I love you, it’s ruining my life

      Ты появляешься в моей жизни в самый неподходящий момент. Когда мне кажется, что все в ней наконец встало на свои места и идет своим чередом, ты врываешься в мои дни эгоистичным ураганом и сбиваешь меня с ног.       — Что?              Я переспрашиваю, разобрав в потоке речи вопрос. Не знаю, о чем он говорил — не потому, что задумался, а потому, что там давно уже не бывает ничего, мне интересного.              — Ты меня слушаешь вообще? Новые соседи, в том доме в конце улицы? Надо будет с ними познакомиться.              Дети закончили завтрак и, судя по шуму и возне, одеваются в школу. Скоро он их увезет, и в доме, наконец, станет тихо.              — Как хочешь.              — Приглашу их к нам на выходных.              Он бегло целует меня заученным жестом, прежде чем схватить свои ключи с полки и вытолкать детей на улицу. Они канючат, просясь не ехать в школу хотя бы сегодня, но все равно идут к машине. Разве не всем нам приходится делать то, чего мы не хотим? Они это уже поняли.              Я вспоминаю что-то, когда сам проезжаю мимо того самого дома в то же утро, и оглядываюсь на просторный сад перед ним. Его успели запустить — слишком долго искали покупателей на такую махину, и среди неопрятных кустов я успеваю заметить только девушку. Миленькая. Она оглядывается на кого-то возле дома, но я уже не вижу его. Я только глотаю свою таблетку Ксанакса, не запивая, прежде чем выехать на дорогу из жилой зоны.              Остальные дни недели похожи друг на друга, как близнецы, я едва замечаю, как они проходят. Завтраки, школа и работа, ужины, сон. В пятницу я возвращаюсь домой позже: в багажнике покупки по составленному им списку, в салоне — бутылка, которую мне придется спрятать, чтобы не получилось скандала. Он думает, что может за меня решать, что мне делать со своим здоровьем. Не может, но я не хочу шума.              Я вновь проезжаю мимо дома в конце улицы, вновь заглядываю во двор через приведенные уже в порядок кусты и засаженный цветами сад — и едва не слетаю с дороги, когда вижу призрака.              Призрака моей юности, почти что счастливой и едва ли не беззаботной — тебя. Ты что-то говоришь с улыбкой до ямочек, не глядя на дорогу, и четыре колеса уносят меня прочь, хоть я и не досмотрел.       Я заторможу у обочины и выйду из машины, не захлопнув дверь впопыхах. Окликну тебя, вернувшись к твоему забору, и тогда ты заметишь меня, вздрогнув от удивления, не поверишь своим глазам, прежде чем бросишься к забору со своей стороны. О чем ты меня спросишь первым делом? Что мне скажешь?       Дома я разбираю продукты из пакетов — бутылка осталась в машине, пока у меня не появится шанса ее спрятать. Ты в моей голове, как будто мне снова девятнадцать. Твое любимое печенье, которое теперь просят дети, яблоки, которые ты чистил для меня, пока я готовился к экзаменам, и ругал за то, что забываю есть, апельсиновый сок, в который ты, оглядываясь на учителей, хихикая подливал мне тайком пронесенной водки на твоем выпускном…              — Чему ты так улыбаешься?       Я даже не заметил, как он вошел на кухню.              — Вспомнилось кое-что. Из школы…              — Ясно.              Я кусаю себя за язык. И что я вообще собирался ему говорить? Рассказать о своем первом парне? Позднем первом поцелуе в девятнадцать, когда все в классе уже давно успели несколько раз сойтись и разбежаться? Первом неловком сексе, с головами забравшись под одеяло?..              — Они придут? — спрашиваю я, опомнившись, пока он не вышел из кухни.              — Да.              Я наливаю в стакан апельсиновый сок, а потом, прислушавшись к тишине, нахожу в закутке старую бутылку и доливаю вторую половину из нее. Так почти не пахнет, но никто все равно не заходит, пока я выпиваю все за готовкой ужина. Осторожность лишней не бывает, как я научился на горьком опыте, и мне не хочется шума.              Вы и правда приходите на сборище соседей, которое на этих выходных устраивает он. Ты и она. Я замечаю ее первой, и на нее смотрю дольше. На нее и на то, как крепко вы сцепились руками, будто дети в первый день в новом классе. Я заранее проглотил две таблетки Ксанакса, и мое сердце не сходит с ума при виде тебя, но даже так оно бьется чаще и дрожью отдается в руки. Я делаю большой глоток из своего стакана с соком и следом за ним иду вам навстречу, как и положено хозяевам.              