Его мир

Память Слепого пахла, звенела и шуршала. Она несла запахи и ощущения. Она не простиралась так далеко, как у других, и раннего детства Слепой не помнил. Ему было трудно различать события по датам — какие происходили первее других, и сколько лет ему тогда было. Зачастую все они были грустными и неприятными. Но Слепой помнил двор. Где он гулял вместе с такими же маленькими мальчиками, держась друг за друга, но всё равно спотыкаясь и падая. Гулять следовало осторожно, цепью, держась за одежду впереди идущего. Возглавляли и замыкали эту колонну взрослые, от которых часто доносились громкие грубые голоса. Весь его мир делился тогда на два вида голосов. Одни руководили сверху, другие были ближе и понятнее. Но он одинаково не любил и тех, и других, от кого бы они не исходили. Иногда громкие голоса исчезали. Если они пропадали надолго, то он и другие — такие же, как он — начинали бегать, прыгать, падать и разбивать себе носы, и сразу оказывалось, что двор вовсе не так велик, как кажется, если ходить по нему гуськом, а наоборот, тесен и мал, и поверхность его покрыта чем-то твёрдым, царапавшим коленки. Мир Слепого тогда в принципе был небольшим, и он принимал это как должное. Он никогда ничему не удивлялся. Никогда не ждал ни от кого ничего хорошего. Он решил, что мир и, в частности, взрослые, управляющие им, несправедливы, и смирился с этим. Как и со всем, что его окружало. Позже он помнил частые беспричинные драки. Достаточно было кого-нибудь толкнуть, а там, где он жил, толкались постоянно. Его толкали, и он толкал — не нарочно, просто так получалось — и за первым случайным толчком следовал другой, более сильный, после которого трудно было устоять на ногах, или удар, после которого что-нибудь начинало болеть. Но Слепой быстро научился терпеть боль. Тогда он начал бить сам, не дожидаясь, пока его ударят. Иногда после этого сверху раздавались рассерженные взрослые голоса, и его уводили в другую комнату. В место для наказанных. Там не было ни столов, ни стульев, ни кроватей. Были только стены и потолок, но про потолок он тогда не знал, как и про небо. Комнаты Слепой не боялся. Воспоминания о ней были единственными хорошими. Другие дети, когда их запирали, плакали, он не плакал никогда. Слепой любил одиночество. Тогда ему было всё равно, есть рядом люди или нет. Если хотелось спать, он ложился на пол и засыпал, если хотелось есть, доставал из карманов припрятанные куски хлеба или отколупывал от стен штукатурку и грыз её. Со временем он понял, что мал ростом и слаб. Он понял это, когда голоса других мальчиков начали доноситься немного сверху, а их удары причинять ему больше вреда. Примерно в это же время он узнал, что некоторые из детей видят. Что это такое, он долго не мог понять. Он знал, что взрослые обладают каким-то большим преимуществом, позволявшим им свободно передвигаться за пределами его мира, но связывал это с их ростом и силой. Что такое «видеть», Слепой не понимал. А поняв умом, не мог представить. Долгое время понятие «зрячий» ассоциировалось для него только с меткостью. Зрячие били больнее. Осознав преимущество более сильных и что-то видящих, он начал прилагать усилия, чтобы стать не хуже. Для него это было важно, поэтому он очень старался — и его начали бояться. Слепой скоро понял, что именно вызывает страх. Дети боялись не силы, которой у него не было, а того, как он себя держал. Его спокойствия и безразличия, того, что он ничего не боится. Когда его били, он не плакал, а просто вставал и уходил. Когда он бил кого-то, этот кто-то обычно плакал, пугаясь его спокойствия. Он научился находить больные места, этого тоже боялись. Он всегда знал, что его не любят. Его отличали от остальных детей, чаще других наказывали и приписывали чужие проступки. Он не понимал почему, но и тогда не удивлялся и не обижался. Чем старше он становился, тем острее ощущал общую неприязнь. Она проявлялась по-разному у детей и у взрослых, но в какой-то момент окружила его плотной стеной одиночества. Маленький отшельник в крохотном мирке среди других людей. Так продолжалось, пока не появился Сфинкс. Человек, говоривший с ним не как с одним из многих. Слепой не мог знать, что Сфинкса вызвали специально для него. Он думал, что Сфинкс выделил его среди остальных, полюбив сильнее. Он вошёл в его жизнь, как к себе в комнату, перевернул всё вверх дном, переставил и заполнил собой. Своими словами, своим смехом, металлическими руками, которые было так интересно ощупывать, и тёплым голосом. Он принёс с собой много такого, о чём Слепой не знал и мог бы никогда не узнать, потому что никого всерьёз не волновало, что знает и чего не знает Слепой. Его мир состоял из нескольких комнат и двора. Другие дети в сопровождении взрослых с удовольствием выходили за пределы этой области, а он всегда оставался. В этот куцый, четырёхугольный мирок и ворвался Сфинкс, заполнил его целиком, сделал бескрайним и бесконечным, а Слепой отдал ему свои душу и сердце — всего себя — на вечные времена. Вселенная огромна, ей нет конца и края, когда-нибудь ты поймёшь это, малыш. Так говорил Он, и Слепой поверил ему. Другой бы не понял и не принял, другой на месте Сфинкса мог бы даже не заметить этого, но Сфинкс сразу всё осознал. Слепой на это не рассчитывал. Он догадывался, что Сфинкс рано или поздно уйдет, что он снова останется один, что это будет очень страшно, и тогда ему уже не будет хорошо в одиночестве. Но не представлял, что может быть и по-другому. И в тот же день случилось чудо. Память сохранила те мгновения во всех подробностях, со всеми звуками и запахами, с теплом солнечных лучей на лице. Они куда-то шли, и Слепой цепко, очень цепко держал Сфинкса за искусственную руку в перчатке, и сердце его трепыхалось, как раненая птица. Ему было больно от слишком большого счастья. Они шли долго. Солнце грело, камешки хрустели под ногами, где-то вдали с рёвом проносились автомобили. Так долго и так далеко ему никогда ещё не приходилось ходить. Потом они ехали в машине, где ему пришлось отпустить руку Сфинкса, и он уцепился за полу его пиджака. Так они приехали в дом Сфинкса, по соседству с которым жило тоже много детей, но в отличие от тех, прежних, все они были зрячие. Он уже знал, что это значит — что у каждого из них есть что-то, чего нет у него. Но его это больше не беспокоило. Главное, рядом был Сфинкс — человек, которого он любил и который любил его. Ему уже исполнилось пять лет, но его настоящая жизнь начала свой отсчёт только с того волшебного летнего дня. Он и имя приобрёл только тогда. Вернее, у него было записано какое-то имя в документах, как он узнал позже, но его так никто никогда не звал. Там его называли засранцем, паршивцем и «этот ненормальный». Однако и Сфинкс не обращался к нему официально, но всегда ласково или просто «ты», потому что, Слепой был уверен, говорил тогда только ему. И вот тем же вечером, послушав первую в жизни сказку (рассказанную профессионалом в этом деле) и уже засыпая, он сумел различить едва слышное «спокойной ночи, Слепой». И понял, что это — его настоящее имя.

