Слезы и рисовая пудра

Ей сказали, что если любить себя, то все станет получаться лучше. Что такое любовь? Мива неловко проводит пальцами по волосам, стоя у зеркала и думает, как глупо выглядит этот цвет. Она не знает, что это такое. Она любит братьев: покупает им лучшие (самые дорогие) моти в кондитерской лавке. Спешит на поезд, чтобы не опоздать домой, встает с места заранее, чтобы не пропустить остановку. Однажды она пропустила — уснула после миссии — и братья ждали ее на станции два часа. Она страшно ругала себя и это была любовь. Мива любит техникум и своих друзей, даже если они ее другом не считают. Любит Утахиме Иори и ее утешающую улыбку. Любит тренировки с Кусакабе-сенсеем и то, как он иногда смотрит на нее чуть дольше, чем следовало бы. Любит даже насмешки Май и когда Момо ведет себя с ней, как с маленькой. Мива любит Кокичи. Ей нравится украдкой прикасаться к мягкой прорезиненной «коже» на внутренней стороне его локтя. Нравится как мигают его зеленые глаза-огоньки, когда она дарит ему всякие мелочи. Она любит стоять подолгу в магазине, выбирая самые красивые батарейки, и чувствовать себя глупо и радостно. С Сатору Годжо все по-другому. Мива не любит его, совсем нет. Ей не нравится, как одно лишь его имя заставляет ее грудь теплеть, а горло дрожать, будто она вот-вот засмеется. Не нравится, как ей все время хочется упоминать его в разговоре и как она волнуется, когда кто-то говорит о нем первым. Сильнейший то, Сильнейший это и вот она слушает, приоткрыв рот как рыба. Мива не любит свое тело, которое реагирует на его присутствие горячим трепетом. Как предательски легкие вдыхают побольше воздуха, касавшегося его кожи, стоит ему пройти мимо. Почти до боли, до распирающего грудь давления. Мива касается этого воздуха языком, надеясь хотя бы чуточку ощутить его вкус. Ей нравится чувствовать себя переполненной. Миве совсем не нравится, как ее острое чутье находит малейший след его проклятой энергии (она думает: такое бы чутье на миссиях). А в редкие моменты, когда он находится в одном с ней пространстве, она чувствует, как тонет в его проклятой энергии, как в густой жидкости. Ночью ей снится, что он заключает ее в территорию и она парит там, а потом исчезает. Она ненавидит просыпаться на влажной простыни. Мива не любит вспоминать, как ее тело пронзила острая раскаленная спица, когда он однажды — конечно, случайно — до нее дотронулся. Мазок сухой ладони по запястью остался на ее коже клеймом. Когда она думает о нем, она вовсе не чувствует себя влюбленной. Она чувствует себя жалкой. *** Когда наступает время ехать в Токио, Мива сидит у окна поезда, скорчившись как птенец. За стеклом туман, уже светает и звезд не видно. Но она может закрыть глаза и представить — небо синее как узнаваемая униформа, а звезды на нем как пылинки. Хочется их смахнуть, но нельзя касаться широких плечей, поэтому можно только смотреть. Каждую звезду здесь она готова назвать по имени, а вот Сатору Годжо никак не произнести, не обжегши языка. Иори-сан всегда хвалила ее за ответственность и послушание, а Мива знала, что если больше нечем, то можно принести пользу трудом. Она не хочет быть бесполезной. И поэтому, как ответственную и послушную, ее чаще других отправляют по поручениям в Токио, а она ждет этого, как праздника. Токио мог бы поглотить ее, как горячий муравейник хлебную крошку. Но ей нравится быть у этого города в подчинении. Не зря ведь послушание — ее конек. Токийский техникум куда спокойнее, точнее был бы, если бы не преследующая ее повсюду тень его проклятой энергии. Она могла бы стать отличной ищейкой, если бы нашелся кто-то, кто стал бы охотиться на Сатору Годжо. Она может подойти к скамье во внутреннем дворе и сказать: вот здесь он сидел позавчера. Там он стоял, склонив голову на бок, а чуть подальше ветер трепал его волосы и еще можно услышать запах. Мива чувствует себя бесстыдницей. Особенно, если приходится оставаться в Токио на ночь — неуютная гостевая комнатка была ее залом позора. Она ничего