ПОЛЮБИ СВОЮ СУДЬБУ.

      Первыми пришли звуки. Глухой, дребезжащий скрежет пустой глиняной миски по каменному полу, опрокинутой наглой крысой, шуршащей в углу. Звук всколыхнул тягучую тишину подземелья, но не заставил тело на соломенной подстилке даже вздрогнуть.       Намджун лежал на спине, глаза его были открыты, взгляд безразлично скользил, наблюдая, как через узкое оконце ночной мрак медленно разбавляется серой, безрадостной мутью рассвета. Луч был таким слабым, что скорее обозначал присутствие дня где-то снаружи, чем освещал что-либо внутри. Пылинки, поднятые крысой, кружились в этом бледном луче света, словно пепел.       Сегодня утром он не хотел вставать.       Тело, измождённое неделями заточения, больше не ныло — оно стало тяжёлым, как свинец, вросшим в сырую солому. Уже даже затянувшаяся рана на груди не болела; она была просто шрамом, холодным и нечувствительным участком кожи, напоминанием о предательстве, которое уже не жгло, а леденило изнутри. Дыхание было ровным и медленным, почти ленивым.       Мысль, ясная и отстранённая, проплыла в сознании:       «Можно просто не шевелиться. Не глотать этот затхлый воздух. Не ощущать на языке вечный привкус плесени. Пусть крысы придут. Уже всё равно».       Он уставился в потолок, в потрескавшуюся каменную кладку, и позволил этой апатии, густой и вязкой, как смола, заполнить себя. Это было знакомое состояние. Иногда, раз в несколько дней, эта волна накатывала, и всё внутри замирало, отказывалось бороться.       Но затем, почти против воли, его правая рука, худая, с проступающими костяшками пальцев, медленно заскользила по груди, под грубым холстом рубахи. Пальцы нащупали металл и гладкий, отполированный до идеальной гладкости камень.       Сапфир.       Сегодня он не смотрел на него. Просто сжал в ладони так сильно, что острые грани впились в кожу. Боль была тупой, далёкой, но реальной. Настоящей.       Эта боль заставила его сделать первый, самый трудный вдох — глубже предыдущего. Воздух с силой ворвался в лёгкие, прочищая оцепенение.       Он зажмурился, стиснув веки, и медленно, с тихим стоном перекатился на бок.       Солома хрустнула под ним…       Двигаться совсем не хотелось.       Он сделал ещё одно усилие и сел, опустив босые ноги на ледяной камень пола.       Спина тут же сгорбилась под тяжестью безысходности…       Он сидел так долго, не двигаясь, глядя в серый полумрак, где уже можно было разглядеть очертания двери и мокрое пятно на стене. В руке, зажатой в кулак на груди, сапфир постепенно согревался от тепла его тела, переставая быть просто напоминанием, становясь частью плоти.       Частью воли…       И только когда луч из оконца стал чуть ярче, золотя пыль в воздухе, он положил его обратно за ворот, не взглянув на него, и разжал пальцы. Влажные от пота, они дрожали. Оттолкнулся ладонями от колен с усилием и поднялся на ноги. И тут же пошатнулся, чувствуя, как мир на мгновение поплыл перед глазами. Сделав шаг в сторону, опёрся плечом о шершавую холодную стену, давая головокружению пройти.       «Жить», — приказал он себе беззвучно. И это был не призыв, не надежда. Это была обязанность. Единственная, что у него осталась.       Он оттолкнулся от стены, и первый шаг отдался в висках глухим ударом. Второй дался чуть легче. Третий. Он двигался вдоль стены, ладонь скользила по шершавому влажному камню, собирая слизь. Каждый поворот в тесной камере был маршрутом, который был отмерен отчаянием.       «Его руки… — мысль вспыхнула, горячая и беззащитная. — Они всегда такие мягкие… будто прикасаются лепестки».       Он сделал ещё один шаг, заставляя ноги двигаться.       «Его голос… — Намджун стиснул зубы, делая круг. — Тихий, как шелест шёлка».       Нога наткнулась на опрокинутую миску. Он замер…       Стыд, едкий и горький, подкатил к горлу.       «Слабость».       «Опять эта чёртова слабость».       