое положение или ещё что-нибудь. Четвёртой его «семьёй» стала однополая пара — два парня. С первого взгляда они были хорошими, но в этом-то и есть двойное дно — только с первого взгляда. Патронатным воспитателем на самом деле был только один из них, Дэнис, пока другой, Генри, просто ошивался рядом. Генри не любил детей, а Эндрю не любил Генри. Так и получилось, что они не смогли найти общий язык. Дэнис пытался их как-то примерить: оставлял их дома одних, устраивал «семейные» походы по магазинам и не только, заставлял Генри играть с ним, но ничего не выходило. Один раз Генри согласился поиграть в «Прятки», и Эндрю спрятался на чердаке в горе пыли и вряд ли нужных старых вещей. Он ждал, когда его найдут, но время шло, никто не приходил, а есть хотелось. Эндрю всё-таки спустился с чердака и увидел, что Дэнис уже дома. Он подбежал к нему и стал жаловаться на Генри, бросившего его одного посередине игры. Дэнис лишь покрутил головой, ничего не говоря, и продолжил заниматься своими делами. С помощью этой ситуации Эндрю понял, что даже Дэнису, который его взял, вопреки словам своего парня, он не нужен. Да, как выяснилось позже решение принимал именно Дэнис, Генри же сразу высказал своё «Фе» и предоставил всё остальное Дэнису. Сам же Дэнис плохо справлялся с ролью родителя. Возможно, из-за Генри, а возможно, что он просто не был готов к такой ответственности. Однако увидев, как настроение Эндрю меняется с каждым месяцем он решил, что в приюте ему было лучше, и он вновь оказался там. Пожалуй, эти восемь месяцев были одними из немногих хороших, потому что Дэнис и Генри рассказали ему многое: об однополых парах, о растениях и животных (более интересным и понятным языком, нежели в детдоме), различные истории, чем и привили ему любовь к чтению, но о своих «родителях» Миньярд не может так сказать. Шестой стала семья, в которой уже был ребёнок. Это была его первая такая семья. Шестилетняя девочка, Роза, для него тогда казалась чем-то вроде неизведанного острова. В детском доме были девочки, много разных девочек: и задиристые, и привлекающие внимание парней, и волевые, и милые, и нежные, и лелеющие мечты о богатом опекуне… Роза от них отличалась, потому что у неё была семья, которая её не бросила. Она росла в любви, тепле и заботе. Роза была активной, доброй, уважающей взрослых. Эндрю ей открыто завидовал, но зависть — это грех. Его взяла религиозная семья, к его собственному сожалению. То ли ради «спасения заблудших душ», то ли потому что они хотели набрать авторитета среди своих таких же религиозных коллег. Ему не нравилось в этом доме и в этой семье. Он никогда не был верующим и никогда им не будет. Как можно верить в человека, которого видел только на картинках? Как можно верить в Бога, который помогает и спасает, когда всё ещё существуют такие же потерянные в хаосе дети, взрослые, просто люди, как он? Миньярд никогда по-настоящему не сможет понять верующих. Рене в этом плане он тоже не особо понимает, но он принимает её веру, потому что она не фанатичная, как у Лютера и Марии, и не громкая, как у этой семьи. Элизабет, мать семейства, много рассказывала про иконы, пока Джордж, отец, заливал про отпускание всего плохого, что он успел натворить уже в свои 4. Они много говорили про своих религиозных друзей, много говорили про церкви, про Святых и про Библию. Это бесконечное верещание под ухом его дико раздражало. Вкупе со своей завистью к Розе в один момент Эндрю взорвался, как тикающая бомба. Под конец второго месяца пребывания в этой семье он разбил вазу, которую им подарила мама Элизабет. На самом деле по случайности, но никого это не волновало. Его вернули в детдом. В этот раз он был рад подобному решению своих патронатных родителей. На следующие семь месяцев он попал в многодетную семью. Уже имея опыт с Розой, Эндрю опасался всех детей, живущих в доме Шейлы, его новой матери. Но на второй день пребывания в её своеобразной семье он понял, что все остальные дети такие же приютские. Это было заметно по злостным переглядам, делениям по группкам и привычке сжимать кулаки, когда сильно зол, ведь за драки в детских домах могли лишать еды и даже постели. С этого момента Эндрю стал вести себя более естественно. Всего ребят у Шейлы было пятеро, включая Миньярда. Самым старшим из детей был парень по имени Рик. Будучи