не может поделать: смотрится в зеркало обнаженной после душа и думает, могут ли Шесть Глаз увидеть ее сквозь стены. Стыдливо трогает себя под одеялом и представляла, как он почувствует, как томится и подрагивает ее проклятая энергия, как она голодна и готова принять его. Воображает, что он сейчас постучится, а она откроет. В такие моменты, Мива совсем себе не нравится. Но сегодня она пересекает порог Токийского техникума со жгучим предвкушением и получает больше, чем хотела. Он здесь. Она знает, он где-то здесь, его проклятая энергия волнуется, как неспокойное море. Она не видела его со времен программы обмена и не ожидала, что увидит так скоро. Мива достает телефон и включает переднюю камеру. Ничего необычного, она выглядит мило. Не красиво, но и не ужасно. Она поправляет голубые волосы и задерживает на миг дыхание. Все еще выглядит глупо, но может быть ему нравятся глупые? От этой мысли ей становится стыдно. Мива слушает свое сердце. Точнее, считает свой пульс и ритм его биения. Она говорит себе успокоиться. Говорит: чего тут ждать? Он пройдет мимо? Улыбнется? Мазнет ладонью по запястью? Лишит девственности? Она смеется над собой. Есть простая последовательность действий и она ей привычна. Она идет по знакомому коридору, катит свой маленький чемоданчик. Никто ее не встречает, она сама попросила. Раньше ее встречал Фушигуро и Мива чувствовала себя обузой, глядя на его нахмуренные брови. Поэтому теперь не встречает никто и можно самой себя проводить в гостевую комнату, разобрать нехитро собранные вещи и посмотреть на себя в зеркало. На часах 8:20 и Мива падает на твердую кровать. Интересно, а он сейчас спит? Она закрывает глаза и улавливает следы его проклятой энергии, будто ухватывает руками скользкую медузу. Понимает, он спит беспокойно. Ей нужно быть на тренировочном поле через сорок минут. А пока она будет представлять его спящим. Под ее веками Сатору спит на животе, обнимая подушку, его спина и плечи светятся на солнце, а волосы кажутся почти прозрачными. Белые ресницы подрагивают, глаза тяжелые и теплые. Ей и самой хочется спать, она могла бы свернуться клубочком подле него, прижаться лбом к его горячему животу и почувствовать себя безопасно как в материнской утробе. Почему так? Потому что Мива никогда не была сильной, а он был Сильнейшим. Она переворачивается на спину и представляет, что сверху на нее ложится тяжелое тело и давит. Давит пока от нее ничего не остается. Когда она с собой честной, она понимает, что кроме силы ничего в нем нет. Красота? Мива могла бы от нее ослепнуть и все же в мире много красивого. Что еще? Тренировочное поле Токийского техникума она любит. Здесь она играла и резвилась вместе с остальными в последний день программы обмена, и он там был. Именно тогда он мимо нее пронесся, неловко задев запястье ладонью. Мива тогда застыла, будто окаменела и пропустила мяч — ужасно глупо. А потом ее охватило предчувствие, что совсем скоро случится что-то очень плохое, но она от него отмахнулась. Сейчас поле по-утреннему спокойное и прохладное, а ее ждут дела. Ее редко отправляли по поручениям серьезнее доставки документов, но этот день отличался. Вечером она возвращается с задания изможденная и растерянная — она так и не поняла, зачем им была нужна простая территория. Сказали, что для перестраховки, но она знала, что если бы дело было серьезное — отправили бы Кусакабе-сенсея, а не ее. Мива только встретилась со второкурсниками и они ехали пять часов в одну сторону до полузаброшенной деревни, там Маки-сан изгнала проклятие второго уровня меньше чем за десять минут. А Мива стояла, смотрела, и думала, как будет ехать обратно еще столько же. *** Мива идет по дорожке в сторону техникума, она отстала от остальных, потому что решила купить сувениров в городе, а потом опоздала на поезд. Сколько там на часах? Кажется, ночь. Пиджак тяжелый, под ним рубашка прилипает к телу, она достает руку из кармана, чтобы смахнуть упавший на плечо желтый лист и кожа на ее пальцах горит, как