Полюс недоступности

ོ

Я никогда не мечтал становиться самой большою водою, Я просто всегда хотел прожить жизнью тою, Которую не захочется менять на грязь в болотах, Всегда оставаясь чистым и прозрачным в своих глубоких водах.

ོ

      — Ты уже битый час сверлишь его взглядом, — рука Сокджина, немного влажная после мытья стаканов, опускается на плечо, оставляя мокрый след на фирменной толстовке «Sleepless Guys». — Может быть, прекратишь вздыхать, как щенок на привязи, увидевший недоступную сладкую косточку, и спросишь его имя?       Чонгук вздрагивает и опускает глаза вниз, внезапно заинтересовываясь старой царапиной на деревянной столешнице барной стойки. Давно стóит её заменить, да и Намджун говорил, что поищет хорошего мастера, но потёртости и круглые пятна от пивных стаканов добавляют определённый антураж провинциальному бару, поэтому никто не спешит.       — Если ты так и будешь продолжать прятаться внутри своей собственной коробки, то до старости проведёшь время в одиночестве, — не унимается Ким.       — А как же вы с Намджун-хёном? — Чонгук пытается перевести разговор в шуточный. — Я планирую вечность работать в этом баре. Он мне нравится.       — И этот красавчик тоже тебе нравится. А что, если судьба, Гук? Так ведь бывает. Поверь, я найду лишнее рабочее место для твоего будущего парня, — дружеское поглаживание по спине заставляет Чонгука лишь сильнее сжаться. — Почему бы просто не попробовать?       — Такой, как он, не может быть моей судьбой, — сразу отметает абсурдное замечание и накидывает на голову капюшон, ненавязчиво сбрасывая руку друга со спины. Он не готов обсуждать это.       — Откуда ты знаешь? — но Джин не намерен сдаваться. — Я ведь тоже, когда открывал бар в этом захолустье, совершенно не думал, что мой занудный конкурент, с глубокими ямочками на восхитительных щёчках, однажды станет моим законным супругом.       — До сих пор удивляюсь, что Намджун в тебе нашёл…       — Эй, а как же мои впечатляющие внешние данные? — пытаясь уловить краем уха ворчливое бормотание Чонгука, Джин подходит к пивному крану и, предварительно спуская азот, наполняет кружку прохладным Пильзнером.       — …мне бы такие.       — Немцы умеют делать отличный товар, — отпивает немного на пробу и, выражая высшее наслаждение качеством, бросает взгляд на Чонгука. — Прости, что ты сказал?       — Будь я настолько же красив, как ты, тогда бы он точно меня заметил.       Его взгляд вновь возвращается к одинокому посетителю, сидящему вполоборота в дальнем уголке заведения. Если честно, он выглядит намного красивее, чем Джин, хотя Чонгук и не рискнёт произнести это вслух, но парень, чей профиль он изучает, напоминает ему неземное божество. Ангела, заблудшего в трущобах. Ангела, совершенно чуждого этому месту. Немного растрёпанные светлые волосы мягкими прядями падают на лоб, едва касаясь изящных бровей; удивительные глаза, обрамлённые густыми ресницами, подчёркивают их необычную форму; нежная, словно фарфоровая кожа и тонкий, очень маленький нос напоминают Чонгуку коллекционных кукол; а в завершении всего этого микеланджельского сумасшествия – пухлые, сочные и очень целовальные губы в форме идеального сердца. Дух захватывает от совершенства.       Чонгук переводит взгляд на свои руки, сравнивая их с утончёнными пальцами незнакомца; кое-где сохранились мозоли от частой работы с фотоаппаратом и погрузкой тяжёлых кегов с пивом. Как выглядит сейчас его лицо – знать не хочет. Ему достаточно простого понимания, что физический труд, свежий северный ветер и суровая погода, помимо подкаченного тела, оставляют на нём грубоватые очерки жизни. Чонгук никогда не задумывался о своей внешности, но сегодня ему немного стыдно, ведь он не выглядит как-то по-особенному. Простой сельский парень, всю жизнь проживший в невежественной глубинке; длинные чёрные волосы, немного вьющиеся и совершенно непослушные, когда дело касается работы; обожжённая солнцем кожа и вечно обветренные губы; высокий рост, гибкое, подтянутое, здоровое тело и ноль изящества. Единственная гордость – татуировки, набитые Намджуном. Каждый эскиз – личное творчество Гука. Он больше жизни любит рисовать, иногда занимаясь этим сутками напролёт, доводя себя до полного изнеможения. Рисунками и фотоснимками он неплохо зарабатывает на жизнь, в свободное время подрабатывая в баре – единственном комфортном месте, где не сторонится людей. Заблудшие туристы, местные пьяницы и усталые после трудового дня жители Сонного острова каждый вечер повествуют красочные истории, приправленные житейскими тяготами и юмором. И он готов изо дня в день их внимательно слушать, молча сидя на стуле в скрытом от глаз уголке, пока рука по привычке выводит на тонкой салфетке штрихи будущей работы. В этом есть особая романтика.       — Как можно быть таким простодушным глупцом, Чонгук? Нет, я, конечно, понимаю, что мы находимся на отшибе Вселенной, и чтобы приехать в наш нерасторопный городок, нужно знать его название, которое, на минуточку, появляется лишь на третьей странице Гугла, я проверял. До сих пор не понимаю, почему мы ещё не прогорели со своим баром. Но…       — Потому что цены у тебя конские, Джин. А баров на милю в округе нет, — Намджун ставит ящик с бутылочным пивом Гиннесс на стойку, вытирая руки о карманы джинсов.       — Это называется бизнес, детка.       — Это называется Ким-Хитрый-Лис-Сокджин.       — Как прекрасно, что мне не пришлось брать твою фамилию, зануда.       Громкий смех Намджуна погружает Чонгука в задумчивость. Он очень любит своих друзей и ни за что не променяет их семейный бар на любое другое заведение, но в последнее время он всё чаще чувствует себя третьим лишним. Одиноким. А хочется как у них: влюбиться так сильно, чтобы сердце щемило, ломало и выворачивало от накрывающей мощности чувств.       Ведь в этом маленьком полукурортном городке так мизерно мало жителей, и всех их Чонгук знает с тех пор, как неуклюжим крохой ходил под стол. Туристы приезжают сюда отдохнуть и развлечься, лица сменяют друг друга, оставаясь лёгким воспоминанием и не более. Превращаются в общую серую массу.       Половину из своих двадцати семи лет Чонгук мечтает встретить того самого, с кем научится задыхаться. Но это довольно сложно, ведь новых жителей на побережье не прибавляется. Девять месяцев в году всё, что его окружает – громкие звуки дикой природы, необъятный океан и бесчисленные живописные холмы. Летом тут бывает не протолкнуться, город оживает и процветает, гости бывают разные, интересные, болтливые, а иногда и те, кто просто желает провести время в уединении. Именно в тёплый сезон они и делают большую часть выручки, помогающей выжить в холодное время. И Чонгуку это нравится, потому что жизнь в мегаполисе не для него. Он дитя суровой стихии. Дитя, которое чувствует себя преданным каждый раз, когда видит прощальные взмахи рукой и обещание как-нибудь свидеться.       Он не знает, каким боком сюда занесло этого потрясающего парня прямо перед окончанием лета; буквально через пару дней город накроет продолжительными ливнями и штормами, а последние тёплые дни канут в небытие до следующего года. Но именно он – этот изумительный незнакомец – первый, кто зацепил струны одинокой души.       Вновь украдкой бросает взгляд на столик возле окна. Парень сидит за ним уже второй час, но к пиву так и не притронулся. Постоянно проверяет что-то в телефоне и забавно морщит свой крохотный нос, когда отвечает кому-то на очередное сообщение. Сейчас всего лишь шесть вечера, и это слишком рано, чтобы напиваться, но использовать бар в качестве кафе для посиделок ещё более странно, когда рядом есть прекрасные рестораны, подающие колоритные блюда местной кухни.       Внезапно незнакомец поднимает голову вверх и тут же сталкивается глазами с Чонгуком. Он хотел бы отвести взгляд, ведь пойман с поличным, но не может. Его пульс заходится в рваном ритме, и Чонгук готов поклясться, что чувствует мелкие разряды тока по телу. Глаза напротив завораживают и манят; обнажённое сердце на несколько долгих секунд замирает, чтобы в следующее мгновение резко упасть к ногам, рассыпаясь на мерцающие созвездия.       — Гук, — над ухом склоняется Намджун, мягко похлопывая по плечу, — кажется, он хочет, чтобы ты подошёл. Прими заказ.       