***

Раньше Слепого контролировали вездесущие взрослые, а теперь Сфинкс стал ставить перед ним ограничения, но ему было всё равно, и он лишь старался соблюдать их все, чтобы порадовать Сфинкса. Например, он сходу запретил бить других детей, хотя они ни с одним ещё не встречались. «Наверное, ему нажаловались на меня другие взрослые оттуда», — думал Слепой и стал обожать его ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда больше, потому что это означало, что Сфинкс принял его таким, каким он был, несмотря на его недостатки. Правда, он не понимал, что плохого в том, чтобы ударить в ответ на тычки, когда обижают или говорят гадости, однако со всей серьёзностью внимал длинному монологу Сфинкса о том, что нужно уметь постоять за себя другими методами. Но однажды Слепой ослушался. Это произошло спустя год жизни со Сфинксом. Они отправились в гости к старым знакомым Сфинкса загород, в общину. Они много где успели побывать за этот чудесный год, поэтому мальчик уже успел привыкнуть, не нервничал и знал правила поведения на людях, например, что Сфинкса нужно называть папой. Когда они приехали, Слепого сразу обступили незнакомые дети, пахнущие травой и шерстью собак. Они с нервозным любопытством рассматривали его, и он чувствовал их липкие взгляды. Один ехидный голосок открыл наступление: — Эй, ты что, немой? Чего стоишь как истукан? Боишься что ли? — Да он походу ещё и глухой, — хихикнули левее. — Фу, ты что заразный?! Смотрите, он весь в болячках, гадость какая! — Считаешь, раз нацепил на себя все эти шмотки, никто не заметит, что у тебя прыщи по всему телу? Да их из космоса видно. — Выделывается он, чего тут непонятно. Вон стоит, весь из себя важный в чёрных очках, а сам небось в это время думает, что круче нас, потому что городской, — презрительно донеслось откуда-то повыше, и следом послышался звук плевка. Слепому было всё равно на их нападки, ему и не такое доводилось выслушивать в свой адрес. Но дальше его оглушил тонкий девчачий голос под ухом: — Ха-ха, у тебя отец безрукий и лысый! Безрукий и лысый, ха-ха-ха! — и девчушка дёрнула его за рукав. Тогда-то Слепой и не выдержал. Молниеносно зарядил кулаком точно в глаз. Маленькая девочка в момент разревелась, и под её ультразвуковые визги развязалось такое побоище, что тут же подоспевшие родители не знали, как остановить его. Впрочем, их помощь и не понадобилась. После пары десятков пинков и толчков со Слепого слетели очки. Занёсший было кулак перед его лицом мальчишка увидел напротив серые глаза, как будто заслонённые туманом, и застыл на месте. Здесь уже заплакал и он, из-за стыда и испуга, а за ним ещё пара самых младших ребятишек.