если бы в ее плеснули кипятком. Где-то рядом существо столь сильное, что могло бы море пополам развести, а ее жалкое и слабое нутро на это реагирует — предупреждает. Она думает: если бы была мастером проклятий, может быть смогла бы застать его врасплох. Она знает, в скольких метрах от нее он находится, в какой позе его тело и сколько проклятой энергии он использовал сегодня. Ей становится от себя тошно. Сатору Годжо сидит на скамейке во внутреннем дворе, плечи опущены, а голова лицо зарыто в ладонях. Использовал больше, чем у Мивы когда-либо будет, а еще больше оставил. Значит, сражался, может быть даже не сразу победил. Она думает пройти мимо него, прошмыгнуть как мышь мимо спящего дракона. Но Мива так не делает. — Годжо-сан. — М? Он поднимает голову резко и она смотрит на него, окаменев. Он без повязки, голубые глаза смотрят на нее с медленным узнаванием. Его глаза. Мива опускает руки вдоль тела и чувствует себя куклой с оборванными веревками. Годжо, кажется, не ожидал никого видеть, тем более девочку из Киото. — Простите, я вас напугала? Какая же она глупая, думает, напугала Шестиглазого Бога тонким голоском. Он ухмыляется. — Не напугала. Мива, да? Я тебя помню. — Помните? — Да. Милая и с примечательной челкой, — он усмехается и ей кажется, что не по-доброму. Мива неловко убирает отросшие волосы за ухо, все еще стоя над ним. Руки сами протягивают коробку со сладостями. — Хотите? — он хмыкает в ответ и берет коробку, принимая ее спокойно. Она купила сладости для братьев, потому что любит их и на новые у нее денег не хватит. Но ему она готова отдать много больше. Пожалуй, все, что попросит. Она не помнит, о чем они болтали на скамейке. Только как он отодвинулся, уступая ей место, и касался ее колена своим, потому что привык сидеть, широко расставив ноги. Наверное, о чем-то глупом, потому что говорила в основном она. А он наблюдал за ней, будто и правда был заинтересован. Будто каждое ее слово — засечка на дереве: вот она говорит, что в Киото у нее нет друзей, вот что мама растит их с братьями одна, вот что учителя особой ставки на нее не делают. Хорошо бы посочувствовать, но он улыбается. — Тебя ведь не Утахиме тренирует? — он спрашивает с усмешкой. — Кусакабе-сенсей. — Чуть лучше, — хмыкает снова — но только чуть. Мива замечает, что он доел и слизывает рисовую пудру с кончика безымянного пальца. Пятнышко такой же пудры осталось у него на подбородке. Она тянется к нему и легким движением смахивает пудру с его кожи. Мива чувствует шершавость под своими пальцами и понимает, что это пробивающаяся щетина. Так перед ней человек. Который, наверное, бреется каждое утро, как большинство взрослых мужчин. Человек, не небожитель. Он смотрит на нее молча и кончики его губ слегка приподнимаются. Годжо наклоняется ближе, почти касаясь ее лица своим и ей кажется, что он вдыхает ее запах. — Простите. Простите, Годжо-сан, — Мива опускает взгляд и мямлит еще одно извинение. — Не извиняйся, — он говорит почти шепотом и касается ее волос, пропуская прядь между пальцами. Мива подумала, что этот жест мог бы показаться ей неловким, если бы на его месте был кто-то другой. — Хочешь пойти в мою комнату? — А… можно? — Мива задыхается от глупости своего вопроса. — Можно. Мива думает, что он вот не спросил, можно ли ему. Только улыбнулся слабо и похлопал ее по коленке, приказывая подняться. Затем она шла за ним по коридорам, неосознанно пытаясь запомнить дорогу. Ее колени подгибались и ей хотелось отделиться от тела, чтобы хорошенько за всем понаблюдать со стороны. Она не думала о том, что ничего не умеет и весь ее опыт заключался в неловких обжиманиях в школьном туалете, задолго до того, как проснулась ее проклятая энергия. Не думала, а просто шла и смотрела на его широкую спину. Он открывает дверь и слегка толкает ее внутрь, обнимая за плечо. Она думает: так выглядит человек, привыкший пересекать границы дозволенного. Минуту она стоит посреди комнаты — обычной комнаты общежития Токийского техникума — и