ГЛАВА 14
28 февраля 2025 г., 17:00
Год 1648
Хёнджину едва исполнилось двадцать два, а на его плечи уже легла тяжесть ответственности за семейное дело. Отец, умудрённый годами и опытом альфа, постепенно передавал бразды правления сыну, вводя его в сложный мир бизнеса и политики. Фестиваль Цветения сакуры, собравший весь цвет общества Халингдао, представлял собой идеальную площадку для налаживания связей. Он проходил ежегодно на границе двух провинций Айсари и Тианшара в долине Цветущих Лотосов, на берегу озера Коуль. Именно поэтому Хёнджин, окружённый гулом возбуждённых голосов, наблюдал за финишем скачек, стараясь не выдать своего безразличия к этому зрелищу. Вокруг него толпились альфы, оживлённо обсуждая мастерство наездников и достоинства их скакунов, вспоминая легенды, связанные с этим древним праздником. Он вежливо кивал, поддерживая светские беседы, но мысли его витали далеко. Юный наследник Хванов, привыкший к размеренной жизни за высокими стенами фамильного поместья, чувствовал себя здесь не в своей тарелке. И всё же он понимал важность налаживания связей и необходимость своего присутствия на данном мероприятии. Этот шумный водоворот лиц, имён и титулов утомлял его. Хёнджин уже подумывал о том, чтобы незаметно улизнуть, сославшись на срочные дела, когда его внимание привлёк всадник, чьи волосы разметал ветер. Хёнджин замер, не веря своим глазам: в скачках участвовал омега, да ещё и с таким явным преимуществом обходил всех альф! Он невольно подался вперёд, заворожённо следя за стремительным движением. Развевающиеся полы саварма, словно крылья экзотической птицы, очерчивали изящный силуэт всадника. Мир вокруг словно сузился, оставив лишь размытое пятно ярких красок и гул возбуждённых голосов. В центре этого вихря — он, летящий на гнедом жеребце. Хёнджин видел напряжённые мышцы под тонким шёлком саварма, чувствовал ритм скачки, словно сам был в седле. Ветер трепал яркие ленты, вплетённые в гриву жеребца, и белые волосы всадника, создавая вокруг него ореол свободы и дикой грации. Ближе, ближе к финишу… Мгновение — и он проносится мимо, оставляя после себя лишь вихрь пыли и ощущение чего-то неуловимого, волшебного… Трибуны ревели, приветствуя победителя. Гнедой жеребец, покрытый пеной, торжественно прошествовал круг почёта. Словно лепесток, сорванный с цветка порывом ветра, юноша грациозно спрыгнул с коня, тут же оказавшись в окружении восторженной толпы. Его поздравляли, пожимали ему руку, восклицали что-то одобрительное, но Хёнджин не различал слов — он был заворожён. Когда омега повернулся, Хёнджин смог разглядеть голубые глаза, яркие, как сапфиры, блестевшие торжеством. Юный омега громко и заразительно смеялся, принимая восхищённые взгляды, и в этом смехе Хёнджину послышалась сладкая мелодия, притягивающая, как магнит. Хёнджин стоял не в силах отвести глаз от ослепительного юноши. Время потеряло всякий смысл. Вокруг всё ещё шумела толпа, но до него доносились лишь отголоски этого шума, словно сквозь толщу воды. Он видел только его — светлые локоны, освещённые солнцем, голубые глаза, искрящиеся радостью победы, чувственные губы, растянутые в ослепительной улыбке. Сердце альфы забилось с бешеной скоростью, кровь прилила к щекам, а в голове царил приятный туман. Он пропал, захваченный водоворотом незнакомых доселе чувств. Внезапно омега, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, перевёл свои васильковые глаза на Хвана. На долю секунды их взгляды встретились, и Хёнджин почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Юноша чуть заметно приподнял бровь, в его улыбке промелькнуло что-то хищное, дразнящее, и тут же отвернулся, принимая поздравления от подходящего к нему высокого альфы в дорогом саварме. В этот момент в глазах омеги Хёнджин заметил едва уловимую искру торжества. — Потрясающе, правда? — раздался рядом до боли знакомый голос. Хёнджин с усилием оторвал взгляд от омеги и, сделав глубокий вдох, повернулся. Рядом с ним стоял Чанбин, альфа из его делового круга, с ехидной улыбкой наблюдавший за его реакцией. — Да, впечатляет, — пробормотал Хёнджин, снова повернувшись к победителю традиционных скачек. В нём боролись восхищение и вспышка непонятного раздражения от того, что омега так открыто принимает знаки внимания альф. — А кто он? — Хм, заинтересовался? Могу познакомить, — с усмешкой предложил Чанбин, уловив нескрываемый интерес в глазах Хвана. — А он?.. — начал Хёнджин, но Чанбин, перебив его, подмигнул: — Не волнуйся, Юн Лиан не из робкого десятка, наследник самой именитой династии. Он сам выбирает, с кем общаться. Если ты ему не понравишься, он даже не взглянет в твою сторону, — многозначительно произнёс Чанбин, понизив голос. — Знаешь, кто такие Юн? Омега — единственный наследник огромного состояния, включающего в себя не только обширные земли поместья Хевон, но и… — Чанбин многозначительно замолчал, интригующе глядя на Хёнджина. Конечно же, Хёнджин знал, кто такие Юн, древняя династия, чьи корни уходят в глубь веков, и что их поместье расположено в провинции Айсари.***