Я не слушаю, что он говорит, я смотрю на тебя в ожидании, когда ты заметишь.              И ты замечаешь.              — Эймонд? — выдыхаешь ты изумленно прежде, чем он меня представит.              Мне спирает дыхание. Голос у тебя стал грубее, но слух собственное имя ласкает точно так же, как когда ты в припаркованной у озера машине вечером шептал мне его на ухо, как свою грешную молитву…              — Вы уже знакомы?              — Мы… учились в одной школе. Я был на класс младше.              Я и не думал, что сердца во мне еще достаточно для той боли, которую я вдруг чувствую в груди. Учились в одной школе? Мы два года были вместе. Вместе. Ты говорил, что любишь меня. Ты целовал мне руки, когда заканчивал протирать порезы на них антисептиком. Ты бежал ко мне на трибуны, когда твоя футбольная команда в очередной раз побеждала.              Ты неловко улыбаешься и поддерживаешь какой-то нелепый разговор, все не отпуская ее руки из своей, а у меня земля уходит из-под ног.       Ты дождешься, когда она отпустит тебя от себя, а все остальные расслабятся и разбредутся. Ты найдешь меня в безлюдном углу сада, где нас не увидит ни он, ни она, и вцепишься в меня объятьями, о которых мечтал все эти десять лет. От тебя будет пахнуть тем же одеколоном с ветивером, которым ты до тошноты обливался раньше и который я нюхал, голову сложив к тебе на плечо в неловком медленном танце на твоем выпускном. Ты прошепчешь, как же ужасно скучал.       — Это ваши дети?              Я ненавижу искреннюю улыбку, с которой она об этом спрашивает, но давлю из себя нечто подобное в ответ. Пусть он разговаривает, у него все равно выходит лучше.              — Уже играют с нашими.              Нож в живот и то был бы приятнее. Ну разумеется, такой большой дом с садом и бассейном — а как я думал? Конечно, у вас есть дети. Я не хочу знать, твой ли у них нос, твои ли волосы, твои ли глаза.              Какими были бы нос, волосы и глаза у нашего ребенка? Если бы он родился. Если бы я не пришел рассказать тебе о беременности на трясущихся ногах, а вместо этого не услышал бы твои запинающиеся рассказы о приеме в университет твоей мечты на другом конце страны? Если бы я не корчился в одиночестве на койке в больнице от боли и слез после выданных мне таблеток?..              Меня рвет в ванной на втором этаже. У рвоты цвет апельсинового сока. И вкус тоже.              Слишком много выпил после таблеток — забылся и потерял счет. В доме никого, мой уход из сада едва ли вообще хоть кто-то заметил, и я не прячусь, когда достаю спрятанную в спальне бутылку и пью из горла просто так, ничем не заливая.              Ты внизу, говоришь со всеми о какой-то ерунде, а я выгляжу слишком плохо, чтобы показаться там снова. Хуже того — кто-то может заметить и с хитрой улыбкой бестактно спросить о причинах. Нет. Я теперь никогда не забываю о контрацепции. Я научился…       Ты поднимешься наверх, услышав возню из моей спальни, и найдешь меня там. На твоем лице не возникнет отвращения — ты видел и хлеще. Тогда, после твоего выпускного. Ты неловко пошутишь об этом, а потом спрячешь лицо у меня на шее. Ты спросишь, как я жил все это время, и я расскажу тебе о том, что случилось со мной десять лет назад, а ты не будешь перебивать. Когда ты узнаешь, то не сразу найдешь слова, а потом извинишься. Я скажу, что ты не виноват.       Мы оба были хороши и не думали о последствиях. Сходили с ума, опьяненные молодостью и первой большой влюбленностью. Я не думал о том, что твой свободный год, когда тебя не принял ни один университет, не продлится вечно. Ты заканчивал работу в своей кофейне и заезжал за мной после лекций. Или я приходил к тебе и ждал, если освобождался раньше. Ты побоялся говорить мне, что подал документы снова, потому что знал, что я за тобой не поеду… Я и отказался ехать. Швырнул в тебя чем-то. Салфетницей? Учебником анатомии? Не помню. Помню, что сказал, что между нами все кончено. И помню, как меня разрывало на куски от того, что ты не предугадал моей возможной беременности. В моей голове ты не отказался от своей мечты ради меня и нашего ребенка. Поэтому я тебе ничего не рассказал…              Я лежу на постели, не раздеваясь, и если кто-то заглянет и спросит, то я сошлюсь на головную боль. Никто не спрашивает. Когда гости расходятся, а он приводит свой сад в порядок, я откапываю в совсем уж дальнем углу полки с одеждой пачку сигарет и выкуриваю несколько прямо в спальне, высунувшись в окно. Он разозлится и поднимет крик, если учует, поэтому я оставляю окно открытым и зажигаю ароматическую свечу с запахом ванили. На запястье, которое показывается мне из-под рукава, среди бледных старых шрамов цветет несколько новых ожогов. Не полегчало.              