the end

if you knew it was the end of the world, could you love me like a child? could you hold me in the dark? if you knew it was the end of the world, would you like to stay a while? would you leave when it gets hard?

ты находишь его в гостиной. с ногами, запутавшимися в цветастом пледе. с носом, клюющим слишком твердую для его тела подушку. с волосами, зацепленными резинкой, но все равно растрепавшимися. с пальцами, сжимающими собственную белую кожу. черный. ты видел его кровь не раз – размазанную по светлому кафелю, стекающую на бледные губы, засохшую на ладонях. по его венам струится точно такая же кровь, что и у тебя. за исключением того, что у него она – черная, грязная, полная яда, отравляющая. почти каждую ночь она будит его болью во всем теле. почти каждое утро она не дает ему открыть глаза. почти каждое мгновение она напоминает о себе. далеко за полночь ты гладишь его серебристые волосы и понимаешь, что его кровь отравлена, и твоя жизнь отравлена тоже. серый. он курит прямо так – закутавшись в одеяло, положив тяжелую голову на подушку, стряхивая пепел на простыни. ты миллион раз просил его этого не делать. ты миллион раз просил его не убивать себя раньше времени. он миллион раз говорил тебе, что давно мертв. солнечный. бывают и хорошие дни, когда он взбирается на подоконник и смотрит на жизнь вокруг. его кожа поддается солнечным лучам, будто подсвечивается изнутри. тогда он сам тянется к тебе, кусает за губы, смеется над твоей растерянностью. тогда тебе можно касаться его больше обычного, смелее обычного, не думать о том, как завтра все твои прикосновения болезненно растекутся по его телу. тебе можно прижать его к себе и ткнуться губами куда-нибудь в шею, услышать нетерпеливый выдох. тебе даже можно прикусить кожу, что ты делаешь с большой осторожностью. а он лишь смеется. - какой же ты неженка, эймонд. ты всегда хочешь возразить, но только возвращаешься к его губам в попытке заглушить крики боли в голове стонами. красный. но красных дней становится в разы больше, и ты просто ненавидишь видеть разводы, покрывающие каждый миллиметр ванной. его организм часами отторгает сам себя, пускает красные ручьи и реки, ищет что-то новое, что-то чистое. все, что ты можешь, – это держать его за руку. все, что тебе остается, – смотреть. голубой. смотреть в его светлые глаза становится все тяжелее. ты помнишь их совсем другими. ему было десять, пятнадцать, двадцать – и лихорадочный блеск завораживал тебя. ему тридцать – и все разбавила морская вода. ты бьешься и бьешься о скалы, но чувствуешь лишь соль на языке. розовый. ты, если быть честным, не помнишь, когда его щеки пускали цвет. ты приносишь ему цветы – в подтверждение – «да, ты точно-точно никогда не умрешь». ты приносишь ему цветы – в подтверждение – «даже если это конец света, я все равно буду любить тебя». он смотрит на них, потом на тебя, потом на них, потом снова на тебя – и слабо улыбается. возможно, это не конец света. его любимые светло-розовые тюльпаны, завязшие между вашими телами, весело кивают головками и тянуться к солнцу, к его улыбке. на следующий день их уже нет, и ты можешь только догадываться о полуночной истерике, когда находишь нежный лепесток в ванной. фиолетово-синий. ты очень стараешься его не касаться, потому что каждый след – это напоминание. как высокомерен ты был. как всеми силами ты пытался занять его место в семье, в доме, в обществе. как долго ты отрицал его существование. как ты оставил его в надежде убежать и больше никогда не вернуться. как ты из раза в раз находил его, одинокого и забытого всеми, по грязным туалетам. как он плакал. как он просил прощения за всевсевсе, хотя ни в чем не был виноват. как он всем своим существом стремился исчезнуть. и теперь каждый чертов синяк каждую чертову секунду жизни напоминает тебе о том, что это он умирает, а не ты.