Через несколько минут Хёнджин уже стоял перед омегой. Тот, слегка запыхавшийся от скачки, смерил Хёнджина взглядом, в котором смешивались любопытство и скрытая оценка. Его голубые глаза, словно прозрачные сапфиры, скользнули по фигуре альфы, задержавшись на строгих линиях саварма и изящных руках. В них читался не просто интерес, а нечто большее — искра признания, молчаливое восхищение силой и элегантностью, которую Хёнджин излучал невольно. Этот взгляд, быстрый и проницательный, словно проникал в самую душу, заставляя наследника рода Хванов невольно выпрямить спину и встретить его с достоинством. В воздухе повисла неуловимая напряженность… — Юн Лиан, — протянул он руку, жест, совершенно не свойственный омеге, но оттого ещё более притягательный. Хенджин, заворожённый, пожал ее. Кожа его рук была нежной и прохладной, как лепесток белой лилии. — Хван Хёнджин, — ответил он, с трудом находя слова. Вблизи аромат омеги, тонкий и пьянящий, ударил ему в голову. Смесь жасмина и ещё чего-то дикого, неуловимого, что пробуждало в нем примитивные инстинкты. — Я видел вашу триумфальную победу, — наконец выдавил из себя Хёнджин. — Вы были великолепны! Юн Лиан рассмеялся. — А вы, я вижу, ценитель истинной скорости и грации, — ответил он, и в его голубых глазах вспыхнули искорки. От него исходила сложная, противоречивая аура. С одной стороны — неприступность, холодность, заставляющая держаться на почтительном расстоянии. Казалось, он окружён невидимой стеной, сотканной из достоинства и самоуважения. С другой стороны — природное обаяние, тонкое и опьяняющее, как аромат диких цветов. Каждый его жест, каждый взгляд, каждая улыбка были пропитаны изяществом и грацией, будоражили воображение и притягивали неведомой силой. Он был подобен драгоценному цветку, распустившемуся на заснеженной вершине горы — прекрасен, желанен, но недостижим. На мгновение Хенджину показалось, что он видит в этих искрах ответную заинтересованность, но тут Юн Лиан отвёл взгляд, лёгкая улыбка исчезла с его губ, сменившись выражением вежливой отстранённости. — Прошу прощения, но меня ждут, — произнёс он, обращаясь уже не к Хенджину, а куда-то поверх его плеча. — Было приятно познакомиться, Хван Хёнджин. И прежде чем Хван успел что-либо ответить, Юн Лиан легко развернулся и направился к группе оживлённо беседующих омег, оставив альфу в полном недоумении. Хенджин, чувствуя себя сбитым с толку, наблюдал, как он, смеясь, что-то рассказывал своим друзьям, изящно жестикулируя. Его белоснежные кудри развевались на ветру, словно облачко, а васильковые глаза искрились весельем. Его громкий, заливистый смех, разлетающийся по окрестности, создавал обманчивое впечатление открытости и близости. Но стоило сделать шаг навстречу, как невидимая стена вставала между ним и окружающими, напоминая о недосягаемости. Внезапная перемена в его настроении озадачила Хёнджина. Неужели ему просто показалось, что Юн Лиан проявил к нему интерес? Хёнджин не покинул фестиваль, как планировал изначально. Образ омеги, с такой лёгкостью обошедшего на скачках именитых альф, не давал ему покоя. Приходилось поддерживать светские беседы, вести деловые переговоры, улыбаться важным персонам, но мысли его постоянно возвращались к юноше с васильковыми глазами. Его смех, словно перезвон серебряных колокольчиков, не выходил у него из головы. Весь день Хёнджин искал его глазами в толпе, но безуспешно. Лишь под вечер, когда небо начало темнеть и над озером зажглись тысячи разноцветных фонариков, судьба вновь свела их вместе. Хёнджин стоял у края водоёма, держа в руках бумажный фонарик, заворожённо наблюдая, как светящиеся огоньки один за другим поднимаются в небо, унося с собой написанные на тонкой рисовой бумаге желания. Каждый, словно маленькая звёздочка, плыл в темнеющей синеве, создавая волшебную, завораживающую картину. Внезапно он почувствовал лёгкий аромат жасмина и знакомый перезвон смеха. Обернувшись, Хёнджин увидел его. Юн Лиан стоял совсем рядом, держа в руках незажжённый фонарик, и безуспешно пытался его поджечь. На этот раз рядом с ним не было толпы восхищённых поклонников. Он был один и казался хрупким и беззащитным, выглядел иначе, чем днём, на скачках. Лёгкий ветерок играл с его светлыми локонами, а в васильковых глазах отражались мерцающие огоньки. На мгновение их взгляды встретились. Хёнджин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Юн Лиан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке Хёнджину почудилось что-то