I'd cheat Death for you

      Жизнь никогда не была добра к Саймону. Он вырос в семье, в которой никогда не чувствовал себя как дома. Отец выбивал из него всю дурь, и гнев стал необходимостью, средством выживания. Он должен был быть жестоким, должен был бороться за то, чего хотел, потому что никто никогда не собирался ему этого давать. Саймон вырос с гневом и ушел в армию, где из него сделали оружие.        Чертовски смертоносное оружие.       Его все видели как оружие, и за это его уважали. Остальные на базе боялись и всячески старались избегать. Все они слышали истории и знали о том, что он ни разу не сломался под пытками. Люди, которые осмеливались наживать в нем врага, после очень жалели об этом.        Саймон прекрасно переносил дистанцию, сближение с кем бы то ни было — просто слабость, а потом появился Джонни.        После первого же шлепка по спине Саймон был готов убить его, но чудом сдержался. Сначала он терпеть не мог Джонни: тот был надоедливым, запальчивым, чертовски обидчивым на свой страх и риск. Они выполняли множество заданий в паре, и у них было много возможностей перекинуться парой слов по рации.       Через несколько месяцев Саймон привык к этому и, на удивление, перестал так сильно отталкивать его. Он был рядом с ним во время полетов и встреч, в столовой, на тренировке. Они стали чем-то вроде неразлучного дуэта на базе. Саймон все еще не слишком одобрял прикосновения Джонни, но, в конце концов, Джонни был единственным, кто мог так часто его касаться.       Два года спустя они сблизились. Джонни стал чаще бывать в комнате Саймона, к которой он не стал бы подпускать никого другого. Иногда они просто молчали; Джонни по-свойски лежал на его кровати и рисовал в своем дневнике, пока тот занимался бумажной волокитой за рабочим столом. Для них было нормальным наслаждаться присутствием друг друга. Джонни, наконец, увидел его лицо, и каким-то образом в середине этого полного тревог дня Джонни притянул его к себе и поцеловал.        Джонни отстранился с глупой ухмылкой и покрасневшим лицом:       — Я знал, что ты не лжешь, лейтенант.       — Заткнись, Джонни.       Саймон впервые за долгое время почувствовал себя счастливым. Это было забывшимся чувством, разительно отличавшимся от той темной бездны, с которой он так свыкся. Это было чувство, от которого он никогда не хотел избавляться.        Жизнь не была такой отвратительной и мрачной следующие несколько месяцев. Саймон был счастлив, пока Джонни не выстрелили в голову. Саймон считает, что это, должно быть, было какое-нибудь проклятие, наложенное на него; будто его отец забирал все, что делало его счастливым, войны, в которых он участвовал, забирали людей, которых он считал друзьями, а его мать с братом были мертвы.       Саймон уверен, что никогда не забудет стойкий запах крови, ужасающее присутствие смерти, не забудет чувство нарастающей паники в груди, когда увидел лежащего Джонни. К тому времени, когда они дотащили его до базы, Джонни больше походил на труп, и Саймон почувствовал безнадежность. Он слишком ослабил бдительность, и теперь в его сердце была рана, более глубокая, чем любая другая, которую ему когда-либо наносили.         Саймон не был верующим и, конечно, не верил в чудеса, но Джонни в конечном итоге выкарабкался. Это не привело к летальному исходу, и даже врачи были удивлены, что у него не было никаких серьезных побочных эффектов. Следующие несколько недель Саймон не выходил из лазарета; Джонни большую часть времени спал, накачанный большими дозами обезболивающих, но ему было все равно. Внутри Саймона что-то болело, и он не мог смириться с мыслью, что останется один.        В конце концов, слезы все-таки навернулись на глаза, и это говорило о многом, учитывая, что Саймона учили не показывать слез. Он лежал, ссутулившись, положив голову на кровать, пытаясь хоть немного поспать, когда появилось желание разрыдаться. Саймон слышал, как отец мысленно орет на него, приказывает ему перестать ныть, что слезы — удел слабаков, но он не мог остановиться.        