Он, державший в руках судьбу империи, теперь не мог заставить себя просто ходить.       Пальцы сами потянулись к сапфиру, прижимая его через грубую ткань к груди. И на мгновение ему показалось, что он чувствует сквозь камень тепло. Его тепло. И этот камень — его весточка, его молитва.       «Жди меня, — прошептал он мысленно, заставляя себя двигаться быстрее по этому проклятому кругу. — Я выберусь. Ради тебя».       И в этот миг ядовитая тень накрыла его с головой.       А если… если это не он? Что, если это не Джин передал его?       Шаги замедлились. Стук сердца в ушах стал громче.       Если это Сынмин! Его насмешка. «Смотри, что ты потерял».       Он замер посреди камеры, сжимая кулон так, что грани впились в ладонь. Два образа боролись в нём: синие глаза… и холодные карие глаза брата, полные торжествующей жалости.       Кто прислал ему этот камень?       Внезапно скрипнула дверь. В проёме, окутанный тенью, стоял тот самый тюремщик — тот, что вложил ему в руку камень. Тот, кто знал ответ. Принёс похлёбку.       Намджун ринулся вперёд, забыв о слабости, о достоинстве. Его пальцы вцепились в грубую холщовую ткань одеяния монаха. Тот от неожиданности выронил тарелку, и она с грохотом разбилась о камни.       — Кто? — его голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. — Прошу, скажи… кто дал тебе это?       Тюремщик не ответил. Его глаза, тусклые и равнодушные, скользнули по лицу пленника, и он отступил на шаг назад, с силой отрывая от себя его руки и отпихивая от себя. Намджун упал на колени. Монах дёрнул дверь на себя, и та с глухим стуком захлопнулась перед самым его лицом. Замок щёлкнул с окончательностью приговора.       — Кто? Скажи кто? — подполз и ударил кулаком по грубой древесине.       Единственный ответ — эхо его собственного отчаяния, вернувшееся из каменного горла коридора.       — Кто дал тебе кулон? Кто?! Скажи кто?! — он бил снова и снова, пока костяшки не ободрались в кровь, пока из груди не вырвался немой, яростный рёв.       После прижал окровавленные пальцы к лицу. Сидел какое-то время молча.       И тогда сквозь звенящую тишину в ушах до него дошло. Неважно. Неважно, кто прислал камень.       «Сокджин».       Один. Без его защиты. В мире, где его, Намджуна, больше нет. Хрупкий, нежный цветок, брошенный под ноги новому властителю.       «А что, если ему сейчас хуже, чем мне? Что, если он плачет? А я тут…»       Стыд накрыл его с головой, сжигая остатки слабости дотла. Он поднялся с колен. Выпрямил спину. Задышал глубоко, вбирая в лёгкие затхлый, но живительный воздух.       «Жить», — прошептал он в тишине. Уже без намёка на сомнение.       «Я буду есть их блевотную похлёбку. Я буду ходить по этому кругу. Я выживу. Потому что если ты ещё жив… если тебе плохо… я не имею права умирать».       Он снова зашагал. Каждый шаг отбивал новый ритм: «Жить… Жить… Жить…»       И тогда, в такт этим шагам, в нём родилась клятва. Не просьба богам, а приказ самому себе, выжженный в подкорке сознания, как тавро.       «Если я выберусь отсюда… Если эти стены не станут моим саваном… И если ты… если ты дождешься меня там, за этой тьмой…»       Он остановился, поднял голову и уставился в потолок, словно мог прожечь его силой воли.       — Я никогда больше не отпущу тебя.       Слова были тихими, но каждое — весом гранитной глыбы.       — Каждый восход и каждый закат. Каждый мой вдох, который я сделаю, будет только рядом с тобой. Весь остаток жизни, что боги мне подарят, я буду держать тебя за руку.       Он представил это с такой ясностью, что пальцы на мгновение сжались вокруг призрачной ладони Джина. Тонкие, тёплые пальцы, которые он когда-то считал слишком хрупкими для этого мира.       — Я буду смотреть в твои синие глаза каждое утро. И каждый вечер засыпая, я буду обнимать тебя. Никаких больше дворцовых интриг. Никаких долгов перед троном. Только ты. Только мы.       Это был обет. Это был единственный смысл, ради которого стоило выжить в этом каменном мешке. Чтобы однажды, выйдя на свободу, найти его, прижать к груди и больше никогда не отпускать.       Никогда…

