left behind

И правда, это так просто — отнять чужую жизнь. Не Проклятия. Человека. Это ничего не стоит. И почему он не сделал этого раньше? Дождь размывает кровь по коже — отвратительную, проклятую; она везде, на руках и одежде, на лице; вокруг, — размывает грязь, проглатывая последние звуки, плотной завесой и непокорной стихией, словно силясь скрыть всё, обернуть время вспять и не позволить никому увидеть картину, небрежными мазками созданную Сугуру. Он не чувствует ничего. Не чувствовал, когда его сила чернью проглатывала жизнь. Не чувствовал, когда заносил руку, разрезая плоть. Не слышал криков и не внимал мольбам. Они не имеют права, не имеют никакого права просить остановиться его, обращаться к нему, всё, что им позволено — принять свою участь, сдохнуть. Так ли настигла непогода Сатору или он успел укрыться? Он выпускает оружие из рук, бросая в грязь — оно ему больше не понадобится, оно, по правде, никогда ему особо не было нужно. Он боец дальней дистанции и совсем не обязательно марать собственные руки, хоть Сугуру и считал всегда, что не закрывать столь очевидную слабость было бы вопиющей глупостью, но теперь — теперь это неважно, не имеет никакого значения. Как скоро Сатору узнает о произошедшем и что будет думать о нём тогда? Это тоже должно было быть уже неважным, но он не может не думать о нём, ему всё ещё важно — что чувствует, всё ли у него в порядке. Такая сущая глупость: если с кем всё и будет хорошо, так это с Сатору — нет в мире силы, способной пошатнуть этот неоспоримый факт; Сугуру никогда не сомневался в нём, не сомневается и сейчас. Наверное, он будет взбешён, быть может — ошарашен, но не признать, что теперь пути назад нет, Сатору не сможет: Сугуру отрезает последний путь и последнюю надежду, последний шанс для них двоих. Это эгоизм, он знает. Нечестно — знает, но точно так же он знает, что по другому быть не могло. Счастливого конца для них двоих не существует, долгие беззаботные дни давно остались в прошлом и ничто не способно вернуть того времени, как не способно вернуть того, кем он когда-то был. Все носят ограничения, добровольно надетые на себя, навязанные обществом — скованные моралью и правилами, скованные допустим и неприемлемым, разница между ним и Сатору лишь в том, что он навязал тому принципы, которые нельзя нарушать, и он же переступил через них, несмотря на собственные убеждения, с треском развалившиеся одним выстрелом в невыносимо спокойный и солнечный день. Это неизбежность, которая сомкнула пальцы мёртвой хваткой на сердце слишком рано; запустила их глубже, разрывая и выпуская всё тёмное, что так долго вбирал в себя, наружу. Сугуру Гето эгоист и всегда им был. Маска прилежного ученика осыпается, рассыпается весь лоск. Он стягивает резинку с волос, позволяя им небрежно спасть по плечам, мажет тыльной стороной по щеке, стирая разводы крови, убирает волосы пятернёй назад. Он хочет его видеть и он скучает. Этот простой факт не способно изменить ничто, и это уже даже не раздражает: Сугуру принимает это, смиряется с тем, что не представляет себя без него, что он незримо всегда будет рядом, и Сугуру хотел бы, чтобы именно он был тем, кого увидит последним в своей жизни. Наверное, это самое простое из того, чего он хочет — по другому быть просто не может: старые идиоты отправят сильнейшего, чтобы избавиться от собственных грехов, не взирая на то, какой след это оставит на нём, и, не взирая на последствия. Сугуру проклят. Его задача всегда была простой и тошнотворной — поглощать проклятья, вбирая в себя всю чернь и всю грязь. Он считал это достойным. Но, чем больше берёшь и чем больше видишь, тем сложнее воспринимать мир иначе; сотканный из этого, переполненный до краёв — разве мог он принять другое решение, когда слышит все стенания и когда перед глазами извращённое, неприглядное, такое, какое оно есть на самом деле? Никакие высокопарные слова не способны скрыть правды и никакие оправдания не способны изменить действительность, допустить бездействие. Сползает маска, оголяя хищное, спадают оковы, выпуская тёмное и обнажая острое. Своё проклятие он пронесёт до самого конца. Дождь не стихает. Он выкидывает одежду и переодевается в чистое, выходит на улицу снова, потому что ему нужно это — бесцельно пройтись по знакомому маршруту, признавая поражение: он надеется встретить его; увидеть, пока колесо Фортуны не набрало обороты. Судьба в последний раз благоволит ему, насмехаясь — за это Сугуру ей благодарен. Он не должен был замедлять шаг и не должен был слушать. Не должен был позволять всему зайти дальше; это нечестно по отношению к Сатору, это нечестно даже по отношению к себе. Но Сугуру всё ещё эгоист и он хочет этого, потому что, чтобы не происходило и какие бы решения они не принимали, сколько бы не виделись и даже не общались, одно остаётся неизменным: Годжо Сатору его мир, просто в этом мире он больше находиться не может. Потому что так будет лучше для Сатору? Потому что страшился, что станет с ним, если останется? Последствий и возможного будущего? Потому что Сугуру проклят и на его руках уже слишком много греха. Это ошибка, как раньше — одна на двоих. Пожалеет ли о ней Сатору? Сугуру не знает, но знает, что сам он жалеть не будет. Будет тосковать, но этого не покажет. Будет вспоминать, но об этом не скажет. Никогда не извинится и потребует, чтобы тот продолжал жить во чтобы то ни стало. И, как знать, быть может, Сатору сможет сделать то, на что не хватит его собственных сил, найдёт лучшее решение. Он целует его голодно и жадно, в этом нет нежности и нет осторожности, нет страха — только отчаяние и только желание, требовательное, жёсткое; оставляет после себя яркие следы и глухое шипение, нетерпеливое рычание и грубую хватку. Он вдыхает его запах, и от былого не остаётся даже воспоминания — оскалом хищным и опасной ухмылкой, жарким выдохом бесстыдным, когда Сатору вжимает его в стену; она холодная, но ему жарко и он запрокидывает голову, упираясь затылком в чужое плечо. Заводит руку назад и давит на затылок, вынуждая податься ещё ближе; Сугуру бесстыден в своей откровенности, Сатору — больше не краснеет, и ему интересно — не злится ли? Злись. Сатору вправе ненавидеть его, и Сугуру хочет видеть даже это, хочет чувствовать и отнять всё, оставляя на нём собственный грех, но забирая тёмное, искажающее и разъедающее — до последней капли. Ничего не будет, как раньше, не будет даже того, что есть сейчас. В следующий раз, когда они увидятся — будут врагами; по правде, должны быть уже сейчас. Сатору ещё не знает, быть может, догадывается, чувствует запах въевшийся в кожу, видит по глазам, Сугуру — не говорит. Есть вещи, о которых нельзя молчать, но сейчас нет ничего, чего бы они не понимали, и они об этом не говорят. Не говорят о том, что будет дальше, не вспоминают, что было раньше. Дождь не стихает. Плотной завесой скрывает город, обманчивой отсрочкой, не способной остановить движение колеса; Фортуна всегда берёт своё, Сугуру — разгоняет её обороты. Он не будет жалеть, но будет скучать; кусает зло и с надеждой — Сатору скучать тоже будет, будет вспоминать, даже если проклиная.