***

— Что я тебе говорил на счёт драк? — грозно отчитывал Слепого Безрукий и Лысый, предварительно отведя того за сарай. — Никогда не бей первый, как бы тебя не хаяли и не обзывали. Тем более такую маленькую девочку! От этого никому не станет лучше, а у тебя и у меня будут проблемы! — Она дёрнула меня за майку, — тихо и умиротворённо попытался оправдаться Слепой. Ему это было вовсе не нужно, но так он показывал, что слова Сфинкса имеют на него хоть какое-нибудь влияние. Пусть думает что хочет, главное, что насмешка над Ним, самым лучшим человеком на целом свете, была отомщена. Пусть сколько угодно ему прочитают лекцию о доброте и понимании, он бы всё равно сделал это, если бы та ситуация повторилась. Такую гордость за себя он ещё ни разу не испытывал.

***

Глупо полагать, что тот, кто всё время проводит в темноте, с наступлением ночи захочет прилечь в объятья сна, как сделал бы человек с нормальными циркадными ритмами. Тем более маленький ребёнок. Тем более маленький оборотень. И уж было совсем опрометчиво уложить его спать в комнату, где открытое окно было недалеко от веранды, в которой так приятно вести душевные и философские беседы после длинного суматошного дня двум давним товарищам, потягивая сидр. — Сфинкс, где ты откопал этого мальчишку? — донёсся голос Рыжего. Как оказалось, это его младшей дочери прилетело первой. Слепой немного напрягся, лёжа на диване, закутанный в лёгкое одеяло: как бы он не стал обвинять Сфинкса. — Там, где его больше нет, — ответил тот. Ну конечно, он очень мудрый и всегда знает как красиво ответить. — Спасибо за вразумительный ответ. Кому ты этим что-то доказываешь, хотелось бы знать? — вот же настырный тип. — Всего лишь хочу исправить ошибки одного хорошего человека, — эти слова не на шутку озадачили Слепого. Он ничего не понимал, и ему почудилось, что от него скрывают что-то крайне важное. – Ты бы сделал тоже самое. Если бы тебе дали шанс. — Может быть. Это совсем другое. — Каждому своё, — глубокомысленно резюмировал Сфинкс. — Ага. Но не у каждого такие связи, — послышался звук расплёскивающейся жидкости. — Тише! Я никого не упрекаю. Это банальная зависть. Очень распространённое явление. Разговор был очень странным. Душу Слепого сковали беспричинные тревога и страх. Голоса утихли, и он пытался переварить услышанное. Всё же через минуту-другую Рыжий печально изрёк: — Ты с этим парнем ещё наплачешься. — Знаю. Я знаю. Просто хочется, чтобы он полюбил этот мир. Хоть немного. Насколько это будет в моих силах, — сердце Слепого болезненно ёкнуло. — Он полюбит тебя. Только тебя. И ты будешь для него весь чёртов мир. Рыжий сразу ему не очень понравился. Поэтому с тех пор Слепой слушался Сфинкса ещё и наперекор этому странному фермеру. Ведь как можно не любить этот мир, который подарил ему Сфинкса?