Холодные мурашки страха расползаются по спине, и Чонгук с опозданием отводит глаза в сторону, чтобы встретиться с мягкими и добродушными Намджуна. Тот кивает головой в сторону столика, намекая заняться делом, а у Чонгука ноги подкашиваются от неуверенности в себе. Каким-то невообразимым чудом ему удаётся встать с места и пересечь длинную барную стойку, не растеряв остатки сознания. Чем ближе он подходит, тем сильнее сутулится, втягивая голову в плечи и скрывая глаза за падающими на лоб непослушными волосами.       — Привет, — голос незнакомца красивый, мягкий, обволакивающий, словно райская песня.       — Привет, — выдавливает, глотая окончание.       — Кажется, моё пиво выдохлось, — извиняющаяся улыбка растягивается на пухлых губах, очаровательно приподнимая уголки вверх. — Но я уже не хочу его пить. Ты не мог бы принести мне бутылочку красного сухого.       — М? — он пленён тем, как двигаются губы, немного пружиня на растянутых слогах, что не сразу соображает, о чём его просят.       — Вино, — незнакомец откидывает со лба волосы и вопросительно изгибает бровь. — У вас есть в баре вино? В принципе, сойдёт любое, главное, чтобы оно было красным, ну, и не сладким. Не очень люблю сладкое.       «А выглядишь так, будто сам являешься лакомством. Я бы тебя попробовал.»       — Ну так как?       — Ах, да-да, вино, — спохватывается Чонгук, густо краснея от предательских мыслей, и достаёт из кармана блокнот и ручку, чтобы хоть как-то занять потеющие ладони и унять нарастающее волнение. — Есть.       Тут же мысленно даёт себе пощёчину. Как же глупо он себя ведёт. По правилам официант должен перечислить несколько вариантов, предложить подобрать что-то изысканное, но, как назло, именно сейчас весь перечень вин вылетел из его головы крикливой чайкой.       — И, будь добр, принеси дополнительный бокал. Мой друг застрял по пути сюда, — парень словно не замечает скованности Чонгука, — что-то с колесом. Но должен появиться с минуты на минуту, — смотрит на винтажные часы, которые украшают главную стену помещения. — Хочется искорки чего-то более праздничного…       Возможно, сейчас его единственный шанс бросить какую-нибудь удачную шутку, помочь с выбором качественного вина или немного пофлиртовать. Ох, если бы Чонгук умел это делать. Он прокручивает в голове сотню вариантов, как начать неформальный разговор, но продолжает истуканом стоять у столика. Когда молчаливая пауза затягивается, наконец-то находит в себе силы, чтобы спросить, надолго ли гость планирует здесь задержаться, но сзади раздаётся резкий шум хлопающей двери.       — Чимин! — громкий возглас заставляет Чонгука подскочить на месте. Безумное нечто вихрем врывается в пустующее заведение, громко топая ногами, и тут же набрасывается на сидящего парня с объятиями, сметая всё на своём пути. — Господи, блять, боже, мать моя кореянка, я думал, что никогда не доберусь до этого захолустья. Их дороги – это настоящий фулл-хаус по ямам. И угораздило же тебя выбрать местом для отдыха самый настоящий отель Оверлук.       Он бедром смещает Чонгука в сторону, захватывая щёки Чимина в обе ладони. И пока Гук в мыслях наслаждается звучанием впервые услышанным именем, новый посетитель впивается в пухлые губы смачным поцелуем.       Чонгук шокирован. Чонгуку немного больно. Какой же он беспросветный идиот, раз решил, что у него может быть шанс с таким, как он.       На ватных ногах разворачивается в сторону бара, тут же встречаясь с сочувствующими взглядами своих хёнов. Из последних сил подходит к ним и, не желая слушать ничего про свой идиотский провал, кратко бросает:       — Бутылку Шардоне за пятый столик. Советую выбрать игристое, они хотят что-то отметить, — хватает со стойки ключи от мотоцикла и, впервые за всю жизнь, бросает работу прямо посреди смены.

ོ

      Вечерний океан всегда вызывает в Чонгуке стойкое ощущение покоя. Приезжие туристы жалуются, что шумные волны поселяют в них тревогу и мизерность существования, но он любит эту стихию всем сердцем. Разве может быть что-то прекраснее, чем высокие пенные гребни, гонимые безудержным ветром, и шум прибоя, ласкающий слух?       Уединение, созерцание, воздух.       День подходит к концу, медленно опускаясь на горизонт розовеющим полумраком. Скалистая местность усыпана редкими кустарниками и мхом; высокие утёсы отбрасывают длинные тени на побережье, а потрясающий, чуть солоноватый запах щекочет ноздри. Это полностью его место. Дом. Одинокий, закрытый от всего мира уголок кристально-чистой души. Каждый день Чонгук спускается с холма вниз к побережью, чтобы сделать несколько фотографий на старенький Кэнон и провести время в собственных мыслях, безмолвно здороваясь со своим неизменным спутником – бурлящим, будто живой, океаном. Вечным, постоянным и преданным, как ни один из людей.       Сегодняшняя ночь обещает быть последней тёплой в этом году, и Чонгук наслаждается лёгким дуновением ветра, который ласкает его щёки, заигрывая с прядями распущенных волос. Ощущение безграничной свободы восторгом оседает на кончиках пальцев. Когда был жив его отец, они часто прогуливались вдвоём вдоль мыса, собирая красивые камни и рассматривая птичьи гнёзда. Матери он не знал, и редкая нежность, которая ему доставалась от скупого на эмоции родителя, не могла обнять его сердце. Чонгук всегда безумно хотел ощутить, каково быть безгранично любимым и любить самому. Пара неудачных романов остались горьким осадком воспоминаний. Бывшие сбегали от него в шумную, продвинутую столицу в поисках новых возможностей. Не то чтобы Гук жалел, он знал, чем всё может закончиться, и не держал их возле себя.       Возможно, Чонгук эгоист, раз желает встретить любовь всей своей жизни и остаться на родной земле. Но пока никто не стоил того, чтобы он задумался о переезде. Никто не стоил того, чтобы поделиться с ним своим океаном, попросив задержаться.       Мимо пролетает одинокая чайка и, садясь на каменный выступ, вертит своим длинным клювом, пристально наблюдая за водой в поисках добычи. Заходящее солнце припекает спину, и Чонгук расслабляется, пытаясь впитать в себя полное ощущение комфорта.       Он радуется этому до тех пор, пока не замечает одинокую фигуру, сидящую у кромки воды. Становится любопытно, кто нарушил девственный покой любимого места, ведь местные жители слишком пресытились красотами природы, чтобы так близко спускаться к воде, а туристы не рискуют преодолевать высокие скалы в одиночестве. Чонгук поднимает камеру, надеясь сделать удачный кадр, но замирает, глядя на дисплей и понимая, кто сидит на песке. Любопытство сменяется искренним удивлением.       Прибрежный ветер колышет тонкую белую рубашку Чимина, надувая рукава как паруса; бежевые бриджи, плотно обтягивающие бёдра, подвёрнуты на коленях; босые ступни утопают во влажном песке. Обуви рядом нет. Неужели добрался босиком? Сумасшедший. Задумчивый взгляд парня устремлён вдаль на невысокие волны, которые кротко, словно боясь к нему прикоснуться, заигрывают на берегу. Даже океан ему поклоняется, Чонгук в этом уверен.       Решая не беспокоить, Чон бесшумно разворачивается назад, силясь оценить расстояние до крутого подъёма на мыс, но подошва, словно назло, соскальзывает по мелкому гравию. Он застывает, медленно оборачиваясь назад. Чимин смотрит прямо в его глаза, глубоко и пристально. Спустя недолгие секунды узнавания на его губах расплывается добрая усмешка.       — Говорят, если долго смотреть на океан, то начинаешь чувствовать себя ничтожно маленьким, — в голосе Чимина звучат меланхоличные нотки. Он поднимает маленький камушек и, повертев его в руке, резко закидывает в водную пучину. Камень тут же исчезает из виду, поглотимый ненасытной волной. — Наверное, страшно жить бок о бок с природным Левиафаном?       — Это глупости: я здесь с самого рождения и вода меня никогда не пугала, — Чонгук опускает камеру вниз, фиксируя объектив в закрытом виде, и спускается к Чимину.       — Ты выглядишь как человек, которого сложно испугать. Возможно, океан тебя слушается? Ты Посейдон?       Странное чувство смущения комом застревает в горле. Чонгук любит океан, но никогда себя с ним не ассоциировал.       — Скорее, он слушается тебя, потому что сегодня удивительно спокойный вечер. Полный штиль. В прошлом году в это время он бушевал, как безумный, — хмыкает, — и не слушался меня.       Чимин кивает, принимая такой ответ. Он прикрывает глаза, подставляя лицо догорающему солнцу, и нежится в его мягких лучах. Чонгуку до дрожи в пальцах хочется поднять фотоаппарат и запечатлеть парня в закатных лучах на фоне прибоя. Но он сдерживает порыв, чтобы не быть слишком очевидным.       — Как ты здесь оказался? — свежий воздух придаёт ему смелости.       — Искал повод выпить, — поднимает руку вверх, демонстрируя початую бутылку Шардоне, и Чонгуку становится немного стыдно за его дерзкий поступок в баре. — Я решил, что закат на берегу океана идеально для этого подходит. Кстати, — кидает хитрый взгляд из-под ресниц, добивая своими словами, — белое вино – действительно неплохой вариант, чтобы что-то отметить.       — А где твой парень? — вопрос слетает с губ Чонгука прежде, чем он успевает опомниться. И чтобы не вызвать лишних подозрений, добавляет: — Здесь очень много красивых и более безопасных мест, чтобы сходить куда-то вдвоём. Шардоне прекрасно подойдёт к каждому из них, — но всё же не удерживается от подкола.       — Парень? — Чимин делает глоток. — Ты о Тэхёне? Он мой лучший друг. Слегка импульсивен, экстраординарен и эмоционален. И, кажется, у него акклиматизация, а может, ещё какая-то выдуманная хрень, которая сейчас удерживает его в нашем номере. Завтра он смирится с тем, куда попал, и мы будем готовы двинуться дальше. К маяку.       — Вы планируете взобраться на вышку? — задумывается. — Завтра последний день, когда смотритель может позволить вам это сделать. На днях обещают шторм. Вам нужно выехать рано, дорога длинная и небезопасная. Так что… будь аккуратен, — Чонгук осторожно присаживается рядом, стараясь не касаться парня бедром.       Чимин бросает на него короткий взгляд, а у Чонгука трепещут бабочки в животе. Он всё чаще перестаёт себя контролировать рядом с ним.       — Что с колесом? — вспоминает о проблеме Тэхёна.       — Я не знаю. Он бросил арендованную тачку на въезде в город и попросил кого-то из местных подкинуть до бара. К домику смотрителя мы двинемся на моей, я больше не доверю ему вести машину, — задумчиво крутит в руке бутылку и продолжает: — Вообще, я планировал приехать сюда один. Но на середине пути Тэхён узнал о моих планах и поднял шум, что именно так начинаются все известные фильмы о пропаже людей, — закатывает глаза. — Он бросил работу и последовал за мной.       — У тебя замечательный друг. Он переживает.       — Твои приятели в баре тоже довольно милые. Они рассказывали нам разные забавные истории, — Чонгук слушает внимательно, завороженный выразительной и очень подвижной мимикой Чимина. В этом парне восхищает абсолютно всё: изумительная внешность, движения, голос, даже то, как он хмурит брови, когда уходит в свои мысли, или появление тёмной тени в глазах, сопровождающей лукавую улыбку. О нём хочется узнать больше.       — Так почему ты пьёшь в одиночестве?       — Так почему ты гуляешь в одиночестве? — тут же бросает Чимин. Чонгук не сдерживает смешок.       — Я так всегда делаю, — набирается смелости и бросает взгляд украдкой на босые ноги Чимина, поражаясь ещё одному неоспоримому факту – он впервые встречает настолько грациозного человека. — У меня есть собака. Доберман. Обычно я гуляю по берегу с ним, но несколько дней назад Бам поранил лапу, и я пока не разрешаю ему путешествовать. Сегодня за ним приглядывают мои друзья, а я решил не нарушать традицию.       — Ты любишь одиночество?       — Нет. Просто иначе на мысе нельзя. Одиночество здесь – неотъемлемая часть существования, — Чонгук честен. Он никогда не пытался быть кем-то другим; не пытался врать самому себе и людям о безопасности этого места. Он такой, какой есть. И этот тихий уголок прекрасен именно своей безудержной дикостью. Одиночество для Чонгука не проблема, а стиль жизни. Но он бы мог разделить его с кем-то, кто так же нуждается в тишине.       — Это кажется прекрасным, — Чонгук не верит своим ушам, но не успевает отреагировать, как Чимин протягивает бутылку. — Разделишь со мной? Мне его посоветовал один привлекательный бармен. Вино немного кисловатое, но, думаю, тебе понравится.       Чимин с ним флиртует? Даже мысль об этом вызывает лёгкое головокружение, заставляя Чонгука принять из его рук напиток. Едва его пальцы касаются чужих, как тело прошибают мощные разряды тока. Чимин тоже это чувствует – это видно по его расширяющимся, словно бездонное небо, зрачкам. Тьма поглощает их полностью, когда он внимательно смотрит на Чонгука, утягивая за собой.       Резкий порыв ветра путает волосы Чона, бросая несколько прядей в лицо, и Чимин, протягивая руку, аккуратно заправляет их за ухо, немного задевая щёку костяшками. Чонгук готов умереть от этого прикосновения, позволяя чернильной мгле чужих глаз захватить себя полностью. Он на интуитивном уровне ощущает сильную тягу к этому удивительному человеку. Что это? Магия? Сон? Родственная душа? Чимин не убирает руку, не прячет глаз, продолжая молчать. В нём, несмотря на врождённую изящность, чувствуется стойкость характера и нечто демоническое, подчиняющее, без единого шанса на спасение.       Пухлые губы медленно приоткрываются, чтобы следующей фразой добить слабое сердце Чонгука:       — Это будет безумием, если я сейчас тебя поцелую?       — Не бóльшим, если я тебе отвечу…       И они одновременно подаются друг к другу, резко сталкиваясь губами в глубоком, нуждающемся поцелуе. Чонгук не в силах поверить в происходящее: чужие губы, до одури упругие, отзывчивые, горячие, со сладким пьянящим привкусом белого винограда, алчно скользят вдоль его – обветренных, – накрывая упоительной мягкостью. Чимин тихо стонет, и Чонгук проглатывает потрясающий звук в себе, прижимаясь сильнее. Его хочется пробовать, смаковать, изучать. Забрать себе целиком и полностью, никогда больше в жизни не отпуская. Чимин придвигается ближе, касаясь бедром его колена, и крепко обхватывает за затылок, приоткрывая шире свой сладкий рот. Чонгук пользуется моментом и проскальзывает языком внутрь, сходя с ума от кружащего голову вкуса.       — Я совершенно не импульсивный человек, — шёпот Чимина с трудом доносится до сознания. — И даже не знаю твоего имени.       — Чонгук. Меня зовут Чон Чонгук.       — Это ведь так глупо, да? — в голосе слышна улыбка. — Чонгук, — перекатывает имя на языке, — оно так тебе подходит, — приоткрытые губы мажут по подбородку, оставляя мелкие поцелуи вдоль линии челюсти. — Чонгук, что-то… понимаешь… тянет, — он обхватывает его за ладонь и притягивает к своей груди, накрывая гулко стучащее сердце. — Здесь.       — Понимаю, — только и успевает вытолкнуть из себя Чон, как пальцы Чимина сильнее зарываются в волосы, сжимая их у корней и распуская по коже сотню колючих мурашек.       — Возможно, я немного пьян. Или так влияет целебный дух океана. Но… целовать тебя так умопомрачительно вкусно.       Закат медленно расплывается по горизонту, украшая небо знойным маревом. Они погружаются в тишину, наслаждаясь мерным плеском волн и шелестом высокой травы на близ лежащих склонах. Мир приобретает размытые краски, стирая границы пространства. Волшебство – вот что витает в воздухе, просачивается под кожу и мерцает, мерцает, мерцает.       — Если бы ты приехал на пару месяцев раньше, то увидел, каким живописным бывает небо после жаркого дня.       — Небо… Оно всегда меня завораживало… — на щеках появляются соблазнительные ямочки. — Я не знал о существовании вашего города до прошлой субботы, — это звучит немного обидно, но Чонгук к такому привык. Мало кто интересуется отдыхом в недоступной точке Вселенной. — Мне нужно было просто уехать куда-то на…       — …край света?       — Именно. Я искал место, где смогу избавиться от оков прошлого, — он замолкает на несколько долгих секунд, видимо, решая, стоит ли продолжать. — Знаешь, в моей жизни всё всегда складывалось довольно удачно. Как бы правильно выразиться, до приторной тошноты хорошо. Большая шумная семья, успешный семейный бизнес, многочисленные друзья и… парень. Теперь уже бывший, правда.       Чонгук находит его руку и сжимает пальцы, подбадривая. Иногда необходимо рассказать свою историю абсолютно незнакомому человеку, чтобы избавиться от давящей тяжести и ощутить свободу. И он готов его выслушать.       — Мой бывший очень трудно принял моё решение о расставании. Он и раньше буквально душил меня, контролируя каждый шаг, а после словно с цепи сорвался, став преследовать. Моя семья встала на его защиту, ругая за то, что я, цитирую, такой непостоянный и откинул около двух лет отношений, упустив шикарную возможность расширить влияние бизнеса за счёт его отца, а они ведь с таким трудом приняли тот факт, что я по мальчикам. Но мне стало так плевать, Чонгук. Я никогда не планировал с ним встречаться, просто в какой-то момент устал быть никому не нужным и сдался его ухаживаниям, — он забирает у Чонгука бутылку и делает глубокий глоток. — Я, наверное, слабый.       — Ты не слабый, у всех нас есть такие истории, когда мы сдаёмся. Тот факт, что ты решил это остановить, уже о многом говорит.       — Я всегда ощущал себя другим, понимаешь? Отличающимся от них. Словно бракованная деталь, лишний кусочек пазла, по ошибке попавший к ним из другой коробки. Я устал соответствовать, устал быть правильным, — тяжело вздыхает. — Просто устал. Мне тридцать и половина моей жизни потрачена впустую. Не знаю, зачем я гружу тебя всем этим. Прости. Но вот я здесь, в месте, где наконец-то свободно дышу и думаю о том, что больше ничего не будет, как прежде. Я изменился. Наверное, только сейчас я стал полностью осознавать, чего хочу на самом деле.       — Сбежать.       — Да, — склоняет голову на плечо Чонгука, прикрывая глаза. — Хочу один раз в жизни наплевать на всё и просто прожить хотя бы мгновение счастливо, не чувствуя себя полным мудаком. Раствориться в неизвестности, покорять бескрайние холмы и любоваться высокими волнами. Взять и отправиться к маяку в старенький домик смотрителя. Просто отдаваясь эмоциям и моменту, вот так, целуясь с безумно сексуальным незнакомцем, от которого бабочки в животе, — на последней фразе Гук слышит лукавые нотки.       Сердце Чонгука отчаянно бьётся, грозя вырваться из груди и разлететься штормовым ураганом. Что-то там, на задворках сознания, шепчет и подначивает его совершить следующий отчаянный шаг.       — Мы можем сбежать прямо сейчас… — утыкаясь носом в мягкие волосы и вдыхая свежий цитрусовый аромат шампуня. — Здесь недалеко есть одно место, которое я очень люблю. Оно считается диким из-за трудной доступности, но мы можем добраться туда на лодке, да и погода позволяет. Если… — смущается, — если ты хочешь этого. Со мной.       Чимин отстраняется и заглядывает в его глаза. В них виднеется живой блеск и искры надежды.       — Звучит как мечта, — в голосе чувствуется восторг, а пальцы крепко сжимаются вокруг локтя. — Давай сбежим. Правда. Давай, вот прямо сейчас, Чонгук! Я этого очень хочу!       Вся эта ситуация – чистейшее безумие, стремительно вспыхнувшее между двумя совершенно незнакомыми людьми. Их ничего не держит. В сердцах горит молодость и азарт, жажда приключений и полной свободы. Люди выстраивают доверие годами, но бывает, что оно рождается с самых первых минут. Достаточно одного короткого взгляда, слова, прикосновения, и ты понимаешь – этот человек твой. И как бы не сопротивлялся, не приводил сотню бесполезных аргументов – всё давно предрешено где-то свыше. Чимин должен был встретить Чонгука на пике разрыва болезненных отношений, перегорев от излишеств и шума. Чонгук должен был встретить Чимина именно в тот момент, когда потерял всякую надежду на счастье. Так просто и правильно.       Погода словно подначивает их действовать: порывистый ветер мелкими вихрями кружит песок; волны усиливаются, бросая к ногам белоснежную пену. Смех Чимина разносится по окрестностям, когда прохладная вода достигает щиколоток. Он резко подскакивает с места и едва не падает, путаясь в собственных ногах. Чонгук подаёт ему руку, желая помочь, но парень заваливается на песок, продолжая звонко смеяться. На его щеках остаются кристальные песчинки, мелкой россыпью украшая покрасневшую кожу. Он выглядит божественно прекрасно, словно волшебное водяное создание из фантастической сказки. Слишком потрясающий, слишком нереальный… Слишком.       Чонгук опускается на колени и помогает ему отряхнуть явно недешёвую рубашку. Чимин, прикусывая губу, внимательно следит за его движениями, а после протягивает руки, принимая помощь. Чон крепко сжимает ладони, рывком притягивая к себе. Им требуется мгновение в объятиях друг друга, и все тяготы мира отступают на задний план, окутывая их доверительной близостью.       Путь до пирса они проводят, держась за руки и поочерёдно попивая вино. Чонгук отвязывает рыбацкую лодку Джина, осторожно спуская её на воду, в душе надеясь, что хён сегодня не заметит пропажу, а значит не будет задавать лишних вопросов. Чимин помогает удерживать трос, пока Чон убирает фотоаппарат на дно и проверяет сумку, спрятанную Кимом на случай непредвиденных ситуаций, таких, как эта. Старший привык, что Чонгук может импульсивно срываться в океан, и заботливо приготовил всё необходимое. Старенький мотор несколько раз издаёт дребезжащий звук и заводится, унося их туда, где, возможно, исполнятся их мечты.       Под сгущающимися сумерками они отправляются в путешествие, следуя прямо по отражающей солнце водной глади. Чимин садится ближе к носу и нежится в потухающих отблесках заката, с детским восторгом рассматривая окружающий живописный пейзаж. Мелкие брызги воды, разбиваясь о корпус, разлетаются в разные стороны, попадая ему в лицо. Чонгук любуется, как последние солнечные лучи играют с каплями на густых ресницах его спутника. Это завораживает…       Не в силах бороться с наваждением, Чон останавливает лодку посреди океана и берёт фотоаппарат в руки, делая снимок. На звук щелчка Чимин поворачивает голову в его сторону, но тут же встречается с нетерпеливыми губами Чонгука, который втягивает его в нежный, чувственный поцелуй. Парень охотно на него отзывается, прикрывая глаза в наслаждении.       — Еще немного, и я влюблюсь в тебя… — шепчет Чимин, и его голос звучит слишком интимно, а кончики пальцев проходятся по подбородку, удерживая Чонгука у самых губ и опаляя дыханием.       Он мог бы ответить, мог бы перевести откровенность Чимина в шутку, но… сам влюбился в него с самого первого взгляда, стоило заметить стройно сложенную фигуру в дверях захудалого бара.       Они добираются к месту через пятнадцать минут, огибая длинный скалистый выступ, усеянный мхом, по периметру.       — Я никогда не видел ничего более прекрасного, — восхищённо восклицает Чимин, вглядываясь в небольшой залив, скромно спрятанный за высокими скалами. У Чонгука в груди расплывается гордость. Он первый раз в жизни делится сокровенным местом – бухтой, о которой знают лишь немногие, да и те не рискуют сюда добираться из-за частых приливов и грозящей вместе с ними опасности. Маленький райский уголок, скрытый в расселине между двух скал и невидимый с любой точки мыса, но если проплыть немного дальше, то открывается захватывающий дух вид, полный диких цветущих кустарников и хвойных деревьев. Чистый песочный пляж с кристально-прозрачной водой – идеальное место, чтобы сбежать.       Чонгук спешно прыгает в воду, притягивая лодку к берегу, и отточенными движениями привязывает к самолично установленному столбику. Из-за острых выступов, каменистой поверхности и мелководья, яхты и парусники не способны войти в маленький залив, поэтому в простонародье он носит совсем не романтичное название «Бухта Рыбаков». Чонгук достаёт сумку и помогает Чимину выбраться, обхватывая рукой за талию и, в очередной раз, поражаясь изящности Чимина.       Лица замирают друг напротив друга, и в этот момент происходит что-то необъяснимое, потому что каждый прекрасно понимает, о чём думает другой. Чонгука до ломоты в костях тянет к нему прикоснуться. Совсем иначе. Глубже, интимнее. В глазах Чимина полыхает ответное пламя. Красная линия судьбы прочной леской связывает сердца.       Густая тьма медленно опускается на землю, поглощая яркие краски, пока Чимин исследует маленький тайный островок. Громкая тишина этого места окутывает тело и разум тягучей патокой. Время замерло, навсегда застыв удивительным акварельным пейзажем. И лишь одинокая Луна неспешно всходит на небо, подрагивая на поверхности воды извилистой тропой.       — У меня здесь припасён ром Джина, — нарушает тишину Чонгук, вытаскивая из сумки небольшую бутылку тёмного Бакарди. — Для исключительных случаев, как он говорил, — вынимает спички и сухой спирт для розжига.       — Ты не Посейдон, Чонгук, ты настоящий пират! Йо-хо-хо и бутылка рома! — подкалывает Чимин, ложась спиной на песок. Он любуется первыми звёздами, пока Чон разводит костёр. — Я никогда не видел их так низко…       — Тогда ты – моя сирена… — откупоривает бутылку и, немного отпивая, протягивает Чимину. — Будь осторожен, ром обжигает.       — Мне не шестнадцать, — привстаёт на локтях и делает мощный глоток. Ему требуется секунда, чтобы осознать свою роковую ошибку: глаза расширяются, а рот немного приоткрывается, ловя живительный кислород. — Блядство, ты был прав, — очаровательный мат срывается с губ, и Чонгук расплывается в широкой улыбке. — Как горят горло и губы, бог мой! Этот напиток создал сам дьявол!       