Night

Кажется, что Санеми стремительно сходил с ума. Не просто потому, что из-за непривычного беспокойства не удавалось уснуть вторые сутки подряд, а скорее из-за того, что не чувствует полюбившегося тепла у себя под боком, что не слышит ровного дыхания, стоит только проснуться, не видит недовольства на родном лице, как только он стягивает с них одеяло. Санеми действительно расстроен, и причина всему – брюнет, превратившийся из штиля в целый шторм, совсем не менее. Но, похоже, он заметил это слишком поздно – подавленность, незаинтересованность и отстранённость сыграли с ними злую шутку, и теперь, к сожалению, Гию отказался не только проводить охотникам тренировки, но и ступать сюда, в поместье столпа ветра, словно сторонясь, как бы не превратилась их встреча в целое цунами. Санеми зол. Конечно, он будет зол! Но не настолько, чтобы, не узнав причину, обвинять Томиоку в своей невоспитанности и неблагодарности. Весь этот цирк, получившийся на собрании – не более, чем простой всплеск его эмоций, и он обязательно извиниться – если, конечно, его " любовь " наконец соизволит к нему прийти. А ещё Санеми кажется, что Гию его попросту боится. Но вот по какой причине – точно непонятно. То-ли из-за того, что не хочет сделать хуже, то-ли из-за того, что не может объясниться. Шиназугава знает, и нет, он не кричит об этом на весь мир, через что пришлось поведать его возлюбленному, хоть и понимая, что рассказали ему далеко не всё. И о причинах такого нежелания проводить время с остальными столпами он догадывался. И сейчас, лёжа на футоне, казалось, что после "тяжёлого" дня заснуть будет проще простого – как назло сон не шёл. Вот так вот просто. Обошёл его десятой дорогой, послав вместо него надоедливые навязчивые мысли, которые выедали нервы чуть-ли не ложкой, не оставляя возможности даже сомкнуть глаз. " Гию, Гию, Гию..." – только и говорят они, заставляя Шиназугаву с постели чуть-ли не подскочить. Но ведь не просто так! Им обоим.... сейчас особенно тяжело. Они не в ссоре, но почему-то держат дистанцию – и Санеми слишком соскучился по чужим нежным губам, целующим не только его уста, но и нос, и щёки, излюбленную линию челюсти – и даже шрамы, уродливо оставившие следы на лице и теле. А Томиока, наверное, тоже скучает – и скучает настолько, что бросится в объятия при первой же возможности, пока Санеми будет держать его крепко-крепко, не отпуская. Но почему....почему они настолько упрямы? Почему он не смог в тот же день явиться к Томиоке, почему Гию, в свою очередь, не смог ему ничего объяснить? Он же...он же не чужой человек! — Господи... – взвыл Санеми, не выдержав. На ноги поднимается он так же резко, как и подскакивает с футона несколько минут назад. Ни о чём не думая, даже о своей обиде и гордости, он наспех собирается – натягивает на себя форму, привычно оставляя распахнутой грудь, берёт и катану – вдруг сможет встретить пару-тройку демонов по дороге, и действительно уходит. Уходит к нему, Томиоке, ведь сердце бьётся – бьётся, стоит уловить в постели его запах, бьётся, как только в голове всплывает его силуэт. И оно безжалостно ударяется о рёбра – будто вот-вот вырвется. Шиназугава просто не может: болело не только сердце – болела его душа. И Гию он, всё же, настигает сидящим на крыльце, скрючившись, облокотившись на деревянную колону. Санеми не видит ни пронизывающего взгляда синих глаз, ни каких-либо движений. Кажется, Гию спал – но так неспокойно, хмурясь во сне, подрагивая, как только задувал ветер. Гию спит чутко – но даже так, когда блондин подходить вплотную – ничего не следует. Только тогда, когда Санеми, не церемонясь, берёт его на руки, прижав к себе холодное тело, в ответ слышится тихое неразборчивое мычание. — Са...Неми? – прохрипел брюнет, разлепив свинцовые веки. Из-за мрака он не может полностью разглядеть его лица – но ночь сегодня на удивление была лунной, и силуэт его был виден отчётливо, отчего... отчего он даже обмяк в руках, позволяя отнести его туда, куда Шиназугава только посчитает нужным. — А кто же ещё? – хмыкнул он, с осторожностью кладя Томиоку на удачливо растеленный футон. Гию слабо держит его за шею, не отпуская, будто инстинктивно прижимаясь ближе – к такому родному, любимому теплу. И Санеми совсем ничего не делает – только шумно дышит, пока мужчина обхватывает его тело руками и ногами. — Санеми, я... – тихо шепчет Гию, зажмурившись. И он знает – тот попытается оправдаться даже сейчас, в такой атмосфере, словно считая это первой необходимостью. Кажется, мысли его звучат слишком абсурдно, но....