резким и неуравновешенным, он считал себя вторым владельцем этого дома; человеком, которого нужно слушаться также, как и Шейлу. Но вместо раздачи обязанностей Рик занимался тем, что издевался над младшими: отбирал у них еду, заставлял работать на него, выполнять его домашнее задание, хотя его программа была сложнее из-за того, что он был уже в средней школе. Рик так однажды на глазах у Шейлы порвал игрушку Бетти, которая была с ней ещё с прошлого «дома», а «мать» их семейства даже не стала утешать бедную девочку, что уж тут говорить о наказании Рика? Шейле было без разницы, что творят дети в её доме, если они ничего не сломали и не убили друг друга, но многие из-за плохого обращения в дестких домах держали себя в руках. Тогда Бетти успокаивал Хью, второй по старшинству ребёнок. Лори же в силу своего возраста — ему шесть было (Хью самый младший из всех, не считая Эндрю) — кинулся с кулаками на Рика, но тот просто откинул его в сторону, посмеялся и ушёл к себе, оставив их разбираться с последствиями: порванной игрушкой, грозным взглядом Шейлы, потому что ей шум телевизор не даёт смотреть и слезами Бетти. Хью и Лори старались держаться вместе. Они были стеной бедной Бетти, которая хоть и не была каменой, но выполняла свою работу, когда это нужно было. Они же с прихода Эндрю взяли и его под свою защиту, но Рик его не трогал. Эндрю ещё совсем маленький, чтобы тот мог хоть что-то требовать от него. Максимум, он еду отобрал, и-то Миньярд, наученный жизнью, прятал заначки на всякий случай. Шейла денег не давала, а все пособия она забирала себе. Это было ожидаемо, потому что ни один из его «родителей» не тратил деньги на самого ребёнка. Сильвия и Дэнис спускали их на развлечения, нежели на что-то нужное. Его пятый День рождения в этой семье прошёл так себе: Рик съел весь торт, а единственными подарками стали поздравления от адекватных жителей дома и открытки (от них же). Эндрю сказал бы, что это было лучше, чем в приюте, но он поставил этот День рождения и День рождения в детдоме на одном уровне. В приют же его вернули по одной простой причине — поссорился с Шейлой. Ссорой это было сложно назвать, скорее, желание высказать ей всё, что Эндрю о ней думает, но Шейла посчитала это именно ссорой. Как униженная и оскорблённая, она вернула Эндрю, забыв обо всех деньгах, что он ей приносил своим существованием. Тони и Лайла, они же седьмая «семья», были ужасно строгими. Миньярд до сих удивляется тому, что смог прожить у них четыре месяца. Они потеряли ребёнка за год до того, как взяли к себе Эндрю. Если он правильно понял из их разговоров, то их сын совершил самоубийство. Из-за чего — непонятно, но сам Миньярд считает, что в этом сыграло роль их воспитание, которое чем-то напоминало ему теперь колонию для несовершеннолетних. Всё из-за расписания, в котором описано чуть ли не каждая минута: школа, кружки, домашние обязанности, «семейное» время, время на погулять с друзьями, сон, режим питания, сон… И так можно перечислять бесконечно. Первое время он правда старался соблюдать все их требования. Получалось коряво, но они его хвалили. Где-то уже на втором месяце его проживания с ними Эндрю стал чуть забивать болт на это самое расписание, а под конец так вообще ни во что его не ставил. В канун Нового года Тони и Лайла вернули его в детский дом, ссылаясь на его характер. Эндрю тогда хмыкнул, чем вызвал неодобрительные взгляды «родителей» и директора. «Директора», потому что в этом детдоме заведующим был мужчина, пока в прошлых была женщина. Восьмой его «семьёй» стал Стивен. Стивен долго к нему присматривался, будто он — это украшение, которое нужно выбирать с особой тщательностью. Он задабривал Эндрю в приюте: приносил сладости, покупал игрушки и играл с ним. Миньярд ему поверил, возможно, даже чуть полюбил, потому что никто к нему ещё не проявлял столько тепла. Стивен быстро получил лицензию на то, чтобы быть патронатным воспитателем. Эндрю отчётливо помнит его улыбку, когда он пришёл забирать малыша Доу с собой. Эндрю отчётливо помнит своё восхищение, свою радость от того, что он наконец-то попал в руки человека, которому он нужен. А потом всё переворачивается с ног на голову. Эндрю не верит в розовых пони, но он всё равно носил розовые очки. Они разбились после нескольких дней жизни со Стивеном. Сначала это были