Маленький кончик языка слизывает с нижней половинки остатки терпкого напитка, и усмешка моментально сползает с лица Чона. Теперь он не может отвести взгляд от того, как поблёскивают чуть припухшие губы, соблазнительно отсвечивая языки пламени.       — Прости…       — За чт… — Чонгук подаётся вперёд, впиваясь в них поцелуем, отчаянно желая попробовать эту дурманящую смесь сладости и обжигающего горючего. Чимин задерживает дыхание, но уже через минуту отвечает пылко и страстно, льнёт всем телом к его груди. Он настойчиво перенимает инициативу, целуя Чонгука так, как не целовал никто другой – мокро, жадно, устраивая внутри эпицентр пожара.       Отдышавшись, но не разрывая горящего взгляда, Чимин делает новый, глубокий глоток рома и, удерживая жидкость во рту, возвращается с поцелуем, плотно приникая губами к чужим. Это настоящее сумасшествие, воспламеняющее сильнее яркой вспышки керосина. Чимин вталкивает жгучий напиток в чужой рот, разделяя безумие на двоих. Оглушающий ураган чувств бьёт сильнее взрывной волны, снося к чертям любые излишние мысли.       Чонгук пьёт ядовитый нектар с его жарких губ, словно огненный Феникс возрождаясь к жизни, которой прежде не знал. Руки скользят по талии, собирая тонкую ткань вверх и обнажая горячую кожу. Кончики пальцев касаются возбуждённых сосков, вырывая из Чимина мучительно-сладкий стон и увеличивая температуру горения до предела.       Разыгравшийся костер согревает тела, градус в крови повышается. Лёгкое опьянение кружит голову, снимая запреты. Руки Чимина пробираются под толстовку Чонгука, плавно лаская каждый изгиб; пальцы медленно вырисовывают узоры, проходятся ноготками по округлым плечам, острым лопаткам и вновь ныряют вниз к талии, распуская по коже колкие звёзды. Это невыносимо. Чонгук рассыпается.       — Мы должны остановиться, — он уверен, что Чимин пожалеет о содеянном, да и сам Чонгук не выдержит веса разбитого сердца. Ему ужасно больно от силы эмоций, которые тот в нём пробуждает.       — Ты настоящее безумие в моей жизни, — добивает Чимин, устраивая пляски на его могиле.       Ему необходимо освежить разум, необходимо сделать хоть что-то и прекратить падение в бездну, пока не стало слишком поздно. И Чонгук, боясь губительных последствий, делает то, чего никогда в жизни не совершал – позорно сбегает.       Преодолевая небольшое расстояние до кромки берега, резко стягивает с себя одежду, бросая её на песок, и, оставаясь лишь в боксерах, с разбега ныряет в воду, охлаждая воспалённое тело. Прохладное течение с радостью принимает его в свои объятия, успокаивая бешено бьющийся пульс. В голове белый шум; разум борется с сердцем, где первый умоляет быть осторожнее, а второе изнывает от сокрушающей мощности чувств. Чонгук хотел влюбиться, мечтал хоть раз в жизни пережить то, о чём слагают легенды. Но оказался не готов к этому.       Он раскачивается на волнах, восстанавливая дыхание. Океан всегда спасал его. Пусть и сейчас поможет.       Время тает незаметно, ласковые волны убаюкивают Чонгука, словно собственное дитя, и он, наконец, убедив себя в правильно выбранном направлении, возвращается к побережью.       Ощущая под ногами твёрдое дно, выходит из воды, отряхивая мокрые волосы. Чимин стоит на берегу, рубашка помялась, а на бриджах виднеются влажные следы от песка. Он смотрит на него тёмным, пристальным взглядом и, когда Чонгук замирает на месте, не рискуя выходить на сушу, делает шаг вперёд, ступая в воду. Ещё один. Ещё и ещё. Чонгук немного теряется, но не может двинуться с места, заворожённый его гибким телом.       — Вода холодная, — вбрасывает глупый комментарий, чувствуя, что дыхание вновь сбивается.       — Не страшно, Чонгук. Я горю.       — Горишь? — ему на физическом уровне плохо.       — Ты сказал, что я похож на сирену… — Чон согласен со своим утверждением: Чимин действительно выглядит безбожно красивым, особенно сейчас на фоне отблесков пламени. — Может быть, я никогда не решился бы на подобное. Знаешь, я о том, чтобы, — он прикусывает губу, невинно опуская глаза, — соблазнить тебя.       Чонгук чувствует, как цепкие когти опасности медленно подбираются к его горлу.       — Мне всегда говорили, что я довольно скучный человек, — они слепы, ты потрясающий. — И я всегда был тем, кто прячется по углам в любой шумной компании, предпочитает тишину безумной вечеринке и боится сделать что-то не так, просто на просто не рискуя. Но мы сейчас на краю света, верно? Никого больше не существует. Только ты и я. Наш секрет, тайна. Наш момент. Мы немного пьяны и отчаянны. А ещё… возбуждены, — хитрый взгляд мажет по бёдрам Чонгука, совершенно не скрытым прозрачной водой. Будет глупо отрицать очевидное. — Я ведь могу быть любым, да, Чонгук?       Он подходит достаточно близко, замирая напротив.       — Если честно, не помню, чтобы хоть раз в жизни мне хотелось на кого-то буквально наброситься. Сожрать целиком. Но ты… ты тоже совершенно другой, понимаешь? — в глазах пылает неприкрытое желание, встречая такое же в ответном взоре. — О да, ты меня понимаешь. Я прекрасно знаю, что ты тоже чувствуешь это, ведь иначе быть и не может, — его рука касается влажной груди и неторопливо следует вдоль ключиц, поднимается к шее и, огибая её, зарывается в мокрых волосах. Свет луны играет в зрачках Чимина, отражаясь решительной глубиной. — Ты ведь хочешь меня, — приближается губами к уху и шепчет, распуская по коже предательские мурашки. — А я просто умираю, как хочу почувствовать тебя внутри.       Горячая волна возбуждения обдаёт Чонгука с макушки до кончиков пальцев, заставляя задыхаться. Всё бессмысленно. У них нет ни единого шанса избежать разрушения.       — Подари мне эту ночь, Чонгук.       И в момент, когда Луна достигает апогея, заполняя ночной небосвод серебристой короной, в месте, далёком от целого мира, где-то внутри одного маленького и беззащитного человека, под хитросплетениями вен, сосудов и мышц, замирает влюблённое сердце. И сдаётся: люби и будь любим.       Их связь не поддаётся объяснению: неистовое, жгучее желание коснуться пока ещё незнакомого человека, как родного, близкого, того самого, ощущая в нём что-то неподвластное обычной логике и временному пространству. Кожа пылает мучительным желанием почувствовать губы Чимина, и тот, словно прочитав его мысли, накрывает чувствительное местечко за ухом, следуя дорожкой из поцелуев вдоль шеи. Пальцы сильнее путаются в волосах, сжимают их у корней, притягивая ближе, как можно ближе. Чонгук обхватывает его за талию, сминая невесомую ткань рубашки, и крепко прижимает к своему мокрому телу.       Горячее дыхание опаляет губы, когда Чимин возвращается к ним с поцелуем, и вихрь мощнейших чувств вырывается наружу, сметая всё на своём пути. Чонгук сходит с ума, проваливаясь в омут страсти. Он мучает сочные половинки, о которых ещё несколько часов назад не мог и мечтать, прикусывая, посасывая, терзая. Голова кружится оттого, насколько всё естественно и правильно. Как и должно быть.       Прохладная вода обволакивает разгорячённые тела, покрывая кожу трепетной дрожью предвкушения. Одежда Чимина полностью намокает, и Чонгук клянётся подумать об этом потом, но не сейчас. Он берёт его лицо в обе ладони и целует: отчаянно, алчно и пылко, не желая прерывать этот удивительный момент. Такого с ним никогда не было. Чимин тот, кого он ждал всю свою сознательную жизнь. Чонгук принимает влюблённость во всей её дикой красе.       Он подхватывает его под ягодицы, ни на секунду не разрывая опьяняющий поцелуй. Пусть задохнётся, пусть. Но целовать Чимина не перестанет.       Пляж встречает их жаркими всполохами потрескивающего костра. Багровые тени растягиваются на скалах, подрагивая и мерцая, а слабый ветер приятно щекочет кожу. Чонгук укладывает Чимина спиной на песок и, немного отодвигаясь, помогает избавиться от мокрых штанов и белья. Пути назад нет. Он стягивает их к бёдрам, наслаждаясь совершенными изгибами стройного тела. Следом на песок отправляются боксёры Чона. Их рост практически одинаковый, но Чимин плавнее и мягче. Созданный для большой любви. Каждый клочок бархатной кожи соблазнительно манит провести по ней языком, а алкоголь в крови рисует в воображении порочные образы. И Чонгук позволяет себе быть диким. Позволяет грешить.       В полуприкрытых глазах Чимина Чонгук встречает безграничное восхищение – уникальное тёплое чувство полного доверия и неприкрытого желания, которое лечит все его шрамы. Если бы это было смущение, если бы Чимин отвернул взгляд, если бы он сказал, что просто жаждет забыться – ничего бы из этого не произошло. Но Чимин нуждается в нём не меньше, он действительно видит Чонгука, хочет его таким, какой он есть.       