После

      — Уверовал что ли? В истинную любовь, которая позволяет раскрыть главный талант, стать лучшей версией себя и прочая-прочая. Надо дописать в твое досье. — проворчал Волков глухо и продолжил демонстративно созерцать пол прямо перед собой.       Гром ожидал приветствия и похуже. На прошлой неделе они больше всего хотели убить друг друга, а теперь он приперся сюда беседовать о превратностях устройства мира. И все же вот перед ним единственный человек, у которого есть объяснение произошедшему. Слова толкаются в голове и никак не выстраиваются в простой вопрос, ответ на который заранее известен им обоим. Он повторил их столько раз, пока добирался сюда, что остался только звук, а смысл окончательно улетучился. Как будто он совершенно не способен больше думать.       — Я должен спросить.       Волков молчит абсолютно не заинтересованно. Понимай, мол, как хочешь. Хочешь — как разрешение, хочешь — как презрение.       — Я должен спросить, — начинает Гром снова, подбирая слова, — мы были уверены, что Разумовский раскрыл свой предначертанный талант. Давно. С тобой.       — Очевидно, нет.       — Очевидно, нет, — повторяет Гром больше для себя, чем для собеседника, потому что чужие слова кажутся ему более реальными, чем любая собственная мысль.       — Надеешься, что это неправда, просто устал, просто всё навалилось, нужно только выдохнуть, только все никак не выдыхается. — Волков только сейчас поднимает взгляд полный злой, едкой насмешки. То ли чует как ударить побольнее словом, то ли просто развлекается. — А скажи, какая, к черту, разница?       — Я так долго выживал один. А теперь оказывается, что Разумовский мой…       — Он мой! — рычит Волков. — Подожди, ты за год так и не разобрался, кто из них? — искренне не верит или смеётся? Не разобрать. Чужие мысли потемки для Грома. Теперь и навсегда.       — … предначертанный. — Грому важно произнести вслух именно это слово, привести его в реальность, чтобы отрезать пути для малодушного отступления. — Если бы я только понял это раньше и не оттолкнул его.       — Ты бы его принял его. Ну конечно. — откровенно усмехается Волков, — Себя принять не можешь, даже притащился сюда.       — Предназначение высвечивает в людях лучшее, — Гром повторяет заученную когда-то догму, — если бы я только сразу понял, я бы смог бы помочь раскрыть его предназначение, стать опорой ему.       — Он никогда не хотел этого.       За это Волков был готов поручиться своей жизнью, если бы она хоть чего-то теперь стоила. Его Разумовский убедил себя, что создан совершенно не тем, кем был на самом деле. И почти убежал от своего предназначения. Почти. Он и сам хотел бы убежать, хотя никогда не сомневался, что это невозможно.       Тот вечер отпечатался в его памяти целиком, вместе с дребезжащими гитарными переборами из колонок в открытом окне дома напротив и шелестом городского шума с редкими звонкими гудками машин и глухими — кораблей.       «Отличные новости», — слышится за спиной, и Олег аккуратно откладывает паяльник на подставку, чтобы в следующую секунду оказаться стиснутым в крепких объятьях. Что бы Олег не мастерил из нехитрого кружкового имущества и найденных на заброшенных заводах компонентов, это рано или поздно взрывалось. Он надеялся однажды обрести контроль над этой неизбежностью, но тогда еще не слишком преуспел, в отличие от своего избранника.       — Мы выиграли этот хакатон и нам предложили финансирование. Жаль, ты не смог поехать.       — От меня никакой пользы. Тебе же не требуется устранить конкурентов физически. — Олег аккуратно поворачивает голову, чтобы не оцарапать отросшей щетиной кончик длинного носа, почти уткнувшегося в его ухо. Обычно они стараются не упоминать о том, какую роль он иногда играет в головокружительных успехах проектов Разумовского. — Шучу-шучу, достаточно вывести их оборудование из строя.       — Нет, не думай, все честно, их проекты действительно были лучше. Раньше были. — Разумовский хитро улыбается, сдувая отросшую до глаз челку. Ничего больше не выдавало в нём затравленного звереныша со сбитыми костяшками, которого привели на порог кружковой мастерской. Нелюдимого и патологически агрессивного по представлению воспитателя, как будто в их среде бывают другие.       — Тебе просто не нужно больше драться. Теперь ты сможешь печатать еще в два раза быстрее. — Олег накрывает пальцы на своей груди ладонью. Теплые, как всегда. Теплые, хотя вся комната наполнена зябкой прохладой, а Сергей прямо с награждения в одной тонкой официальной рубашке с куцыми рукавами, из которых он безнадежно вырос.       — Зря ты не веришь в предназначение и таланты. До встречи с тобой, сколько бы не старался, я ни разу не поднимался выше третьего места, — Сергей строит насупленную гримасу, но не удержавшись чихает от канифольного дыма.       — Что ты опять, как первоклашка, заладил эту глупость про предназначение?       — Ничего не глупость. И я уже придумал, как сделать встречи предначертанных пар проще, — Это пока только идея. Новый протокол передачи данных. Но мы же обязательно справимся? Вместе? — Серый просительно заглядывает Олегу в глаза и невесомо касается его губ.       Волков тянется привычно размять пальцы, но впивающиеся в каждый сустав кандалы быстро возвращают его в реальность. В реальность, где другой дурень с упорством достойного лучшего применения талдычит про сакральность предначертания. Наверняка он еще что-то говорил, пока Волков предавался воспоминаниям.       — Серый смог убедить самого себя, что влюблен и счастлив по указке свыше. Не удивительно, что все вокруг поверили. — голос Олег охрип, будто вся его жизнь по выбору, а не предназначению, враз свалилась ему на грудь и выбила остатки воздуха, оставив только приобретенный опыт и ненужную теперь волю. — Но правда в том, что рядом со мной он просто мог не выживать, а работать как проклятый по двадцать часов в сутки. Ему не обязательно было делать свою работу идеально. Достаточно делать ее лучше всех.       — Я соболезную. — Гром наконец понял, с чего следовало начать этот разговор, будто туман в его голове не развеялся, но начал обретать очертания. — Это моя вина.       Волков никак не отреагировал на признание, только долго пристально посмотрел на внезапно раскаявшегося собеседника исподлобья.       — Я своего предначертанного застрелил сам. — Сказал он, переключившись на обычный отстраненно-насмешливый тон, совсем не так как минуту назад говорил о Разумовском. — Пока тот не успел раскрыть наши координаты. И не сожалел ни минуты. Мы оказались по разные стороны конфликта. Иронично, я оценил.       — И все же, я должен спросить, — Гром хотел спросить, каково это, но слишком хорошо знал ответ и так. Человек перед ним не желал помощи или сочувствия. Или, по крайней мере, идеально создавал такое впечатление. Было неудобно и непривычно думать медленно, с допущениями и оговорками. — Что я могу сейчас сделать?       — Жил же ты как-то до этого всего. Не вижу причин не продолжать.       Конечно, это был не тот совет, который Гром хотел бы услышать, но именно тот, который был ему нужен. Сделать выбор самому. Выбрать продолжать жить. Продолжать служить справедливости и своему городу.       — Я вернусь к работе. — Голос Грома впервые за много дней звучит уверенно. Раз уж ему нечего больше развивать и беречь для себя, остается посвятить другим остаток дней.       — Ну вот и возвращайся. Делай, что обещал. Или не делай. Мне, честно говоря, плевать. — Волков отводит взгляд в сторону. То ли упивающийся своей победой в столкновении мировоззрений, то ли раздосадованный тем, что сболтнул лишнего своему заклятому недругу. В любом случае, ясно, что этот разговор окончен и вряд ли когда-то обретет продолжение.       Волков убежден, даже в одиночной камере никогда не бывает абсолютной тишины. Шум города вокруг проникает сквозь многотонные стены, забирается под кожу неугасающей вибрацией, и при желании можно ощутить в ней кроме прочего ритмичный перестук колес поездов и неразборчивые объявления вокзального диспетчера. Вечный аккомпанемент их прощания.       В тот раз Олегу не хватает одного балла на вступительных. Закономерно, потому что он совершенно не старался. Или потому что судьба настойчиво толкала его на встречу предначертанному.       — Это всё из-за меня. — Сергей прячет глаза и тихо сопит, уткнувшись в новенький, пахнущий краской и дезинфекцией камуфляж. — Один, ты бы смог избежать такого предназначения, как всегда хотел.       — Самокопание — твой настоящий главный талант, по крайней мере, в нем тебе не равных, — Олег ерошит коротко стриженный рыжий затылок. — Бегать всю жизнь — тоже, знаешь ли, незавидная перспектива.       — Почему это происходит именно с нами? — Сопение становится громче, почти переходя в рычание.       Олег понимает, что ярость, живущая внутри каждого из них, никогда не исчезает бесследно, она дремлет в ясные дни и поднимает голову, стоит малейшему облачку омрачить горизонт планирования.       — Ты знаешь. У государства монополия на насилие, а значит, на меня. — Олег тоже был бы не против сейчас спрятать глаза, но, кажется, никому итак нет до них дела. Поэтому он не моргая следит, как на вокзальных часах секундная стрелка бежит оборот за оборотом, но никак не может вырваться с намеченного создателем пути. — Хотел бы я быть полезен здесь, если бы только мог.       — Я запускаю открытый тестовый сервер «Вместе» через месяц. — Сергей отрывается от плеча и заглядывает в глаза со смесью нежности и отчаянья. — Не представляю, как буду справляться без тебя.       — Нет ничего, с чем ты бы не справился. — говорит Олег и касается его лба своим, крепко сжимая их ладони у груди.       Запрыгнув на подножку уходящего вагона, Олег оборачивается и одними губами произносит «Люблю тебя», чтобы поймать ответную улыбку полную надежд.       Металл наручников рассекает кожу, а Волков даже не морщится. Он поочерёдно смыкает пальцы на левой руке, а после на правой. Нет ничего, с чем он бы не справился.