просто взгляды, потом уже прикосновения, а потом тяжёлые руки на пояснице, разгорячённые тела и громкие мольбы, не помогающие, а только ухудшающие ситуацию. Слабые «Пожалуйста» ощущались как яд на языке. Так продолжалось пять месяцев. Пять месяцев он старался избегать нового «дома», пять месяцев он терпел и пять месяцев пытался превратить столь уже ненавистное слово в заклинание, чтобы Стивен в самом деле прекратил. И Стивен прекратил. Но не из-за того, что Эндрю был покорным, послушным, как пёсик, а из-за угасшего интереса. Он выбросил его. Точнее, вернул в детским дом, правда уже избитым и поломанным. Дальше он попал к пожилой паре — Ванессе и Остину. Их сын уже давно вырос и съехал от них, а им двоим в доме стало слишком одиноко, поэтому они решили взять себе ребёнка, которым, по счастливой или не совсем случайности, оказался Эндрю. И, казалось бы, это такая передышка после произошедшего, если бы не постоянное желание его потрогать. Он много раз пытался им сказать, что ему не нравятся прикосновения, а на все вопросы про почему отвечал, что никогда их не любил и всё. О настоящих причинах даже думать не хотелось. Он ощущал себя грязным, облитым помоями и использованным. Его тошнило от самого себя и физического контакта. Вторым пунктом списка того, почему ему не нравились Ванесса и Остин стали вечные уроки жизни. За день Эндрю мог выслушать 5 монологов о том, как следует правильно что-то делать, а сам он и рта раскрыть не мог, потому что боялся оказаться в детском доме и следующей его семьёй мог стать новый насильник. Но он в любом случае там оказался, потому что их сын, неожиданно приехавший навестить родителей, уговорил их вернуть Эндрю в детским дом. Десятой его «семьёй» стали Джесси и Марла. Марла была странной, но сам Миньярд так не считал, если не брать во внимание её частые побеги ради развлечения. Марла могла пропадать на несколько дней, и никто никогда не знал, где она, что делает и даже с кем. Джесси не переживал за неё, потому что знал, что она вернётся домой. И не важно сколько времени прошло с момента её исчезновения. Обычно Марла сбегала вместе с коллегами по работе или со своими друзьями. Хотя такие друзья — это обычно люди, которых она знает от силы час. Она любила выпить, но только в кругу людей. Она любила танцевать, но только рядом с мужем. Она любила рисовать, но только при детях. Эндрю может понять неё, потому что пить в кругу людей — значит, что за ней могут присмотреть, если что, танцевать при муже — значит доверять ему настолько, что можно и покривляться под музыку, а рисовать при детях — контактировать с ними, показывать, что не все идеальные, потому что её рисунки были на уровне «палочка и огучерик». У него не было тёплых чувств к Марле, потому что всё внимание она направляла только на себя. Джесси же был чистейшей тварью. Он не присматривался к нему, как делал Стивен, не пытался задобрить и втереться в доверие. Он делал всё грубо, брал «своё», когда хотел, не заботясь о Марле. С последним, в принципе, поспорить можно, потому что не зря же Джесси душил его, оставляя синяки на его шее? А, возможно, он просто грёбанный фетишист и садист. Второй вариант так-то выглядит правдоподобнее, но частые «Молчи, шавка» говорят, что и первое предположение имеет право существовать. Миньярд невесомо прикоснулся к своей шее, вспоминая, как однажды Джесси чуть его не задушил во время одной из таких пыток. Он пробыл у них одиннадцать с половиной месяцев. На удивление, довольно много. Но лучше бы Эндрю их прожил в детском доме. Одиннадцатой его «семьёй» стала Лили. Она также набирала себе кучку детей, как и Шейла, но уже не ради денег, а, чтобы те ей прислуживали: убирались в доме, готовили, приносили ей различные вещи, закупались и многие другие задачи, пока она всего лишь ходила на работу и повторяла «Неблагодарные. Я дала вам дом, я вам покупаю вещи, и я вас кормлю», когда кто-то из ребят косячил или высказывал своё мнение. Эндрю, уже привыкший к подобному, не боялся Лили. Он показывал свой характер, а когда та поднимала на него руку, то он смело перехватывал её. Многие им восхищались, особенно Марк, девятилетний мальчик, который был слишком зажат из-за того, что Лили успела его усыновить и теперь ему некуда было деваться от неё. Он, вдохновившись поведением Эндрю, решил утроить бунт против