Драгоценный.       Тыльной стороной ладони скользит по мягкому животу, костяшками касаясь выступающей тазобедренной косточки. Его руки грубые, совершенно нелепые для безупречности под ними. Но Чимин дрожит и прикусывает губу, наслаждаясь трепетной лаской. Его грудь вздымается от частых вздохов, а в глазах плещется любимый океан.       — На меня ещё никто никогда так не смотрел, — в голосе Чимина проскальзывают нотки благоговейного изумления. И Чонгук понимает, ведь на него тоже никто никогда не смотрел, как делает это Чимин. Нет ошибки во взаимности чувств. Они две половинки единого целого. Чимин не потерянная деталь из чужой коробки, он – недостающее звено Чонгука.       — На тебя невозможно смотреть по-другому, — склоняется губами к шее и медленно втягивает его распалённую кожу, внезапно ощущая эгоистичную потребность оставить на Чимине свой след. Когда они попрощаются, темнеющие засосы ещё несколько дней будут красоваться на его плоти, напоминая о неистовой ночи вдвоём. О нём.       Чимин стонет и выгибается навстречу, касаясь грудью груди Чонгука. Кончики его пальцев скользят по влажной спине, собирая мелкие капли и растягивая их тоненькими дорожками. Он очерчивает лопатки, пересчитывает острые позвонки и ныряет к изгибу поясницы, оставляя в местах касаний извилистые молнии. Момент, наполненный познанием и глубокой чувственностью. Два открытых друг другу тела, нуждающихся и жаждущих. Оба изголодавшиеся по ласкам и любви.       Губы Чонгука следуют вдоль острых ключиц, мажут по ареоле и, добираясь до крошечного соска, захватывают в плен горячего рта. Он мокро перекатывает на языке и, втягивая чуть глубже, прикусывает зубами. Грудь Чимина вибрирует, а ногти впиваются в обнажённую кожу, оставляя царапины. С губ срывается упоительно сладкий крик, ночной птицей взмывая во тьму.       Касания становятся горячее, смелее, руки скользят по новым участкам, разжигая маленькие пожары под ночным небосводом. Близко. Ярко. Насыщенно. Чонгук сгибает ногу Чимина в колене и покрывает поцелуями внутреннюю сторону бедра. Солёные капли и едва уловимый свежий запах морской воды вводят его в состояние эйфории, утягивая в пучину страсти.       — Я ощущаю яркие звёзды, — тихо выдыхает Чимин, — повсюду.       — Протяни руку вверх и коснёшься их.       — Нет, Чонгук, звёзды… они внутри, — пальцы путаются в волосах, когда Чон оставляет болезненный засос на бедре. — В… сердце.       — Значит, я сейчас сам касаюсь неба, — он накрывает губами маленькую родинку. — На твоём теле так много созвездий.       Целовать Чимина будто бы пробовать космос на вкус. Губы покалывает от мерцания звёзд, гулко колотящееся сердце распадается на галактики, а разум пылающими кометами возносится ввысь к далёким планетам. Он поднимает взгляд вверх и мечтает навсегда запомнить образ разрушенного Чимина: волосы рассыпались по песку; влажная рубашка распахнута на зацелованной груди; кожа усыпана мелкими каплями и кристальными песчинками; припухшие губы горят, а на щеках алеет потрясающий яркий румянец. Внутри Чонгука разрастается мучительное томление. Он до безумия его хочет.       Краем глаза цепляется за позабытый в песке ром и ему в голову приходит сумасшедшая идея. Он подхватывает бутылку и, срывая крышку зубами, выливает немного тёмной жидкости на грудь парня. Горький напиток длинными линиями растекается по животу, наполняя пупок маленьким озером. В ответном взгляде горит огонь, Чимин кивает, и Чонгук склоняется ниже, жадно припадая губами к коже. Жгучий вкус, смешанный с упоительным ароматом жаркого тела, тает на языке дурманящей сладостью, действуя на сознание ярче сильнейшего афродизиака. Он вылизывает каждый горячий клочок, собирая каплю за каплей, а после припадает к сочным губам в обжигающем поцелуе.       Когда осторожные пальцы достигают заветного места, Чимин задерживает дыхание и выгибается, прикусывая запястье. Чон оглаживает сжатые мышцы по кругу, размазывая остатки воды и собственной слюны, расслабляя неспешными движениями. Ему важно запомнить каждый момент, продлить их общее удовольствие, чтобы эта тягучая ночь никогда не заканчивалась.       — Я схожу от тебя с ума, — дрожащими руками Чимин пропускает так полюбившиеся ему непослушные пряди сквозь пальцы. — Это невыносимо.       В груди растекается горячая лава. Чонгуку нравится управлять Чимином, нравится видеть, как тот теряет связь с реальностью, отдаваясь ему без остатка. Он добавляет второй палец, мягко надавливая на вход и аккуратно погружая кончики. Внутри Чимина мокро, скользко и изумительно жарко.       — Пожалуйста… — стонет Чимин.       — Скажи мне, — чувствует себя всемогущим, оставляя засос на подрагивающем от рваного дыхания кадыке.       — Пожалуйста… Чонгук, — слова даются с трудом, — дай почувствовать…       Пальцы свободно погружаются до основания, лаская упругие стенки изнутри. Чимин готов его принять. Он хочет его полностью.       Нехотя отрываясь от посасывания покрытой испариной кожи, Чонгук привстаёт на коленях у его раздвинутых бёдер. Чимин тяжело дышит, пожирая нагое тело расширенными от страсти зрачками. В мелких бисеринках пота на висках и ключицах отражается пламя костра. И в момент, когда Чимин облизывает пересохшие губы, Чонгук подаётся вперёд и входит в него до упора, вызывая шумный вдох. Рот сладко приоткрывается, пытаясь поймать остатки кислорода.       Чимин ощущается, как полная катастрофа. Как бушующий смерч. Как апокалипсис. Чонгук рассыпается на части от обжигающей влажности его нутра. Скользкого. Мокрого. Потрясающе упругого.       Чимин идеален для него.       Первые неспешные движения уносят их за пределы Вселенной, подальше от мира, туда, где чуждо всё земное. Существуют лишь два нагих тела, слитых воедино близостью родственных душ.       Воспалённая кожа пылает огнём, куда ни коснись. Чонгук ощущает себя на грани, полностью уничтоженным. Он сплёвывает на руку и накрывает ею член Чимина, медленно двигаясь вдоль чувствительной головки. Чимин цепляется за его плечи руками, жадно принимая в себя нарастающие толчки.       Громкие звуки любви разносятся по округе, смешиваясь с тихим плеском волн и густой темнотой, витая в воздухе переливающимися огоньками. Чон до боли сжимает бока Чимина, насаживая сильнее и выбивая воздух из лёгких того, кто тянется к нему и пылко целует, оставляя внутри сладкие звуки своих стонов; вгрызается в его идеальные губы, помечая собой, кусая, вновь и вновь оставляя расцветающие следы и мелкие раны. Теперь эти губы тоже останутся несовершенными.       Они цепляются друг за друга, как за единственное спасение. Губы, руки, тела – всего слишком много. Подступающий оргазм накрывает обоих состоянием эйфории, заставляя поджиматься кончики пальцев ног. Движения становятся всё быстрее, звуки мокрых шлепков переплетаются с общими оглушительными стонами, прерываемыми лишь одержимыми поцелуями.       Чимин кончает громко, обильно пачкая руку Чонгука спермой, а Чонгук проглатывает каждый его рваный вздох с губ, ощущая, как сжимаются вокруг него пульсирующие от мощнейшего оргазма мышцы. Следуя за ним, он делает последний глубокий толчок, с силой вбиваясь бёдрами в ягодицы, и рассыпается на яркие искры, падая сверху и придавливая собой. Впервые он чувствует себя океаном, свободным и бурным, сдавшимся бескрайнему небу.       — Именно так и ощущается смерть? — произносит Чонгук, приникая к нему липким телом.       — Так ощущается жизнь, милый.       Сладкая сонная нега практически сразу окутывает их тягучей патокой. Чонгук утыкается носом в изгиб его шеи, а Чимин целует влажные волосы, усталыми руками выводя круги на пояснице. Мир больше никогда не будет прежним. Сегодня произошло то, чего Чонгук ждал половину своей никчёмной жизни.       Он влюбился. Окончательно и бесповоротно.       Он поднимает глаза вверх, утопая в величественном звёздном небе, и, проглатывая ком подступающего страха, прижимает к себе горячее, сонное тело обессиленного Чимина. Если существуют высшие силы, то пусть они услышат его последнее заветное желание. Он клянётся, что больше никогда ни о чём не попросит, просто пусть небо подарит его океану.       — Останься со мной, — чуть слышно шепчет в висок, едва задевая губами.       Пожалуйста, пусть его мечта исполнится.       Он устало прикрывает глаза, разрешая царству несбыточных грёз захватить его в свои сладкие объятия.