загадочное, манящее. — Может, поможете мне? — спросил Юн Лиан, слегка склонив голову набок. Хёнджин, словно очнувшись от заворожённого состояния, сделал шаг навстречу. Его сердце билось часто-часто, отбивая ритм, слышный, казалось, даже сквозь шелест листвы и тихую музыку, доносящуюся откуда-то издалека. — С удовольствием, — ответил он, голос его звучал глубоко и бархатисто. Подойдя ближе, Хёнджин прикрыл свой фонарик от ветра, поднёс его к фонарику Юн Лиана и аккуратно поджёг тонкую рисовую бумагу. Мягкий, тёплый свет озарил лицо омеги. — Благодарю вас, — прошептал тот, и Хёнджин вновь почувствовал этот тонкий, едва уловимый аромат жасмина. Они вместе отпустили фонарики в небо, наблюдая, как они медленно поднимаются вверх, сливаясь с мириадами других огоньков. — Красиво, не правда ли? — сказал Хёнджин, не отрывая взгляда от уплывающих огней. — Да, — согласился Юн Лиан. — Говорят, что если написать своё желание на таком, оно обязательно сбудется. — А вы написали? — спросил Хёнджин, наконец осмелившись посмотреть на омегу. На что тот загадочно улыбнулся, но ничего не ответил. Они долго смотрели в ночное небо, провожая радужные огни, уплывающие в небо, постепенно превращающиеся в точки. Вокруг уже начали расходиться люди. Праздник подходил к концу, и гости разъезжались. — Уже поздно, — заметил Хёнджин, желая продлить этот волшебный миг. — Позвольте мне проводить вас. — Благодарю за предложение, — ответил Юн Лиан, — но я приехал верхом. — А, понимаю… — Хёнджин слегка разочаровался, но тут же оживился. — Хотя, если не ошибаюсь, ваш конь получил небольшую травму во время скачек? Я видел, как его уводили. У меня есть берлина. Буду рад подвезти вас. Юн Лиан на мгновение задумался: — Насколько я понимаю, поместье Хванов находится в совершенно противоположной стороне от Хэвона, — бросил вопросительный взгляд на Хёнджина. — Совершенно верно, — подтвердил Хёнджин с улыбкой. — Но для меня это не проблема. Я буду рад доставить вас домой. Выслушав альфу, Лиан с милой и немного смущённой улыбкой, кивнул: — Что ж, если вы настаиваете…***
Хёнджин помог Юн Лиану сесть в берлину и сам расположился напротив. Мягкий свет полной луны, проникающий сквозь занавески, создавал уютную и интимную атмосферу. — Вам удобно? — спросил Хёнджин, стараясь скрыть волнение. — Да, благодарю вас, — ответил омега, и его губы тронула лёгкая улыбка. Берлина плавно тронулась с места. Хёнджин не сводил глаз с Юн Лиана, любуясь его изящными чертами лица. — Признаться, я был поражён вашей ловкостью на скачках, — начал Хёнджин, решив нарушить молчание. — Где вы научились так мастерски управлять конём? — Мой отец, — с лёгкой грустью в голосе ответил тот, — очень переживал, что у него не родился наследник-альфа. Я единственный ребенок в семье, поэтому он решил, что, несмотря на то что я омега, я должен уметь постоять за себя. Он сам обучил меня верховой езде, а также другим… Полезным навыкам. — Другим навыкам? — с любопытством переспросил Хёнджин. — Да, — подтвердил Юн Лиан, и в его глазах блеснули озорные искорки. — Например, я неплохо стреляю из лука. И с мечом тоже управляюсь. Хёнджин был удивлён. Он никак не ожидал услышать такое от изящного и хрупкого на вид омеги. — Невероятно! — воскликнул он. — Вы настоящий воин! Омега улыбнулся. — Ну, не совсем воин. Скорее… Любитель. Но в случае необходимости смогу защитить себя. — Что ж, — улыбнулся Хёнджин, — мне стоит быть осторожнее. Не хотелось бы случайно навлечь на себя гнев такого… Воинственного омеги. Юн Лиан звонко рассмеялся, и Хёнджину показалось, что в карете стало светлее. Смех омеги был таким искренним и заразительным, что Хван невольно улыбнулся в ответ. Когда смех стих, он поднял глаза на Хёнджина. Его взгляд, словно ласковое прикосновение, скользнул по лицу альфы. Васильковая синева, казалось, мерцала тысячами искр, отражая лунный свет и что-то ещё, глубоко скрытое, но от того ещё более манящее. Хёнджин почувствовал, как по его коже пробежала волна тепла, а сердце готово было выскочить из груди. — А вы, — спросил Юн Лиан, нарушив затянувшееся молчание, — чем занимаетесь? В жизни?..***