На следующий день я едва заставляю себя вылезти из кровати только после полудня. Он уехал вместе с детьми. В парк или на очередной день рождения. Я пытаюсь занять себя хоть чем-то, но мысли мои снова и снова о тебе одном. Только это заставляет меня сходить в душ и выбраться на улицу для притворной прогулки, на завтрак проглотив только несколько таблеток. Бессмысленно. Ваш двор пуст, а в окнах не мелькает даже тени. Я вожусь со шнурками у ворот так долго, что это должно уже выглядеть нелепо, а потом сдаюсь и продолжаю свой путь, сам не зная куда.              Новая вереница дней утекает, не принося мне ничего нового. Я каждое утро и каждый вечер проезжаю мимо дома в конце улицы, но так ни разу и не вижу тебя. Один раз я вижу ее, и на миг я думаю — только думаю — о том, хватит ли веса моей машины, чтобы влететь в этот красивый двор, проломив забор… Мысль эта возвращается ко мне снова и снова в тот вечер, обрастая подробностями, пока я не заглушу ее парой таблеток и несколькими уже давно не обжигающими глотками.       Ты будешь безутешен, я — не в себе от вины. Ты не сразу готов будешь поговорить со мной, пусть даже это признают несчастным случаем из-за неисправности машины или слишком большой дозы выписанных врачом успокоительных в моей крови. Ну а когда ты согласишься на разговор, я буду умолять тебя о прощении, пока твои глаза предательски не заблестят, а лицо не покроет румянец. Потом мы проговорим всю ночь напролет, прямо как раньше, и мне будет все равно, кто и что об этом подумает…       В четверг он гладит меня по плечу после ужина, а ночью в постели находит шею поцелуем.              — Я не хочу.              Я давно уже не выдумываю причин. Он замирает на секунду, а потом отворачивается в раздражении.              — Ты никогда не хочешь.              Это правда, по сути своей, такой уж побочный эффект у моих лекарств. А еще одна правда в том, что я будто бы и до них не слишком-то хотел, так просто было нужно, ну а после двух детей нужда в притворстве, наконец, исчезла — больше никто не удивился бы, как мы живем без них.              Есть и третья правда. Я знаю, что у него есть интрижка на стороне. Уже год или даже больше. Я ничего не почувствовал, когда узнал… я и узнал-то случайно, когда взял его телефон что-то посмотреть, я никогда не думал искать нарочно. Он хорошо прячется во все остальное время и все реже лезет ко мне, и меня это устраивает.              В эту ночь на мне пижама, закрывающая руки и ноги, и я не стану снимать ее ни перед кем.              В пятницу я наконец-то вижу тебя снова. В футболке с узором из пятен пота, ты играешь в бадминтон против двух своих сыновей разом. У них твои шоколадные кудряшки. Я еду медленнее нужного, и ты вдруг замечаешь машину и меня за рулем. Мое сердце забывает, как нужно биться. Ты улыбаешься мне до ямочек и поднимаешь руку в приветствии, пропуская очередной воланчик…              Я не помню, как заученными до автоматизма движениями довожу себя до собственного дома и въезжаю в двери гаража. Второй машины там все еще нет — сегодня дети на тренировках допоздна.              Я жмусь к рулю лбом, руки безвольно свесив вниз, и стыдно теплая капля прокладывает дорожку из края глаза вниз по носу. У нас с тобой все могло получиться еще тогда, но мне никогда и ничего не дается просто. Или так я привык думать?       Я в последний раз проверю телефон — твой номер выжжен в моей памяти старым шрамом — и сразу увижу сообщение, которое ты прислал, как только увидел мою машину и отвлекся от игры. В нем ты напишешь, что нам нужно поговорить, потому что решать все по переписке тебе никогда не нравилось, и уже будешь на полпути к моему дому. Тогда я отвечу, что жду тебя в гараже, и попрошу никому не попасться на глаза… хотя какая уже будет разница? Ты придешь за мной.       Я не глушу мотор, опуская стекло автомобиля, и жду, пока не загорится экран телефона.