***

      Солнце стояло уже высоко, почти в зените, когда Чимин наконец открыл глаза. Он не спешил вставать, ещё долго лежал в постели, прислушиваясь к доносящимся снизу звукам таверны: глухим ударам, голосам, скрипу повозок. Ночь, наполненная танцами и аплодисментами, требовала восстановления.       В дверь постучали, и следом послышался знакомый голос:       — Ты уже проснулся, мой дорогой? Как спалось? — Дэсон, держа в руках деревянный поднос, осторожно вошёл в комнату. На подносе дымилась глубокая пиала с прозрачным куриным бульоном, куда были бережно уложены нежные пельмени вонтон из ароматной говядины, ломтики бамбуковых побегов и тонко нарезанный зелёный лук. Рядом стояла чашка зелёного чая. — Подкрепись, — мягко сказал он, ставя поднос на низкий столик у кровати.       Теперь его дни были перевёрнуты с ног на голову, и комната на втором этаже, которую Дэсон специально для него оборудовал, чтобы он мог уединяться и отдыхать после ночных представлений, стала его тихой гаванью.       Дэсон души не чаял в Чийоко; он всегда любил его, а теперь омега стал и его золотой жилой — с тех пор как Чимин начал танцевать, таверна была переполнена каждую ночь. Днём она работала как обычно, но с наступлением вечера её заполняли зрители, и самым щедрым из них Чийоко лично подносил вино из своих рук, превращая простую подачу напитка в часть магического действа.       — Ах, как тебя любят наши посетители! — всплеснул он руками, складывая их на груди, и взгляд его затуманился, погружаясь в воспоминания о вчерашнем вечере. После, как будто опомнившись, взглянул на омегу, который уже сел в кровати. — Покушай, пока всё не остыло, — затараторил он и отошёл к двери, распахивая её. — Дживон, как только обед будет готов, принесёт, — повернулся уже в дверном проёме, улыбаясь. И удалился, оставив омегу одного.       Чимин неспешно позавтракал, провёл остаток дня в безмятежной лени, разминая затёкшие после ночного танца мышцы плавными, отточенными движениями. Он старался растянуть стянутую кожу на плече и спине — те самые участки, покрытые шрамами, что напоминали ему о пожаре. Каждое движение было медленным и осознанным, борьбой за гибкость. Он отрабатывал отдельные па, застывая в сложных позах, чтобы проверить равновесие, его пальцы вычерчивали в воздухе невидимые узоры, оттачивая каждое движение до идеальной плавности. Прервался лишь на обед. И когда тени за окном стали длинными и золотистыми, а шум в таверне внизу сменился с делового гула на весёлое, нетерпеливое ожидание, он приступил к своему ритуалу.       Зажёг свечи и сандаловые палочки, которые он зажигал теперь перед каждым выходом. Воздух наполнился ароматом воска и сладковатой дымкой. Он присел за стол, перед небольшим зеркалом в простой деревянной раме, где были расставлено множество баночек и кисточки.       Взял одну с густой белой основой — свинцовыми белилами, смешанными с рисовой пудрой. Мягкими движениями он нанёс её на кожу, выравнивая тон привычными движениями, скрывая следы усталости и бледность, вызванную жизнью в четырёх стенах. Затем его взгляд упал на шрамы. Он коснулся их кончиками пальцев. Бледно-розовые, стянутые полосы на левом виске, тянувшиеся вниз, к уголку глаза, слегка оттягивая его, и дальше — к краю губы. Он уже смирился с ними и принял себя таким; восторженные крики: «Красавец!» — летевшие на него из зала каждую ночь, помогли ему в этом, залечивая старые раны куда действеннее любой мази. Он уже не морщился и не отводил взгляд. Он уже изучил их, как карту местности.       Затем взял пуховку и, аккуратно припудрив лоб и щёку, сделал рельеф менее заметным, превратив его в лёгкую дымку.       