Воспоминание о Лиане растворилось, как дымка. Хёнджин моргнул, возвращаясь в реальность — в мягко освещённую спальню, где Юнги и Чонгук терпеливо ждали продолжения истории. — И что же было дальше? — тихий голос Юнги выдернул его из омута воспоминаний. Он глубоко вздохнул, словно пробуждаясь от тяжёлого сна, и медленно перевёл взгляд на своего собеседника. «Сколько лет прошло с тех пор… А боль все та же». Его взгляд, затуманенный печалью, сфокусировался на Юнги. Он помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, будто возвращаясь из далекого путешествия. Комната, с её мягким светом и уютной обстановкой, казалась размытой, нереальной после ярких образов прошлого. — Прости, — тихо произнёс Хёнджин, — я задумался. Он потер переносицу, пытаясь стряхнуть остатки наваждения. Фестиваль сакуры, Лиан… Всё это казалось таким далёким и нереальным сейчас, словно приснившийся сон. Только тяжесть в груди напоминала о реальности пережитых чувств. — После фестиваля, — начал Хёнджин, голос его был тихим и хриплым, — я потерял покой. Лиан… Он поселился в моих мыслях, словно призрак, не давая ни спать, ни есть. Я искал встречи с ним, как одержимый. Узнавал у общих знакомых, где он бывает, появлялся в тех же местах, надеясь увидеть его хотя бы мельком. Но Лиан каждый раз очень мягко, но непреклонно отклонял мои ухаживания. — Но с каждой нашей встречей, — продолжил Хёнджин, — Лиан открывался мне с новой стороны. Его уникальность пленяла. Мастерское владение мечом и луком, меткость в метании ножей и сюрикенов сочетались с начитанностью и тонким пониманием живописи. Казалось, нет области, где бы он не проявил себя. И постепенно, незаметно для меня самого, его первоначальная холодность растаяла. Отказы стали реже, сменившись робкими улыбками, а затем и долгими разговорами, прогулками под луной… Однажды, глядя на звёздное небо, он признался: — Я хочу служить при дворе, — мечтательно произнёс Лиан. — Может быть, советником или дипломатом… Его глаза горели огнём, а я, очарованный его страстью, лишь крепче сжимал его руку. Звонкий, беззаботный смех Лиана наполнял меня счастьем. Влюблялся я с каждой встречей всё сильнее, замечая в его глазах ответный огонёк. Его чувства, сначала такие осторожные и сдержанные, расцветали с каждой нашей встречей всё ярче, словно бутоны сакуры под весенним солнцем. Мы проводили вместе всё свободное время: гуляли, читали друг другу стихи под луной, делились сокровенными мечтами… Это было время абсолютного счастья. Чонгук, молчавший до этого, теперь нервно вертел сапог, изредка бросая на Хёнджина полные сочувствия взгляды. Даже Юнги, казалось, забывал про свои баоцзы, с напряжением слушая рассказ. — Мир вокруг словно перестал существовать, оставались только мы, наши чувства и бесконечная нежность, связывающая нас воедино. Именно тогда я понял, что хочу провести с ним всю жизнь, и сделал ему предложение. Наступила короткая пауза. Хёнджин замолчал, погружённый в воспоминания. Чонгук перестал крутить сапог и положил его на пол. Он неловко кашлянул. — И… Он согласился? Юнги вложив в рот последний пирожок, с набитым ртом кивнул в сторону двери, не оборачиваясь. — Сатоми, любезнейший, будь добр, ещё этих… Баоцзы. И вина подлей, — прожевав наконец, он повернулся к Хёнджину и пробурчал: — Дальше-то что было? Хёнджин лежал на подушках. Усталый, измученный, он всё равно был невероятно красив. В нём чувствовалась сила, скрытая под внешней хрупкостью. Тёмные волосы разметались по подушкам, обрамляя бледное лицо с тонкими чертами. Он казался спокойным, но в глубине глаз таилась боль. Хёнджин медленно провёл рукой по шёлковой ткани… — Он согласился! Я был на седьмом небе от счастья! Мне не терпелось познакомить Лиана с родителями. Помню, как привёл его в наш дом, сердце колотилось как бешеное. Лиан… Он был таким… Беззащитным, что ли. Помню каждый изгиб его фигуры, каждое трепетное движение ресниц, когда отец задавал ему вопросы. И такая тихая грация в каждом его движении, в каждом слове… Говорил он негромко, но с каким-то врождённым достоинством. Я видел, что папа очарован им… Как и я. В нём была такая хрупкая красота… Что-то неземное, ангельское. Встреча прошла на удивление гладко, я просто летал от счастья! Отец тут же распорядился начать приготовления к сватовству. Выбрали самых уважаемых альф из нашего рода, поручили им эту ответственную миссию. Подарки готовили с особым тщанием: лучшие шелка, нефрит исключительной чистоты, редчайшие сорта чая, горы сладостей, и, конечно, хикари — несколько увесистых слитков, как полагается семье с нашим достатком. Сваты отправились к семье Юн, выполнили все необходимые ритуалы, передали дары и обговорили детали свадьбы, приданое, дату… Мы с Лианом в этом почти не участвовали, всё решали семьи. Свадьбу назначили на конец лета. Началась подготовка к пышному торжеству… Которое должно было стать самым счастливым днем в моей жизни… Хёнджин откинулся на подушки, сжимая в руках кружку с уже остывшим чаем, который заботливо принёс ему Сатоми. Друзья молча ждали, чувствуя, как тяжело ему даются слова. Он смахнул со лба влажное полотенце, которое соги всё время менял, стараясь хоть немного облегчить его страдания. Заговорил Хёнджин, глядя куда-то в пустоту, словно прокручивая в голове обрывки воспоминаний: — Разлука, даже такая короткая, как ночь, казалась вечностью. Но каждое утро мы снова мчались навстречу друг другу, в долину Цветущих Лотосов, к