Он закрыл лицо руками и даже не понял, что Джонни проснулся, пока не почувствовал руку на своей голове, пальцы в его волосах, слабо пытающиеся успокоить его.        — Все хорошо, Саймон, — пробормотал он.       Саймон отказывался смотреть на него остаток ночи. Ему было стыдно за этот момент, момент, когда все его тело сотрясалось от беззвучного, сдерживаемого плача, но еще он чувствовал какое-никакое облегчение.       Наверное, должно было стать легче, когда Джонни вернулся домой. Глаза Саймона постоянно находили шрам, но беспокоил его не сам по себе шрам. Его беспокоило именно воспоминание, которое пришло вместе с ним. Каждый раз, когда он ловил себя на том, что смотрит на него, он вспоминал Джонни, лежащего на земле с лужей крови вокруг головы. Он практически ощущал послевкусие на кончике языка.        А еще ему снились кошмары.       Саймону не привыкать к кошмарам, его жизнь была настоящим адом, наполненным травмами, у него было достаточно своих демонов. Раньше он справлялся с ними в одиночку, и потребовалось немало времени, прежде чем он смог спать в одной постели с Джонни. В конце концов, он сделал это, и с каждым новым приснившимся кошмаром было так приятно обнять Джонни покрепче.       Но в последнее время, когда ему снился мертвый Джонни, было тяжело.        Саймон резко просыпается, воздух застревает у него в горле. Его легкие сжимаются в попытках наполниться кислородом, он срывает маску и вслепую бросает ее на пол. Саймон пытается дышать, пытается контролировать дыхание, но это причиняет боль, он чувствует тошноту...       — Посмотри на меня, Сай.       Саймон только сейчас осознает, что крепко зажмурил глаза. Он слышит голос Джонни сквозь шум в ушах и мотает головой.       — Нет.       Джонни пытался убедить его, что ему больше не нужно это скрывать, он может поплакать, если хочет, но это было не так просто, как казалось. Укоренившийся стыд не позволял ему открыть глаза. Он не мог встретиться с Джонни лицом к лицу из-за этих воспоминаний, он неизбежно будет думать об этом еще и еще.       Саймон чувствует, как Джонни берет его за руку, которая как назло дрожит, и разжимает кулак, сплетая их пальцы вместе. Саймон чувствует, насколько нужен ему Джонни, когда пытается дышать и когда каждая попытка заканчивается судорожным кашлем.        — Дыши, Саймон.       — Не могу, — хрипит он. Джонни крепче сжимает его руку.       — Нет, можешь, ты, упрямый ублюдок.       Он слышит ухмылку в голосе Джонни, ему хочется огрызнуться на него, но пока он этого не сделает. Он сжимает его руку в ответ, и тогда Джонни начинает переворачивать его. Саймону не нужно видеть, что происходит, чтобы понять, что он пытается сделать. Он охотно поддается и вскоре чувствует, что Джонни лежит под ним, обхватив его руками.        Саймон никогда не чувствовал утешения от прикосновений, но когда дело касалось Джонни, он жаждал их. Что-то на уровне инстинктов овладевает им, и он цепляется за Джонни, отчаянно прижимаясь к нему так сильно, как только может. Это выводит его из себя, но не в его силах что-либо с этим сделать. Его рука тянется к голове Джонни, и он, не глядя, касается шрама. Дрожащие пальцы нежно скользят по поврежденной коже. Он даже не смотрит, но в горле все равно встает ком. Рана в его сердце ощущается сильнее, чем каждый удар отца в детстве, больнее, чем от пули, больнее, чем от ножевого ранения.        — Здесь только мы, Саймон. Все хорошо. — Он слышит, как Джонни шепчет ему на ухо, и в его тоне слышится понимание. Он чувствует, как Джонни сжимает его, пытаясь подбодрить, и чувствует, как по щекам текут слезы.        Нет причин скрывать это от Джонни, он это знает.        Саймон даже не осознает, что шепчет Джонни, просит его остаться, пока не чувствует, как тот обнимает его чуть крепче:       — Я никуда не уйду. Я с тобой.       В какой-то момент он засыпает прямо там, прижимая к себе Джонни, сам не зная как, но в конце концов его дыхание выравнивается, и усталость берет верх. Он слышит, как Джонни все еще шепчет что-то успокаивающее.        