Потом настал черёд суми. Обмакнув тонкую кисточку в чёрную тушь, он провёл ею по веку здорового глаза, выводя стрелку с безупречной чёткостью. Затем повторил движение на повреждённом глазу, с ювелирной точностью компенсируя лёгкую асимметрию, выравнивая разрез, делая его таким же загадочным и выразительным. Он не скрывал изъян — он его преображал, превращая в часть маски.       Наконец он взял в руки алую мианшу. Шёлк был мягким и прохладным на ощупь. Он накинул её, тщательно закрепив. В зеркале на него смотрел не Чимин и не Чийоко, а «Акай Кадзу», таинственный омега, чьи танцы сводили с ума всю округу.       Он поднялся, и красный шёлковый саварм мягко зашуршал. Из-под рукава выскользнул его талисман — простой деревянный браслет, по которому вились красные замысловатые узоры. Дэсон подарил ему его со словами: «Чтобы удача не обходила стороной».       Внизу уже слышались голоса, звон посуды, резкие, ритмичные удары в барабан и залихватский напев сямисэна, под аккомпанемент которого он мог кружиться в вихре танца. Чимин закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Он не чувствовал страха. Только предвкушение. Он шёл не в таверну. Он шёл на сцену. И каждый вечер, под крики: «Акай Кадзу!» — и грохот аплодисментов, его израненная душа по капле собиралась воедино, согретая тем единственным, что у него никогда не могли отнять, — его талантом дарить любовь своим танцем.       Сделав последний глубокий вдох, Чимин спустился вниз.       Его появление в дверном проёме было подобно вспышке алого пламени. Зал, уже полный и шумный, на мгновение затих, а затем взорвался криками и аплодисментами. «Акай Кадзу!» — неслось со всех сторон. Он поймал взгляд музыканта и едва кивнул ему, тем самым давая знать о своей готовности. И тут же ритм барабана стал чаще, сямисэн заиграл стремительную, огненную мелодию.       Плавным движением, будто ветер подхватывал опавший лепесток, Чимин отдался музыке, и его тело начало рассказывать историю, которую словами было не передать.       Это был не танец, а вихрь. Алый шёлк саварма заметался вокруг него, как языки пламени, а его тело изгибалось с невероятной пластикой, то замирая в изящной позе, то пускаясь в бешеное вращение. Каждый взмах его рук, каждый поворот головы был наполнен таким вызовом и такой грацией, что дыхание перехватывало у всех. Но истинное волшебство творили его глаза. Ярко-зелёные, искусно подведённые, они скользили по залу, выхватывая из толпы то одного, то другого альфу. Этот мимолётный, пленительный взгляд, полный обещания и тайны, заставлял сердце биться чаще. Каждый, на кого он падал, чувствовал, что этот взор предназначен только ему.       И вот наступал кульминационный момент. Схватив с подноса Дэсона глиняную кружку, он в такт музыке скользил к столу, где сидел самый щедрый поклонник вечера. Лёгким, почти невесомым движением Чимин присаживался на его край, изящно закинув ногу на ногу. Алый шёлк саварма сползал, обнажая стройную лодыжку. Он наклонялся к альфе, и его зелёные глаза, полные дразнящего огня, приковывали взгляд ошеломлённого посетителя. Только затем, не отпуская заворожённого взгляда, он бережно подносил кружку с вином к самым губам гостя, позволяя тому сделать глоток, не отрывая рук от сосуда. Всё это было частью танца — одно плавное, соблазнительное движение.       В воздухе витал его аромат — жасмин и что-то неуловимо пряное, сбивающее с толку. Тот, кому выпадала такая честь, замирал, покорённый, а затем зал взрывался новыми овациями и криками восторга. Счастливчик, ослеплённый близостью и магией происходящего, обычно бросал на поднос горсть хикари.       Чимин же, уже скользя к следующему столику, чувствовал, как жар от взглядов и аплодисментов согревает его изнутри, заставляя забыть о стянутой коже под одеждой. В эти мгновения он был не изувеченным беглецом, а божеством, дарующим восторг, и его искусство было сильнее любого прошлого…