нашему озеру Коуль — к месту, где мы познакомились. Его гладь, словно зеркало, отражала бездонное небо и наши счастливые лица. Мы могли часами сидеть на берегу, тесно прижавшись друг к другу. Лиан зарывался носом в мои волосы, шепча: «Мой… Моя жизнь… Как я скучал». Его руки крепко обнимали меня, словно боялись отпустить. Я целовал его висок, вдыхая сладкий аромат его кожи, и отвечал: «Мой… Моё солнце…» Мечтали о том, что построим дом на этом самом озере, о детях, о том, как будем вместе встречать рассветы и провожать закаты над зеркальной гладью. Мы… Мы были безумно счастливы. Вы не представляете. Как будто весь мир был создан только для нас двоих. Вот эта дурацкая долина Лотосов… Для всех — просто красивое место, а для нас… Там каждый цветок, каждый камушек на берегу озера — наше. Пропитанное нашей любовью. Мы часами могли там сидеть, просто держась за руки, молчать… Или болтать ни о чём… А иногда он… Рисовал мне на плече какие-то узоры… Пальцами… Говорил, что это магические символы, которые будут защищать меня… Хёнджин замолчал, резко сглотнув. Его голос дрогнул. — Он… Он обещал посадить сад пионов… А я хотел построить беседку на берегу… Чтобы мы могли там сидеть во время дождя… И смотреть, как капли падают в озеро… Глупо, да? Он горько усмехнулся, отводя взгляд. — Мы… Мы так любили друг друга… Так сильно… Я думал, что это навсегда… Голос Хёнджина совсем стих, словно слова закончились. Он закусил губу, пытаясь сдержать подступающие слезы. Чонгук и Юнги молча переглянулись. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слова Хёнджина повисли в воздухе, словно застывшие крики боли. Друзья не смели нарушить молчание, боясь неосторожным словом разрушить хрупкую преграду, сдерживающую поток его отчаяния. Чонгук нервно сжимал и разжимал кулаки, взгляд его был прикован к влажному полотенцу на коленях Хёнджина. Юнги, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза, словно пытаясь физически ощутить боль друга. Каждый из них прокручивал в голове услышанное, стараясь понять, какие слова могли бы сейчас хоть немного утешить Хёнджина, но понимали: никакие. Оставалось только молча ждать, когда он сам решит продолжить свой печальный рассказ. — В один день… Когда до свадьбы оставались считаные дни… — голос Хёнджина дрогнул, он сделал паузу, собираясь с силами, губы его дрожали. — Лиан… Он не пришёл в долину. На нашу встречу. Я прождал его до полудня… А потом… Потом поехал к нему. В поместье… — Когда я приехал, — продолжил Хёнджин, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — отец Лиана, господин Юн, встретил меня… Радостно. Он сказал, что Лиан, скорее всего, где-то там… На лугу, за домом. С двоюродным братом, который… Который прибыл из дальних провинций на… На предстоящее торжество. — Лучше бы… Лучше бы я не ходил туда… — прошептал Хёнджин, сжимая кружку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Его взгляд устремился в одну точку, словно он вновь переживал тот страшный момент, погружаясь в болезненные воспоминания…***
Яркое солнце заливало луг, ветер играл в высокой траве, где-то вдали слышалось беззаботное пение птиц. Казалось, сама природа радовалась приближающемуся торжеству. Но идиллия оказалась обманчивой… Хёнджин подъехал ближе к стогам сена, разбросанным по лугу среди золотистых холмов. Спешился, привязал коня к ближайшему дереву и направился искать будущего супруга…Но увидел… Увидел то, что навсегда врезалось в его память, иссушив душу и отравив все последующие годы жизни. Из-за стога доносились приглушённые звуки, обрывки фраз, стоны… Он узнал голос… Каждый из которых вонзился в сердце Хёнджина острым осколком. Он сделал шаг… Другой… Ноги словно налились свинцом, каждое движение давалось с неимоверным усилием… Тяжело вздохнув и заглянув за золотистую стену сена, он увидел то, что разбило его мир на тысячи осколков… Лиан… Его Лиан… Сплетённый с другим в объятиях, которые должны были принадлежать только ему. Белоснежная кудрявая копна волос разметались по обнажённой спине. И ниже… Он впервые видел округлые молочно-белые ягодицы Лиана… А руки… Чужие руки… Ласкали тело, которое Хёнджин считал священным. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло… Он услышал собственный хриплый вдох, больше похожий на предсмертный. В груди разлилась жгучая боль, словно кто-то вонзил раскалённый крюк прямо в сердце и теперь медленно выворачивал его наизнанку. Мир сузился до одной точки — переплетённых тел, чужих рук, бесстыдной наготы…***