чувствует себя будто на арене. Будто ее сейчас осветит софит, а кто-то из зрителей покажет пальцем и крикнет: шлюха. Годжо выглядит расслабленно, облокотившись спиной о дверь и смотрит на нее так, будто ее стыд может его насытить. Мива смотрит не него в ответ и понимает: не может. А еще, что он похож на акулу, почувствовавшую запах крови в воде. Он помогает ей — выключает свет быстрым щелчком, подходит ближе и берет за талию. — Годжо-сан… — Шшш. Ты же скажешь мне, если тебе станет неприятно? — он шепчет ей на ухо, его дыхание горячее и густое. Она думает — ни за что не скажет, вытерпит все, что он захочет с ней сделать. — Да, я… Скажу, если будет неприятно, — она подается вперед и касается руками его талии, будто хочет опереться, чтобы не упасть. Годжо сбрасывает ее пиджак прямо на пол, туда же жакет своей униформы. Берет ее руки в свои и кладет на ворот своей рубашки. Он хочет, чтобы она сама расстегнула, Мива это понимает и перебирает пуговицы пальцами аккуратно, чтобы не повредить ни одну петельку. Она раздевает его и не знает, что делать с рубашкой. Думает, что вещь наверняка стоила бы ей двух месяцев работы. Годжо хмыкает и бросает рубашку в сторону. Она гладит его грудь, проводит рукой по мускулистому животу. Его кожа белая и горячая, хотя ей всегда казалось, что она будет прохладной. Прохладной и идеально гладкой, без шероховатостей и шрамов. Оказалось не так. Кожа живая и Мива находит на боку небольшой участок, на ощупь похожий на ожог. Ей хочется найти того, кто посмел оставить след на его теле. Но затем Годжо ее целует. Это не был ее первый поцелуй, но казалось, что никто до него ее не касался. И это было естественно, потому что такие как он рождались раз в столетие. А может и реже. Она читала историю его клана, но почему-то ничего не могла вспомнить. Насытившись поцелуем, Годжо кладет ее маленькую руку себе на ремень. Она и тут все понимает, но волнуется, ее пальцы путаются и не могут зацепить пряжку. Тогда он делает все сам, щелчок его ремня наполняет комнату и она думает, что так звучит ее стыд. Ему не приходится просить ее опустить руку на его ширинку, с пуговицей и молнией она справляется сама. Мива боится смотреть вниз и утыкается лбом ему в грудь, пряча там лицо. Она гладит его член через тонкую ткань белья, он горячий и твердый, и большой. Мысль, что придется принять его в свое тело ее пугает. Вдруг она понимает, что тихонько постанывает, хотя Годжо ее толком не касался, а вот он молчит, несмотря на ее неумелые старания. — Разденься сама, — он шепчет, убирая ее руку с себя и прикладывает к своим губам, прежде чем отойди. Затем он что-то ищет в ящике своего стола, почти суетливо. Мива думает, совсем на него не похоже. Она успевает только расстегнуть рубашку и осмотреться в темноте, бросать одежду на пол не хотелось, но все-таки пришлось. Он возвращается резко, его руки грубо сминают ее грудь под тонким топом, а затем срывают его. Становится неприятно, но она ничего не говорит. Только громко вздыхает, когда он притягивает к себе ее бедра и толкается вперед, она чувствуете как его твердый член трется о ее промежность. Ей снова становится стыдно и жарко. Его рука скользит ей между ног и сжимает там, не больно, но достаточно, чтобы она вскрикнула еще раз. — Хочешь, чтобы тебя услышали, да? — он шепчет, касаясь ее губ своими. — Нет… Простите, — она извиняется снова, пока он разминает ее рукой через штаны. Годжо разворачивает ее и толкает к письменному столу, она хватается руками за край, силясь удержать баланс. Думает, как глупо было бы упасть. Он прижимается грудью к ее спине, быстрым движением расстегивает ее штаны и спускают их к коленям. Он сжимает ее тело, а затем слегка шлепает по бедру, а затем тянет на себя. Мива чувствует, как его член трется о ее ягодицы и как он покачивает бедрами. Каждый толчок отзывается остро в ее теле, она поскуливает, как щенок и может быть уже упала бы, если бы он не держал ее за талию. Она понимает, что вот сейчас все произойдет. Наверное, он