но почему-то сейчас ничего не хотелось слышать.. — Ч-ш-ш-ш, – успокоил его Шиназугава, проведя губами по его подбородку. Шершавой ладонью поглаживая по боку, он несильно сжимает талию, будто показывая, что в его руках он был в полной безопасности. — Санеми... – всё не унимается Томиока, наконец до конца проснувшись. Он неспеша ведёт холодной ладонью от щёки к шее, опустившись на крепкую грудь, — Мне...так холодно...согрей меня.. " Согреть... тебя? " – переспрашивает про себя блондин, похоже, не поверив своим ушам. В каком смысле... ему нужно его согреть? Гию хотелось объятий? Поцелуев? Или... чего-то большего? — Ты тёплый... – продолжает шептать ему Томиока, заглянув в волчьи глаза. Он тянется к губам, легонько накрывая их своими – Гию давно запомнил, каковы они на вкус. Сладкие, отдающие любимой сладостью, что, как казалось, сахарный диабет он давно получил. Гию целует его плечи, пока Санеми, нависнув сверху, изредка подрагивает от прикосновения губ к своим рубцам, — прошу тебя, Неми... И от " Неми " он окончательно тает. Ледяная стена, выстроенная из недопонимания с треском раскалывается, оставляя после себя только осколки, рассыпанные по татами. Ему не нужно повторять вновь. Санеми целует его влажно, страстно, словно показывая, насколько сильно скучал, попутно стянув с себя мешающий китель, уже нащупывая пальцами ремень. И Гию помогает, кстати, очень вовремя. Ловкими движениями сумев высвободить его из ненавистного " плена " собственного ремня, он хватается за резинку его штанов, оттягивая их вниз. — Не спеши.. – между поцелуями говорит ему Шиназугава. И Гию, видимо, слушается – просто зарывшись рукой в белоснежные пряди. Казалось, что мир замер. Что существуют сейчас лишь он сам, Томиока и их чувство....взаимное, желанное, названное красивым "любовь", от которого мурашки бегают по коже, от которого внутри разливается приятное тепло, от которого... от которого в штанах, как бы откровенно не звучало, становилось слишком тесно. С ночной рубахой Томиоки он справляется, на удивление, даже быстро – ловко вынимая из петель тугие пуговицы, терпеливо дожидаясь вида обнажённой бледной груди у себя перед глазами. Гию подставляется под его руки, под мягкие прикосновения, под горячие губы, с нежностью целующие каждый сантиметр тела. Гию, наверное, свихнулся, когда впервые увидел перед собой... нет, лишь перед собой наполненный любовью взгляд, когда наконец понял, что наконец в жизни появился тот, кто способен ему помочь. Санеми же бережёт все поцелуи, бережёт время, проведённое вместе, бережёт его касания, бережёт комплименты – бережёт и самого Томиоку, без которого он почувствовал бы ничего, что может показаться кому-то привычным и повседневным. Для Санеми Томиока...просто сокровище. Его солнце. Его луна. Его душа. — Гию! – вырывается из уст родное имя. И Томиока, полностью обнажённый телом, обнажённый душой, поддаётся ему навстречу. Слегка выгибаясь в спине, он немного подрагивает, будто в полном предвкушении. И блондину вновь кажется, что он который раз сошёл с ума. Никакое тело, никакие лица, никакие "идеальные" характеры не сравнились бы с тем, что видит перед собой Санеми уже не первый раз. И когда он мягко, с осторожностью входит, Гию стонет так...так красиво, не передать словами. Из уст его не вырывалось ничего грязного, громкого, похожего на стон куртизанки, не вырывалось ничего совсем сдержанного, тихого, напоминавшего неуверенного в себе мальчишку. Гию... Гию попросту был для него идеален – и идеален настолько, будто Шиназугава и слезы его не стоит. — Тебе....не больно? – беспокойно спросил Санеми, замерев. Он бы никогда... никогда бы не делал так, чтобы Томиоке было дискомфортно или больно. Это...это ведь просто невозмутимо. — Нет...нет... – тяжело дыша, шептал ему брюнет, — продолжай, прошу... И Шиназугава, стараясь не наваливаться на него своим весом, встаёт на колени. Движения его плавные, медленные – такие, чтобы точно знать, что нет в них ничего животного, непростительно грубого. Санеми целует каждую костяшку его пальцев – то-ли пытаясь отвлечь, то-ли просто потому,что ему так хочется. С Гию... хотелось показать, насколько сильно он ценит его. Недостаточно было доказывать словами – Санеми доказывал действиями. Действиями, от которых укреплялось доверие. От которых укреплялись их узы. От которых укреплялась любовь. — Неми! Боже мой...я... – бормочет брюнет, впившись ноготками в его спину, — Я... " Я тоже, Гию. Совсем скоро... " – понимает Санеми, прикрывая глаза. И он вновь убеждается – сближают не только утра. Сближают и ночь, и утро – ничего не зависело от них. Сближают их чувства.