ོ

      Костёр догорает ближе к рассвету. Небесная лазурь растекается за горизонтом, приветливо встречая восходящее солнце. Странствующий альбатрос одиноко кружится над тихой бухтой и, сделав несколько лихих виражей, устремляется к мысу. Мелкие волны раскачивают рыбацкую лодку, ударяя корпус о каменный выступ. Этот ритмичный стук и свежий морской бриз пробуждают ото сна крепко переплетённые на берегу тела. Чимин сонно оглядывается по сторонам и, покрываясь дрожью от утренней прохлады, сильнее прижимается к Чонгуку.       — Нам пора возвращаться, — тихо шепчет, касаясь губами его шеи.       — Твой друг, наверное, тебя потерял, — голос Чонгука немного хриплый. Крепкая рука сильнее сжимает талию, не желая выпускать из объятий.       — Он спит до полудня, поэтому не стоит об этом беспокоиться, — Чимин цепляется взглядом за застрявшую в песке полупустую бутылку рома и вспоминает о баре. — Ты, должно быть, опаздываешь на работу?       — Бары тоже спят до полудня, — целует его мягкие волосы. — Да и сезон подходит к завершению. Завтра все гостевые дома закроются, а рестораны перейдут в режим выходного дня, когда выпивать будут только местные.       — У вас каждый год так? Что вы делаете зимой?       — Живём. Сейчас наступает период сбора урожая и забоя скота для подготовки к холодам. В остальное время всё довольно обыденно. Мы боремся со стихией, созерцаем природу, устраиваем совместные посиделки на свежем воздухе, гуляем, рыбачим и с нетерпением ждём следующего лета. В прошлом году, — он улыбается воспоминаниям, — Джин и Джун устроили сумасшедшие гонки на склонах, вот только было это не зимой, как принято, а прямо во время проливных дождей. Мы все испачкались в густой грязи, вплоть до белья. Но нам было весело.       — Звучит так комфортно, — холодный нос Чимина скользит вдоль сонной артерии, заставляя Чонгука чувствовать трепет под рёбрами. — Ты их очень любишь.       — Они буквально меня вырастили, хотя оба старше всего на пять лет, — ему приятно делиться с Чимином своей жизнью. — Знаешь, они долгое время ссорились, когда Джин открыл здесь бар. Намджун тогда держал небольшую таверну, которая перешла ему от родителей, но справлялся, откровенно говоря, плохо. Он постоянно устраивал нелепые бедствия, из-за которых порой страдала вся округа. Джин в то время уезжал на учебу в столицу и, когда вернулся, выкупил свободную территорию напротив его таверны и открыл своих «Бессонных парней». Он долгое время подкалывал Джуна, называя ходячей катастрофой, и нагло переманивал всех его посетителей. За их войнами можно было наблюдать бесконечно. Это было безумное время, и я не знал, как между ними разорваться, ведь привык к нашей общей дружбе и не понимал, какого чёрта творится. Однажды, на Рождество, Джин закатил огромную вечеринку и все жители Сонного Острова явились к нему веселиться. Кроме Намджуна. Он незаметно погасил свет и закрыл таверну от посетителей. Видимо, то, что противник смирился с поражением, подтолкнуло Джина к решительным шагам, и он, взяв бутылку шампанского, отправился прямо к нему домой. С тех пор эти двое не расстаются. И вместе заправляют баром Джина.       — А что стало с таверной Намджуна?       — С того самого дня он её закрыл, а уцелевшее оборудование перевёз к своему красавчику-парню. Хотел сдавать помещение для аренды, но сам понимаешь, здесь не так много желающих что-то открыть. В итоге мы решили, что я бесплатно займу жилое помещение на втором этаже, с условием следить за оставшейся галереей.       Солнечные лучи щекоча скользят по лицу, и Чимин нехотя вылезает из объятий. Замёрзшими пальцами кое-как застёгивает на груди мятую рубашку и собирает разбросанную вокруг их ложа одежду.       — А твой дом? Ты ведь где-то жил до того, как переехал, — протягивает Чонгуку его вещи.       — Детство я провёл в долине, это немного южнее мыса. Мой отец был прирождённым земледельцем и потратил все годы жизни, украшая огромную территорию бесчисленными садами. Но после его смерти я не видел смысла туда возвращаться, так как в ухаживании за землёй я как Намджун со своей таверной. Но мне было жалко терять то, что он создал, поэтому Джин помог сдать дом в аренду хорошей, трудолюбивой семье. Теперь я горд, что земля отца процветает, — договаривая, он проверяет костёр, присыпая угли влажным песком. Им пора возвращаться.       — Ты поступил правильно, ведь это большая ответственность. И, как достойный сын, ты сделал всё возможное, чтобы сохранить плоды трудов своего родителя, — чуткие слова Чимина наполнены уважением, а глаза горят, с жадностью впитывая каждое слово. — А маяк? Как часто ты на нём бываешь?       Чонгук очарован. То, как искренне Чимин восхищён его родным краем, с каким неподдельным восторгом слушает рассказ и увлечённо интересуется его жизнью — по-настоящему подкупает, заставляя скрытного по натуре Чонгука всё больше и больше открываться.       — Сейчас уже нет, но в детстве мы с Джином и Намджуном часто туда катались на велосипедах. Хёны всегда относились ко мне терпимо, несмотря на существенную для детей разницу в возрасте. Они водили меня по утёсам, помогали взобраться на высокие скалы, учили плавать и управлять стареньким судном отца Джина. В наших мечтах было азартное желание покорить весь Сонный Остров.       — Я с каждым твоим словом всё сильнее влюбляюсь в это невероятное место, — бросает взгляд на бухту, последний раз вдыхая полной грудью особый неповторимый аромат маленького залива. — Если честно, когда я сюда ехал, то единственное, что знал о вашей земле – то, что здесь есть старенький маяк, построенный в начале двадцатого века. Я посмотрел несколько редких фотографий, которые нашёл, и… почувствовал, что, — голос становится тише, — мне обязательно нужно сюда приехать.       — Маяк сейчас сильно сдал, но, кажется, стал лишь прекраснее. С середины августа и по конец апреля можно увидеть, как он светит, и у тебя тоже есть шанс насладиться этим моментом, — Чонгук помогает ему забраться в лодку и накрывает его плечи запасной курткой, спрятанной на случай внезапного ледяного дождя. Одежда Чимина ещё не просохла, и он беспокоится, как бы тот не простыл. — Знаешь, раньше я любил забираться на вышку и долго смотреть на штормовые волны. Я испытывал дикий восторг, когда они достигали земли, мелкими брызгами разбиваясь о башню. В такие моменты я чувствовал острое желание обнять весь океан. Стать с ним единым целым.       — Возможно, ты и есть океан, — Чонгук замолкает, ощущая, как становится трудно дышать. Чимин уже не первый раз связывает его со стихией. И в его словах есть доля правды: Чонгук действительно похож на неизученный океан, одновременно полный безудержной страсти и ласкового штиля.       Тишина длится весь путь. Чонгук не в силах её нарушить, утопая в собственных мыслях, и, лишь когда пустынный берег встречает их остывшей за ночь землёй, он решается на отчаянные слова:       — Я не хочу тебя отпускать.       Чонгук внезапно испытывает ужас, осознавая, что это конечная точка. Действие волшебства подошло к завершению, а он уязвимо влюбился в недоступного человека, который вот-вот растворится, словно призрачный туман. Он больше никогда не переживёт ничего подобного, он уверен. Не увидит улыбки в его мягких глазах, не оставит трепетных поцелуев на округлых плечах, не почувствует обжигающий вкус сладких губ.       Ноющее сердце скручивает внутренности от боли, и он резко хватает Чимина за талию, крепко прижимая к себе. Чонгук сам виноват, что пожелал влюбиться до ломоты в костях. Теперь его одиночество не будет тоской по неизведанному, теперь оно останется ярким воспоминанием с привкусом глубокой горечи.       — Если бы я мог, я бы остался с тобой здесь навечно, — шепчет Чимин, утыкаясь носом ему в грудь. В дрожащем голосе слышатся слёзы.       Им пора расставаться.