— Я… — Я видел… — голос Хёнджина дрожал, срываясь на хрип. Он с трудом сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле. — Лиан… Он… — слова застревали, не желая выходить наружу. Друзья молча смотрели на него, в их глазах читалось беспокойство и сочувствие. — Он был с другим, — наконец выдавил из себя Хёнджин, опустив голову. — В стогу… — в его голосе послышались нотки отчаяния и нескрываемой боли. — И это был его двоюродный брат… Хёнджин замолчал, крепко сжимая кулаки. По его щекам текли слёзы, оставляя мокрые дорожки. Он судорожно вздохнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Чонгук протянул руку и осторожно коснулся его плеча, выражая молчаливую поддержку. Пальцы его нервно подрагивали. Юнги резко отставил поднос с закусками на рядом стоящий столик, едва не опрокинув его. Хрустальные бокалы жалобно звякнули, а несколько виноградин покатились по поверхности. Схватив глиняный кувшин с вином, он сделал несколько больших глотков прямо из горлышка, не обращая внимания на струйки вина, стекающие по подбородку. Резко поставив кувшин обратно, поднялся и подошёл к открытому окну, распахнул саварм на груди, словно ему не хватало воздуха, и с силой упёрся руками в подоконник, склонившись над ним. «Проклятье, проклятье, проклятье…» — билось в его голове, спина напряглась, плечи судорожно подрагивали. Он стоял так какое-то время, борясь с желанием разнести всю комнату, выплеснуть бушующую внутри боль и бессилие. — Я… Я не мог поверить своим глазам, — продолжил Хёнджин, голос его дрожал. — Мир вокруг рухнул. Я хотел кричать, но не мог издать ни звука. Просто стоял там, окаменев, и смотрел… Смотрел… Он закрыл лицо руками, пытаясь скрыть своё горе. Плечи его сотрясались от рыданий. Чонгук и Юнги молчали, чувствуя себя беспомощными перед лицом такой глубокой боли. Чонгук встал и начал бесцельно ходить по комнате, запустив руку в волосы. Остановился у стола, взял кувшин с вином и выпил до дна — всё что осталось после того, как из него пил Юнги. Они понимали, что никакие слова утешения сейчас не помогут. Оставалось только быть рядом и делить с ним эту тяжесть. — Я развернулся и ушёл, — прошептал Хёнджин, отнимая руки от лица. — Не проронив ни слова. Просто ушел… Оставил их там… Вместе… Он поднял пустой, потухший взгляд. В нём читалась такая безысходность, что у Чонгука сжалось сердце. — Я не знаю, сколько я так ехал, — продолжил Хёнджин. — Не разбирая дороги… Просто скакал, пока конь не остановился. Оказался у реки… Спешился с коня и… Просто сидел на берегу, смотрел на воду… Несколько часов… Дней… Не знаю, сколько прошло времени… Он снова замолчал, уставившись в одну точку. Воспоминания о том дне были слишком яркими, слишком болезненными. — Когда меня нашли… Я был… Почти не живой, — Хёнджин сглотнул, голос его сорвался. — На берегу реки… На третьи сутки… Я не помню, как там оказался. Просто… Пустота. Родители… Они были в ужасе. Я… Я им всё рассказал уже дома, когда пришёл в себя… О Лиане. И… И о том, что я там увидел… Он замолчал, теребя край рукава. Взгляд его был устремлён куда-то сквозь друзей, в пустоту. — Отец… Он был… В ярости. Поехал к Юнам. Всё рассказал главе семьи, — Хёнджин горько усмехнулся. — Весь этот… Позор. Отец… Он предложил сделку. Молчание за молчание. Расторгнуть помолвку без скандала. Без взаимных обвинений. Просто… Как будто ничего и не было. Хёнджин тяжело вздохнул, плечи его поникли. — Юн-старший… Согласился. Конечно, согласился! Репутация превыше всего. Они даже… Предложили компенсацию нам. За моральный ущерб, — Хёнджин скривил губы в презрительной усмешке. — Как будто можно было компенсировать… Это. Он обвёл взглядом друзей, в глазах его стояла боль. — Лиана я больше не видел… — голос Хёнджина дрогнул, он отвёл взгляд, словно не в силах вынести тяжесть воспоминаний. — Он исчез из моей жизни так же, как и появился… Внезапно… Хёнджин замолчал, сглотнув подступивший к горлу ком. Вновь повисла тяжёлая тишина. Друзья молча смотрели на него, понимая, что никакие слова утешения сейчас не помогут. Боль, которую он испытывал, была слишком глубока, слишком личная. — Я не знал, что делать дальше… — продолжил Хёнджин, наконец подняв глаза на друзей. В них читалась пустота и безысходность. — Жизнь… Словно потеряла смысл. Всё, о чем я мечтал… Всё, к чему стремился… Рухнуло в одночасье… Поэтому и подался на службу в императорскую гвардию… Прошло столько лет, мне казалось, что я всё забыл, но два дня назад я как будто вновь очутился там, у стога сена… — голос Хёнджина обрёл металлические нотки, глаза сузились. — Вы знаете, что я встречаюсь с Фуюми. Не знаете лишь о том, что спустя пять лет позволил себе и даже поверил в то, что смогу снова полюбить… Я думал, этот омега… Хоть и из дома любви, но такой чистый, искренний… Я доверился… Я, кажется, вновь влюбился… Я испытывал, находясь рядом с ним, такое… — голос его потеплел на мгновение, и он замолчал, а после продолжил: — Но я жестоко ошибался… — Хёнджин горько усмехнулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Омеги все не