прикажет ей нагнуться над столом и возьмет ее сзади. Ее тело сжимается и она думает, стоит ли признаться, что девственница, но тут он отходит. Она поворачивается и смотрит на него с неловкостью. Несколько мгновений он просто молчит и ей почему-то становится не по себе. Когда он целует ее снова, все по-другому. Требовательно и напористо, почти что слишком. Он кусает ее нижнюю губу и проводит по больному месту языком, только чтобы захватить его снова. Берет ее за затылок и сжимает волосы в кулаке, а затем дергает вниз. Мива не сразу понимает, что происходит, сначала только слегка скользит вниз, упираясь лбом в его грудь. Но когда он мягко давит на ее плечо, она опускается на колени. Она знает, зачем становиться перед мужчиной на колени, но она не думала, что это произойдет в ее первый раз. — Ты же знаешь, что делать, малышка? — скорее приказ, чем вопрос. — Да… Конечно, — ее голос дрожит. — Конечно… Это же не может быть твой первый раз? — он говорит с усмешкой и дергает ее волосы, заставляя смотреть снизу вверх. Она мысленно благодарит его за то, что он не просит освободить его член, а делает все сам. Оттягивает пояс белья, слегка приспускает его и Мива видит дорожку белых волос, поднимающихся от паха к животу. Секунду она просто смотрит, разрываемая между неопытностью и своим обещанием. Конечно, она и так знала, что в нем все идеально, но именно об этой его части думала не часто. Годжо видит, что она сомневается и мягко надавливает ей на затылок. Мива думает, что это выглядит, как если бы он кормил ее и открывает рот. Он шипит, когда головка проникает в теплоту и влагу, а ее губы сжимаются вокруг ствола. Она подается вперед, пытаясь взять глубже. — Ты так стараешься. Хочешь понравиться, а, Мива? — его голос звучит низко и он поглаживает ее голову, как гладил бы питомца. Мива вздрагивает от звука своего собственного имени и думает: может она и смогла бы стать его верной собачкой. Она едва может принять его полностью и чувствует, что он становится нетерпеливым и подается бедрами вперед, толкаясь к ее горлу. Она и правда старается. Обхватывает его губами потуже, проводит по головке языком. Он уже не держит член рукой, а двигает бедрами, набирая темп. — Да, так. Молодец, малышка. Да — блядь — да, бери полностью. Она думает: кажется, он и правда такой болтливый, как о нем говорят. Она понимает, что он на грани, когда он хватает ее за волосы сильнее и заставляет запрокинуть голову. Он держит крепко, а затем резко толкается вперед, наконец проникая глубже в ее горло. Мива давится и закрывает глаза, но получает легкий хлопок по щеке. — Не смей. Смотри на меня, — он говорит, сквозь сжатые зубы — будешь смотреть как я трахаю твой маленький рот. Она задыхается, старается дышать носом и смотрит на него большими глазами. Думает, что наверное, выглядит глупо и испуганно. Но может ему нравятся глупые? Он снова выплевывает ругательство и ее тело теплеет от его грубого голоса. Он спрашивает, нравится ли ей сосать его член и она не может ответить. Но ответила бы, что нравится. Из ее глаз уже текут слезы, но это, кажется, его не беспокоит. Он двигает бедрами быстрее и чаще, вбивается глубже в ее горло. Миве приходится открыть рот широко, до легкой боли в челюсти, но она понимает, что он на пределе. Годжо замедляет движения и стонет, стараясь продлить свое удовольствие. Он даже не говорит, только плавно входит в ее рот и выходит полностью, чтобы снова войти. Затем резко набирает темп, вбиваясь в ее саднящую глотку еще сильнее. — Нравится, а? Наверняка об этом мечтала? — он стонет и толкается в последний раз. Он кончает и Мива чувствует горькое вязкое семя спинкой языка. Она все еще смотрит на него, он зажмуривается, а затем открывает глаза и наклоняется ближе. — Уронишь хоть каплю и пожалеешь, — он говорит тихим, почти мягким голосом и гладит ее по щеке. Она глотает все до последнего и открывает рот, чтобы показать ему. Годжо шумно выдыхает и гладит ее снова, на его лице появляется легкая улыбка. Она