***

      Пальцы Чонина скользнули по шершавому краю пустой пиалы. На дне прилипло одно-единственное зёрнышко риса. Он засмотрелся на него, пока лёгкая тень не упала на стол. Миньюн поставил перед ним чашку с чаем.       Пар тонкой струйкой поднимался в утренний воздух, пахнущий дымом очага и варёным рисом.       — После завтрака, если вам угодно, я могу показать кое-что, — сказал соги, не глядя на него, вытирая руки о холщовый фартук. — Там, за старым садом. Цветы сейчас… как раз, — его пальцы, шершавые от работы, поправили складку на скатерти.       Чонин поднял взгляд. В уголках глаз Миньюна пряталось что-то тёплое. Он кивнул, отпивая глоток горячего чая. Горьковатый вкус разлился по языку, и вдруг стало ясно: этот день уже не будет похож на предыдущие.       Они шли по тропинке, убегающей за амбар. Усон, чинивший плетень, молча проводил их взглядом, на мгновение перестав стучать молотком. Утреннее солнце припекало спину, а из-за калитки доносился густой, медовый гул — будто сама земля там жужжала.       Миньюн отодвинул ветку ракиты, пропуская Чонина вперёд.       И тогда он увидел…       Перед ним расстилалось целое поле…       Тысячи розовых, сиреневых, белых огоньков колыхались под небом, сливаясь в живое море.       Бесчисленные космеи — нежно-розовые, сиреневые, белоснежные — танцевали под лёгким ветерком, сливаясь в живую, дышащую ткань. Солнце играло в их лепестках. Воздух был густым и сладким от аромата мёда, пыльцы и едва уловимой горьковатой пряности.       — Боже мой… — это было всё, что он смог выдохнуть.       Каждый цветок был хрупким живым сердцем на тонком стебле. Ветер гулял по соцветиям, и они кланялись ему, шепчась лепестками.       Чонин замер на краю, и сердце его сжалось.       — Как это красиво… — он сделал шаг вперёд, и стебли с нежным шелестом окружили его. Он протянул ладонь, и бархатные лепестки коснулись кожи — прохладные, упругие… живые.       — Это поле… его засеял господин Дохён, — начал Миньюн, и его голос притих, сливаясь с шёпотом цветов. — Он был совсем молод, а генерал Чон Мён Хо ушёл в свой первый долгий поход. Они только поженились тогда, — тихо продолжил соги. — Господин Дохён говорил, что это цветы ожидания. Они цветут осенью, чтобы встретить того, кто возвращается.       Чонин стоял заворожённый этой красотой.       — Давайте соберём букет, — предложил Миньюн, протягивая ему плетёную корзинку. — Поставим в доме. Когда-то так делал господин Донхён, ожидая супруга. С тех пор как его не стало, никто их не рвёт больше.       Сердце Чонина сжалось. Это была не просто красота. Это был живой символ любви родителей Чон Хосока.       Чонин сорвал один розовый цветок. Стебель хрустнул, запах горьковатого молочка ударил в нос.       Его пальцы бережно обхватывали тонкие, как проволока, стебли, чтобы срезать самые пышные соцветия. Он выбирал белые — за чистоту, и малиновые — за ту страсть, что он боялся в себе признать. Солнце пригревало спину, ветерок ласкал лицо, а аромат космеи, смешанный с запахом влажной земли, пьянил и успокаивал одновременно.       Они вернулись в дом с охапками цветов, и дом наполнился лёгким горьковато-медовым дыханием поля. Миньюн расставил глиняные кувшины и вазы в главном зале и на веранде, и белые, розовые, сиреневые пятна зажглись в тихой прохладе комнат, как яркие звёзды.       — И в покои молодого господина, пожалуй, поставим, — тихо сказал Миньюн, протягивая Чонину невысокую вазу из тёмной керамики, где белая космея соседствовала с малиновой. — Освежит воздух.       Чонин протянул руки и взял вазу. Пальцы его на мгновение замерли на шершавой глине. Улыбнулся Минюну и направился по коридору, в ту самую комнату, что стала для него заветной тайной. Ведь он теперь приходил туда каждое утро, пока соги отсутствовали в доме, занятые своими делами.       