способны любить… Я не верю ни одному… — Что произошло в «Доме цветов»? — тихо спросил Юнги, заметив, как резко изменилось лицо Хёнджина. — Я увидел его… В объятиях другого альфы… — прошипел Хёнджин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости и боли. — Но как? — воскликнул Юнги, округлив глаза. — Он же был с тобой? Как это возможно? — Когда я проснулся… Его со мной не было, — Хёнджин с трудом сглотнул, вспоминая тот ужасный момент. — Я встал… Решил открыть окно на балкон… И… Увидел его на улице… В объятиях какого-то альфы… — голос Хёнджина сорвался на хрип. Он закрыл глаза, словно пытаясь отогнать мучительное видение. Юнги смотрел на друга с изумлением и сочувствием, не веря, что такое могло произойти. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Нет… Я больше ни ногой в «Дом цветов», — процедил Хёнджин сквозь зубы, открыв глаза. Взгляд его был полон холодной ярости. — И никаких омег… Никакой любви… Больше никогда… С меня хватит…***
Пятничные вечера в «Доме цветов» всегда были особенными. Именно в этот день распахивались двери для всех желающих и просторный зал, именуемый «Мусан Юмэ», превращался в сцену для выступлений. Воздух гудел от предвкушения, наполненный ароматами жасмина и готовящихся угощений. Аяко сновали туда-сюда, расставляя низкие столики и раскладывая шёлковые подушки. На небольшой импровизированной сцене, возвышающейся над оживлённым залом, Чимин, подобно яркой птице, репетировал свой танец с веерами. Лёгкий, почти невесомый шёлк, расписанный цветущей сакурой, струился в его руках, вторя каждому движению. С каждым взмахом вееров воздух вокруг словно оживал, наполняясь вихрями невидимой энергии. То плавные и грациозные, то резкие и страстные, движения его завораживали. Он словно рисовал в воздухе причудливые узоры, каждый взмах веера — новый штрих в этой живой картине. Взгляд его изумрудных глаз, сосредоточенный и пылкий, отражал огонь танца, горящий в его душе. В углу зала, укрывшись за пышными ветвями декоративной сливы, музыканты-омеги, словно лесные духи, создавали волшебную мелодию. Звуки сямисэна, кото и сякухати переплетались в завораживающую гармонию, то нежно обволакивая танец Чимина, то взмывая ввысь вместе с его стремительными па, подчёркивая каждое движение. Джин, стоя у входа, невольно замер, залюбовавшись этим зачаровывающим зрелищем. Движения омеги, подобно шелесту листьев на ветру, гипнотизировали его. В этот момент мир вокруг словно перестал существовать, оставив лишь Чимина, парящего в облаке музыки и шёлка, и заворожённого Джина, не смеющего нарушить эту хрупкую гармонию. Казалось, даже дыхание замерло в ожидании кульминации танца. Когда последний взмах вееров Чимина рассеял по залу магию танца, послышались робкие хлопки — несколько аяко, не сдержав восхищения, прервали зачарованную тишину. Взгляд Джина мгновенно встретился с глазами Чимина. Тот стоял на сцене, слегка задыхаясь после танца, грудь его часто вздымалась, но даже в этом было что-то грациозное, напоминающее взмах крыльев птицы после стремительного полета. Встретившись с взглядом Джина, полным невысказанного восхищения, Чимин смущённо опустил ресницы, уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Нежный румянец расцвёл на его щеках. Волна тепла нахлынула на Джина, но тут же отступила, сменившись тревогой. Его взгляд невольно устремился к Феликсу, скромно сидящему в углу зала. Он был необычно тих и задумчив, нервно теребил край своего саварма. Взгляд омеги был устремлён в одну точку на полу, а губы были плотно сжаты, словно он пытался сдержать слёзы. «Хёнджин! Он совсем забыл!» В водовороте нескончаемых забот в «Доме цветов» у него вылетело из головы, что Хван Хёнджин несколько дней назад покинул их без объяснения причин. Он даже не успел поговорить с Фуюми и узнать, что же произошло. Чувство вины кольнуло его. Он коротко кивнул стоявшему неподалеку Кико, бросив тихое, но властное: — Позови Фуюми в мой кабинет. Немедленно, — и быстрым шагом направился в свои апартаменты, теперь уже с чёткой целью выяснить все обстоятельства внезапного ухода дайана. Кико, не задавая лишних вопросов, поклонился и бесшумно исчез.***