ོ

      Сентябрь выдался сложным месяцем. В отместку за безмятежные дни лета, с началом осени погода разыгралась не на шутку, устраивая бесконечные ливни и обрушивая на жителей мыса свинцовые тонны воды. Океан злился и бушевал, затопив побережье бурлящей водой. Он напоминал Чонгуку трудного подростка, чем расстраивал ещё сильнее. Казалось, самый верный друг гневался на него за упущенную возможность сделать их двоих счастливыми.       Чонгук чувствовал себя виноватым. Ему стало сложно смотреть на небо: воспоминания о красивых глазах с отражением ярких созвездий не выходило из головы. Пляж тоже напоминал о Чимине, поэтому теперь редкие прогулки с Бамом проходили у подножия холма, как можно дальше от берега.       — Ты полный идиот, — Ким Сокджин всегда был прямолинейным. — Как можно было его отпустить так просто, даже не переговорив?       — Джин, прекрати давить, ты не видишь, что ему плохо? — Намджун ставит рядом горячую кружку. — Говорят, что хороший жасминовый чай помогает успокоить разбитое сердце. Пей, Чонгук, — он добродушно треплет его по макушке и возвращается к рабочим делам.       — Этому мальчику уже двадцать восемь и у него впервые в жизни выдался шанс изменить свою жизнь. А он даже номер его не спросил! — игнорируя слова Джина, Чонгук прижимается щекой к холодной барной стойке, отворачиваясь к стене. Взгляд падает на раскрытый блокнот, пустующий уже четвёртую неделю. Рисовать он больше не может. — Честно, я хочу собственноручно найти этого придурка, что испортил мне лучшего друга, и задушить. Он им восполь…       — Джин! — цыкает Намджун. — Остановись.       — Чимин ничего мне не обещал, — голос Чонгука слабый, но как бы сейчас ему не было плохо, он не позволит его обижать. — Я прекрасно осознавал, чем всё закончится. И ты прав, я сам принимаю решения. И ответственность за них тоже, как видишь, несу.       — Здесь твой дом, Гук, — Сокджин смягчается. — Этот парень ступил на чужую землю и должен был проявить уважение, а не кидать тебя.       — А как он должен был поступить? Бросить всё и остаться с человеком, которого знает меньше суток? Мы не в фантастической сказке, а на отшибе планеты, — в сознании мелькает фотография, которую он бережно хранит на тумбочке у кровати, каждую ночь желая Чимину приятных снов. Случайный снимок – единственное, что осталось, помимо воспоминаний. Чонгук надеется, что с Чимином действительно всё хорошо и он чувствует себя комфортно. — Мой дом теперь там, где он.       — Глупый влюблённый мальчишка.       — Хочешь, я переговорю с хозяйкой отеля, где они останавливались? Я слышал, что на время шторма она вернулась к мужу в долину, но, когда погода утихомирится, я могу съездить и уточнить, — предлагает Намджун. — Может, мне удастся раздобыть номер или ещё какие-то данные.       У него самые лучшие друзья, думает Чонгук. И хотя он долго не признавался в произошедшем, взяв отгул по причине мифической болезни, Джин сразу же заподозрил неладное и, несмотря на трудный характер, вместе с Намджуном, окружил его трогательной заботой. Он благодарен, но всё же не до конца искренен с ними…       На самом деле, Чонгук уже искал информацию о Чимине, он буквально сразу же спохватился, направившись в гостевой дом, но встретил лишь недоумевающий взгляд хозяйки, сообщившей, что парни поспешно сдали ключи и уехали. Не на маяк. Они вернулись в столицу. Добрая женщина нашла номер Чимина, также назвала его адрес и фамилию, оставив Чонгука сверлить взглядом сложенный вдвое листок.       Пак Чимин. Он полюбил Пак Чимина.       Чонгук днями напролёт думал о том, что готов позвонить ему, готов бросить всё и сорваться в город. Теперь его ничего не останавливало. Но номер, который он выучил наизусть, так и оставался ненабранным. Чимин нарушил свои планы, уехав на день раньше, и именно этот факт пугал Чона больше всего. Имел ли он право вмешиваться в чужую жизнь?       Часы отбивают восемь вечера, а значит скоро начнут приходить посетители, желающие сбросить напряжение после трудного дня. Возня возле входной двери вырывает Чона из мрачных мыслей, напоминая, что нужно переодеться в форму и, наконец, взять себя в руки. Как бы не было больно – жизнь продолжается. Хреново, но он заслужил.       — Не нужно, — вздыхает, закрывая блокнот ладонью. — Что я скажу ему месяц спустя? «Помнишь, я тот самый парень с Сонного Острова, с которым ты в конце августа провел удивительную ночь в бухте? Я влюбился в тебя, Пак Чимин, и не хочу отпускать. Готов следовать за тобой, бросив прежнюю жизнь, потому что ты забрал моё сердце и теперь мой дом – это ты?»       Шорох одежды и запах сырого дождя доносятся до Чонгука, но он настолько сильно устал от пустых разговоров, что сейчас абсолютно плевать на посетителей бара. Они ему больше не интересны.       — Да, — Джин подскакивает со стула, перекрещивая руки на груди и воинственно задирая подбородок вверх.       — Что «да»?       — Вот так ему и скажи. Прямо сейчас.       Чонгук собирается хмыкнуть на очевидную глупость, но через несколько секунд до него доходит смысл слов. Прямо сейчас?       Он резко разворачивается назад, больно ударяясь локтём о столешницу, и тут же сталкивается взглядом с… Чимином. В лёгких заканчивается весь воздух, подступая к горлу сухим, тяжёлым комом.       — Ты… — ему мерещится. Это не может быть он. Жестокие галлюцинации, сон, игра воображения, насмешка усталого разума – всё что угодно, но не Чимин. Не его Чимин.       — Привет, — с волос Пака стекает вода, рисуя мокрые линии вдоль новенькой светлой куртки; щёки и нос раскраснелись от холода, а густые ресницы слиплись чернильными треугольниками. Он выглядит сейчас иначе, похож на мелкого неоперившегося птенца, неуклюже выпавшего из гнезда, но всё равно очаровательно милого. — Я слышал, что здесь можно арендовать помещение.       Чонгуку плохо, он боится дышать, до побеления пальцев сжимая края барной стойки. Чимин снимает куртку и отряхивает волосы, по привычке зачёсывая их назад. Несколько непослушных прядей вновь падают на лоб, и Гук вспоминает, как эти шелковистые волосы мелкой щекоткой касались скул в поцелуе.       — Для какой цели? — вмешивается Намджун, выступая вперёд и защищая собой друга.       — У моей семьи мебельный бизнес. В основном они работают в крупных городах, но планируют расширяться. Я внёс некоторые изменения в бизнес-проект, и мы решили открыть свой первый филиал здесь. Я приехал… чтобы подготовить всё к следующему сезону, — быстро выпаливает текст, будто тщательно его заучил.       — Но почему именно Сонный Остров? Почему бы тебе не выбрать какое-нибудь другое захолустье для своих дурацких экспериментов? — не сдерживает колкости Джин.       Чимин бросает пристальный взгляд на Чонгука, в глазах которого печаль, смешанная с… робкой надеждой? Он делает глубокий вдох и продолжает:       — Я… влюбился… — глаза в глаза, — в Океан.       Дыши, Чонгук, просто дыши.       На губах Намджуна расплывается широкая улыбка и он подходит к Паку, протягивая руку для приветствия.       — Кажется, я могу помочь тебе с арендой, — только что у Чимина появился союзник. И теперь он немного опускает глаза, сдерживая лукавую улыбку.       — Я продал свою студию и арендовал грузовик, чтобы сразу привезти всё необходимое. Может быть, здесь где-то можно снять квартиру на длительный срок? Гостевые дома закрыты до следующего лета, я, конечно, могу остаться жить в машине, но, судя по вашей непростой погоде, протяну в ней недолго.       — Над помещением, которое я сдаю, имеется свободная комната со всеми удобствами. И не нужно тратить время на дорогу до работы и обратно. Но есть одно «но» – делить квартиру придётся с другим постоянным жильцом. Возможно, — Намджун поворачивается к Чонгуку, — он будет не против нового постояльца.       Три пары глаз вопросительно смотрят, но Чон видит только те самые – нужные, как небо над головой.       — Ты позволишь мне остаться… — голос Чимина тихий, — с тобой?       — Почему?       — Тебе нужна причина? — на самом деле нет, и оба это понимают. — Я думаю о тебе каждую минуту с тех самых пор, как впервые увидел. Я не могу забыть твои глаза, руки, губы, голос и смех. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслями о тебе. Каждый день… каждый час я по-настоящему погибаю от того, что сердце сходит с ума от накрывающих мощной лавиной чувств. Мне трудно. Мне очень трудно, Чонгук. Я не хочу быть один. Я… не хочу быть без тебя, — его взгляд уверен. — А ещё… Если тебе нужно что-то более веское – я так и не рискнул посмотреть на маяк, потому что желаю сделать это с тобой… — он делает осторожный шаг в его сторону. — Разделишь со мной свою жизнь?       Чон готов умереть на месте, не в силах поверить в реальность сказанных слов. Но вот Чимин стоит перед ним. Чимин из крови и плоти. Живой. Настоящий. Его. Этот сумасшедший парень бросил своё прошлое и вернулся. Вернулся к Чонгуку.       На его губах расплывается радостная улыбка. Он подскакивает с места, за секунды преодолевая небольшое расстояние, и сгребает Чимина в охапку, впиваясь долгожданным поцелуем в губы. Он нашёл своё счастье или счастье нашло его. Чонгук клянётся, что теперь не будет придурком и больше никогда его не отпустит.       — Ты сказал мне, что здесь край света, — мягкий, родной, близкий Чимин заглядывает в его глаза, искрясь безграничным счастьем. — Потеряв надежду на любовь, я встретил её в самом неподходящем месте.       Жизнь непредсказуемая штука и на отшибе Вселенной случаются чудеса. Так, однажды, поборов свои страхи и поделившись душой, Океан обрёл своё Небо.

ོ

В моих водах плещется солнце,

В моих волнах горе смеётся,

В моих волнах сердце бьётся, бьётся