их «матери». Все дети, которых она взяла себе как прислугу начали громить дом и разукрашивать стены, чем вызвались явное недовольство его владелицы. Это сопротивление быстро было подавленно, и Миньярда вернули в детский дом. У Лили он прожил семь месяцев. Следующей его «семьёй» стал Самуэль. Самуэль любил хныканья, брыкания и грязные словечки, поэтому, заметив грозный взгляд Эндрю, направленный прямо на него, решил, что одиннадцатилетний Доу ему подойдёт лучше всего. С каждым подобным случаем Миньярд всё больше ощущал себя как товар на ярмарке. «Шлюха» быстро стало любимым словом Самуэля, потому что когда он в первый раз посягнул на его тело то заметил, как легко он смог войти. Самуэль одновременно пытался играть роль отца: готовил, называл ласковыми прозвищами, покупал какие-то вещи, но одновременно с этим же мог избить до полуживого состояния, а потом изнасиловать. Иногда Эндрю думал, что он чем-то болен, но никаких таблеток, кроме базового набора от простуды, он не нашёл. Хотя с чего это он решил, что Самуэль будет ходить по врачам? Такие люди предпочитают просто жить в своё удовольствие. У Самуэля он пробыл девять месяцев. Двенадцатый День рождения он встретил без подарка, зато с приставаниями и первым порезом на его запястьях. Боль, которую он тогда почувствовал стала толчком к сумасшедшей идее заявить о своих правах на собственное тело. Он впервые взялся за нож, но его вернули обратно, а в детском доме фокусы с кражей быстро просекают. Эндрю уже давно не думает о причинах того, почему его возвращают в приюты. Ему это, собственно, и не за чем, потому что самыми частыми причинами являются потеря интереса и его характер. Он мог бы сказать, что некоторые семьи были неплохими, но разве неплохие семьи возвращают ребёнка в детский дом? Миньярд считает, что не возвращают, поэтому придерживается мнения, что у него было хорошей «семьи». А потом появилась Кэсс. Она и Ричард могли бы быть хорошей «семьёй», если бы не Дрейк. Однако Дрейк — всего лишь мелочь по сравнению с милой и нежной Кэсс, потому что она даже хотела его усыновить. Она даже успела собрать документы. Десять месяцев — это не самый длинный срок, который он успел прожить в патронатной семье, поэтому он так удивился, когда узнал, что он в самом деле может стать Спиром. Он мог бы быть не просто Эндрю, не Эндрю Доу, а Эндрю Спиром. Это не было обманом, и Дрейк, ставший очередным его насильником, Дрейк, любящий ножи, и Дрейк, издевающийся, измывающийся над ним, превратился лишь в малую плату за фамилию, настоящую семью и Кэсс. Дрейк, ставший катализатором того, чтобы Эндрю не просто резал себя, как бы играя на скрипке, создавая мелодию из льющейся воды в душе, собственных слёз и тихих капелек крови, но и учился использовать их как оружие, должен был в скором времени пойти в морскую пехоту, поэтому его жизнь у Спиров была терпимой. До появления Аарона. Эндрю попросту не мог допустить, чтобы и его брат, его близнец, чёрт побери, подвергался тому же, что и он. Всё было очевидно с самого начала. Попасть в колонию для несовершеннолетних легко; смотреть на собственное отражение в часы посещений с осознанием, что с ним могло бы быть — нет. Эндрю ощущал себя на американских горках, потому что вся его жизнь завертелась так, что хотелось блевать. Хэммики, Тильда, Аарон, треклятое «недоразумение», наркотическая зависимость, экси, убийство Тильды. Никогда «мать», никогда «мама», никогда «их родитель». Избиение каких-то парней, суд, таблетки, психолог. И ещё много экси. Очень много экси. Сейчас ему вся его жизнь кажется полнейшим сюром. Плохо отснятым фильмом, режиссёр которого был пьян во время написания сценария. Кажется, киновечера с командой на него всё-таки влияют. Сзади сначала послышался скрип, а после тихий хлопок дверью. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто пришёл. — Прости, — сказал Нил и присел рядом, не сводя глаз с Миньярда. Эндрю не стал отвечать на это. Он лишь выкинул окурок с крыши и спросил: — Да или нет? Прозвучало тихое «Да», и Джостен первым наклонился для поцелуя. Прошлое уже ничего не значит. Эндрю способен справиться с его последствиями, с его призраками, поэтому здесь, на крыше с Нилом, он даёт не озвученное обещание продолжить жить, закрепленное в этом поцелуе, в этом воспоминании, таком похожем на остальные.