Когда Саймон просыпается утром, он открывает глаза навстречу солнцу, и снова закрывает их. У него вырывается раздраженный, измученный стон. У него болит голова и все тело, как и каждое утро, но Джонни все еще с ним. Он чувствует, как тот дышит под ним, все еще живой и все еще мирно спящий.        Все еще живой.       Он немного приходит в себя и решает, что не хочет вставать, пытаясь придвинуться еще ближе. Он жмется к Джонни и снова закрывает глаза, в этом прикосновении чувствуется утешение, которого так долго не хватало в его жизни.        Джонни чуть позже тоже просыпается с невнятным, сонным мычанием, прежде чем запустить руку в волосы Саймона, нежно гладя его по голове.        — Доброе утро, — говорит Джонни хрипловатым от пробуждения голосом.       Саймон находит в себе силы немного приподняться, ровно настолько, чтобы посмотреть на Джонни. Он заглядывает в глаза напротив. Они кажутся ему домом, тем, чего у него никогда не было. Джонни смотрит на него с нежностью, которой он уж точно не заслуживал.        — Растрепыш.       Саймон тихо фыркает, но по-настоящему прижимается к нему только когда его лицо начинает гореть. Он все еще чувствовал усталость и не хотел уходить, не сейчас, не тогда, когда он определенно спрятался бы внутри Джонни, если бы мог.        Джонни ничего не говорит, просто тихонько поглаживает пальцами обнаженную кожу его спины, иногда поднимаясь, чтобы помассировать скальп. Саймон уверен, что смог бы снова заснуть, даже если от каждого прикосновения Джонни он покрывался мурашками, издавал удовлетворенный выдох.       —  Я устал, — буркнул он себе под нос, не ожидая, что Джонни услышит его, пока тот не кивнул:       — Я так и подумал. Не спалось?       Саймон не реагирует на это, потому что ему всегда не спалось. У него была беспокойная душа, его разум был пойман в ловушку порочного круга. Были периоды хорошего сна, а затем периоды, когда он вообще не спал.        Джонни не требует ответа. Вместо этого он просто молча лежит рядом с ним, прежде чем пробормотать:       — Спи. Еще рано.       Саймон мог бы придумать какую-нибудь глупую отговорку, что у него были дела с бумагами, что ему нужно сделать то, сделать се, сделать пятое, сделать десятое, но он не хотел. Он тихо вздохнул, и на его лице появилось что-то похожее на улыбку, когда он попытался устроиться поудобнее.        — Я буду здесь. Всегда прикрою тебя, понял?       Не было никаких обещаний, да и не могло быть в их работе. Это не означало, что Саймон не мог попытаться притвориться, что он может предотвратить повторение чего-то подобного. Он давным-давно смирился со смертью, но теперь надеялся, что не скоро ее засвидетельствует.        — Понял.       — Я тысячу раз обману смерть ради тебя, Сай.         Предполагалось, что это будет беззаботная шутка, слабая попытка поднять ему настроение, но это сработало лишь отчасти. Саймон, возможно, рассмеялся бы, если бы речь шла не о Джонни. Он немного отодвигается, прежде чем тихо пробормотать:       — Лучше не встречайся с ней в ближайшее время.       Саймон не смог бы вынести еще одной встречи.        — Так просто от меня не отделаешься, Саймон, клянусь, — заявляет Джонни, и это на какое-то время успокаивает Саймона. Он снова засыпает, сон овладевает им, единственные мысли в его голове о теле Джонни рядом.       Проходит еще несколько месяцев, прежде чем Джонни возвращается в строй, и Саймон нервничает перед первой миссией. Джонни всегда знал, что делать, и был осторожен. Саймон готовился к неожиданностям, все было под контролем.       Проходит еще несколько месяцев, и Саймон чувствует, что жизнь снова налаживается, возможно, он не проклят. Он позволяет себе почувствовать то же счастье.       И только тогда, когда он по-настоящему позволяет себе прочувствовать все это снова, он задумывается о том, чтобы подарить Джонни кольцо.        Брак... У него никогда не было какой-либо мотивации, его родители не были примером идеальной пары. Он никогда по-настоящему не думал, что когда-нибудь женится, пока не появился Джонни и не заставил его передумать.       Саймону потребовалось две недели, чтобы решить, что, возможно, эта идея не так уж и плоха.       Совсем не плоха.