понимает, что все кончено. — Тебя в Киото научили так мокро сосать? — он произносит почти весело и треплет ее за щеку, прежде чем отпустить ее волосы и отойди. Мива опадает, опускаясь ниже на колени. Она сидит там, все еще с голой грудью и спущенными штанами. Все еще чувствует вкус его спермы во рту и часто моргает, ее губы жжет, а горло саднит. Она смотрит на окно и думает, что луна красивая сегодня и специально ли он выбрал комнату с таким видом. Смотрит, как он выходит из ванной, все еще без рубашки, с застегнутыми штанами и спокойным лицом, и думает: кажется, он подонок. — Собираешься встать? — он спрашивает своим обычным веселым голосом и щелкает выключателем. В комнате становится светло, она медленно поднимается на ноги, суетливо натягивает брюки и хватает свой топ со спинки стула, ее рубашка и пиджак валяются на полу. Она поднимает брови, когда замечает, что на столе лежит презерватив. В упаковке, нетронутый. Она смотрит на него, не зная, нужно ли что-то говорить. — Не смотри на меня так. Я не лишаю девственности учениц. Понять было несложно... — он пожимает плечами и хмыкает, — Я ведь не чудовище, Мива. — Годжо-сан… Я не пыталась врать, я… — Шшш, Сатору, — он говорит тихо и подходит ближе, касаясь ее лица ладонью нежно, — мы ведь близко познакомились, правда? — Сатору, — она выдыхает. Имя ощущается сладко на ее языке. — Молодец, Мива. Теперь можешь умыться и тебе придется уйти. Прости, малышка, — он говорит и треплет ее по волосам по-отечески, а затем отходит, позволяя ей пройти в ванную. Мива смотрит на себя в зеркало. Хочет поправить волосы за ухо по привычке, но ее руки грязные. Она плещет ледяной водой на лицо, моет руки и полощет рот. Когда она выходит, Сатору сидит на краю кровати, в футболке и с повязкой на глазах. — Так нравилось на тебя смотреть, что глаза устали, — шутит он и ее сердце наполняется нежностью. Она знает, что это прозвучит глупо, но решается. — Можно… Вас… Тебя обнять? — она спрашивает дрожащим голосом. Он вдруг серьезнеет и на минуту замолкает, будто раздумывая над предложением. Ей кажется, что его красивое лицо заволокло тенью. Затем он качает головой и сжимает губы. — Прости, Мива. Нельзя. Она кивает и выдавливает слабую улыбку, затем кланяется на прощание и выходит. Мива едва находит дорогу до своей комнаты, падает на кровать и вжимает лицо в подушку. Она понимает, что плачет, хотя ей не грустно. Просто слишком много всего произошло. Ее рука скользит вниз, проникает за пояс штанов и касается влажной промежности. Она трогает себя, вспоминая все, что он говорил ей, как называл ее по имени и хвалил. Мива облизывает губы, все еще чувствуя вкус его имени и его члена во рту. Вспоминает, как он просил назвать его — Сатору — и получает свой самый сильный оргазм. *** Утром она встает разбитой. На часах 8:20, а значит прошли ровно сутки. Она усмехается и думает: эта усмешка принадлежит совсем не ей. Она не хочет опоздать на поезд, поэтому спешит на вокзал и покупает кофе в автомате. Горячий напиток жжет саднящее горло, но ей эта боль даже нравится. Она делает большой глоток, будто себя наказывая. В поезде Мива смотрит на проносящиеся мимо виды. Отражения не видно и она не знает, как выглядит. Думает, изменилось ли что-то в ее внешности. Заметно ли, что она сделала для него этой ночью. Когда она думает, что кто-то в школе — Утахиме или Кусакабе — узнают, ее сердце холодеет. Если бы они узнали… Впрочем, что бы они могли сделать? Мива усмехается горько: ничего бы не сделали. Злились бы и сжимали кулаки при виде самодовольной улыбки Сильнейшего, но ничего бы не сделали. Эта мысль приносит ей неожиданное удовлетворение. Будто Сатору Годжо поделился с ней частью своей неуязвимости. Она смотрит на залитое солнцем поле и думает, что нужно было крепко прижать его к груди прямо там, у скамейки, рядом с пустой коробкой сладостей и сказать: я не хочу так. Сказать: я, наверное, вас очень люблю. Смотрит и думает: скоро случиться что-то очень плохое. И отмахивается от этой мысли.