Когда Феликс вошёл в кабинет, у Джина перехватило дыхание. Он только сейчас заметил, как осунулся омега. Под глазами залегли тёмные тени, щёки впали, а обычно яркий взгляд потух. Джин с болью осознал, как невнимателен он был все эти дни. — Феликс… Расскажи… Что случилось тем утром… Когда Хёнджин… Ушёл, — спросил Джин, запинаясь, и в его голосе было столько сочувствия, что Феликсу стало ещё тяжелее. Он сел на указанное Джином место. — Я… Я не понимаю, что произошло… Всё было так… — голос его дрогнул, и слёзы хлынули из глаз, прорвав все плотины. Он всхлипывал, задыхаясь от рыданий. — Я… Я проснулся рано… Пошёл умыться… И… И хотел распорядиться насчёт завтрака… Пока господин Хван спал… Но… Кико сказал… Что пришёл мой отец… И… И я спустился… Сокджин, не выдержав, поднялся из-за стола. Он обошёл его и опустился перед Феликсом на колени, стараясь быть с ним на одном уровне. Бережно взяв дрожащие руки омеги в свои, он мягко сжал их, пытаясь передать свою поддержку и успокоить его. — Тише, Феликс, тише, — шептал он, гладя большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Дыши глубже. Я здесь, я слушаю тебя. Расскажи всё, не торопись. Отец пришёл опять за деньгами? Я правильно понял… Он ведь не посещает тебя по другому поводу? — мягко произнёс Джин. — Да… — прошептал Феликс, и новые рыдания сотрясли его тело. Джин крепче сжал его руки, пытаясь хоть немного утешить. — Он сказал, что у них заболел маленький Эйми, а лекарства купить не на что. — И ты дал опять деньги… — Джин вздохнул и ласково погладил руку Феликса. — Я понимаю, тебе тяжело отказывать отцу, особенно когда речь идёт о здоровье ребенка. Но ты должен думать и о себе, Феликс. Тот тяжело вздохнул, всхлипывая и вытирая слёзы. —Хорошо, но всё это не повод для того, чтобы господин Хван покинул «Дом цветов», так и не объяснившись с тобой, — мягко добавил Джин, пытаясь заглянуть в его глаза. — Было ещё что-то, что сподвигло господина Хвана покинуть обитель любви. Вспоминай… Что ещё происходило в то утро? — Не знаю… Отец стал опять просить прощение… Обнял меня… Теперь Джину всё стало ясно. Скорее всего, именно это и увидел господин Хван. В «Доме цветов» действовали строгие правила: омега, принадлежавший дайана, не мог участвовать ни в каких мероприятиях, тем более общаться с другими альфами. А тут — объятия… Оставался один вопрос: почему господин Хван не выдвинул обвинений и не расторг официально договор дайана? Джин нежно сжал руку Феликса. В его взгляде читалась решимость. — Мне нужно поговорить с господином Хваном, — тихо, но твёрдо произнёс он, бережно вытирая слёзы со щёк омеги. — Я найду его и всё улажу. Иди к себе и перестань плакать, — Джин поднялся с колен. Феликс уже стоял у двери, когда он тихо, но с нескрываемой болью в голосе добавил: — Феликс, постой… Я прошу тебя, перестань отдавать все деньги своему отцу. Он… Он продал тебя, как ненужную вещь. Ещё ребенком. Ты столько лет носишь эту боль в себе, пытаешься заслужить его любовь, но… Пойми, он тебя уже предал… Прости его… Отпусти его из своего сердца… Он несчастный человек, запутавшийся в своих слабостях. У него молодой омега… Ненасытный… Ты понимаешь? Он тянет из него все соки, а твой отец не может отказать. И ты ему ничего не должен, Феликс… Абсолютно ничего… Ты свободен от этого груза. Начни наконец заботиться о себе, а не о тех, кто тебя не ценит. Ты заслуживаешь счастья! Позволь себе быть счастливым! Феликс нерешительно задержался в дверях, одной рукой оперевшись о косяк. Слова Джина эхом отдавались в его голове, смешиваясь с горькими воспоминаниями. Он медленно поднял голову, взгляд его затуманился слезами. Казалось, он вот-вот снова расплачется, но сдержался, сглотнув подступивший к горлу ком. В его глазах отражалась целая буря противоречивых эмоций: боль, растерянность и горькое осознание правды. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, будто мир вокруг него перестал существовать. Пустой взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы комнаты, за пределы «Дома цветов», туда, где, быть может, ещё теплилась надежда на понимание и принятие…***
Как только Феликс, тихо прикрыв за собой дверь, покинул кабинет, Джин на несколько минут замер у окна, погружённый в раздумья. Сложная ситуация требовала решительных действий. Он вернулся к столу и, обмакнув перо в чернильницу, начал писать письмо. Закончив, Джин сложил его и, вызвав Кико, протянул ему послание. — Пусть отнесут в таверну «Айзенши». Найдут господина Хвана Хёнджина и передадут лично в руки, — распорядился он. Старый омега поклонился и поспешил выполнить поручение. Однако спустя час он зашёл в кабинет хозяина, где тот по-прежнему работал, и вернул письмо. — Господин, — доложил Кико, — хозяин таверны сказал, что господин Хван Хёнджин съехал, сдав комнату. Джин нахмурился. Ситуация становилась всё запутаннее. Теперь оставался один путь: связаться с капитаном императорской гвардии, в чьём подчинении служил Хван Хёнджин . Джин снова взял перо и написал ещё одно письмо — уже для господина Чон Хосока, подробно объяснив ситуацию и попросив о помощи в поисках Хвана. Затем он написал короткую записку для хозяина таверны «Хакухато», в которой просил передать оба письма кэп-гарду, ведь таверна — давний и надёжный канал связи с капитаном. Вызвав соги, Джин передал ему оба послания со строгим наказом доставить их в данную таверну как можно скорее…