Дверь в покои Хосока была приоткрыта. Он вошёл внутрь, и его охватила знакомая прохлада и молчаливая сосредоточенность этого пространства. Он переступил порог, и сердце его забилось чаще, будто он совершал что-то священное.       Он поставил вазу на письменный стол, рядом с аккуратной стопкой бумаг. Нежные лепестки космеи резко контрастировали с суровой простотой комнаты, внося сюда частицу того цветущего поля, что было засеяно любовью и верой. Он поправил стебель, и его пальцы на миг коснулись прохладного края стола — того самого, за которым, он знал, работал Хосок.       Потом его взгляд сам собой скользнул в сторону кровати. Застеленное покрывало лежало ровно, как и всегда. И снова его потянуло туда необъяснимой силой. Та же потребность охватила его — оставить здесь хоть на мгновение след своего присутствия, слиться с тишиной, что хранит память о «нём».       Он медленно присел на край, затем прилёг, повернувшись лицом к вазе с цветами. Лежал, вдыхая смешанный аромат — пряную кассию, которой был пропитан воздух спальни, и свежий, горьковатый запах космеи. Он смотрел на хрупкие цветы на фоне строгой комнаты и чувствовал, как в его душе что-то замирает и одновременно поёт тихую, светлую песню. Он был здесь. В его пространстве. И это было единственным местом на земле, где ему было хорошо…

***

      Ночь в Мраморном каньоне была не просто тёмной, а густой, как смола, и леденяще сырой. Воздух звенел от пронзительного стрекотания цикад, и каждый звук отдавался эхом в гранитных стенах. Чон Хосок сидел, прислонившись спиной к шершавой холодной скале, и смотрел наверх, на тёмный провал, где, по их расчётам, должна была находиться потайная дверь. Не спать четвертые сутки — это не просто усталость. Это было состояние, когда веки наливались свинцом, а в висках стоял навязчивый монотонный гул. Рука сама потянулась к кисету у пояса. Он высыпал на ладонь щепотку зёрен женьшеня и сунул их в рот. Горький землистый вкус на мгновение прогнал вату из головы.       Он бросил взгляд на Юнги. Тот сидел на корточках чуть поодаль, его чёрные волосы, обычно собранные в безупречный узел, теперь были растрёпаны и свисали прядями на лицо. Он не двигался, его взгляд был прикован к едва заметной трещине в скале, но Хосок видел: его плечи подрагивали от напряжения и холода. Они молчали. Слова кончились два дня назад. Остались только действия, да и те упёрлись в глухую каменную стену.       Было тихо… Слишком тихо. Как и все предыдущие ночи…       Веки Хосока слиплись. Он не почувствовал, как голова бессильно склонилась на грудь.       И тут он услышал. Чётко, как будто кто-то стоял рядом и шептал прямо в ухо. Голос был тихим, мелодичным.       — Капитан Чон… Хосок…       Во сне он не видел ничего, кроме размытого сияния, но этот голос — голос Чонина — взывал к нему, звуча настойчивее с каждым мгновением.       Хосок дёрнулся и резко открыл глаза, чуть не ударившись затылком о камень.       Сердце колотилось где-то в горле, выбивая неровный, тревожный ритм. Он судорожно перевёл взгляд на Юнги. Тот, услышав его движение, обернулся, и в его усталом взгляде читался немой вопрос. Но Хосок уже не смотрел на него. Он вглядывался в непроглядную тьму каньона, пытаясь понять, откуда пришёл этот зов и почему на душе стало так тревожно и холодно.       Этот сон, этот голос стали последней каплей. Он резко поднялся на ноги, сбрасывая с себя оцепенение.       — Хватит сидеть и ждать не пойми чего, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, разрезая ночную тишину. — Мы исследовали всё вокруг. Есть только один выход. Надо штурмовать через ту бойницу в скале. Спуститься сверху по канатам. Другого пути нет.       Он повернулся к Юнги, его глаза в предрассветном мраке горели решимостью, пропитанной тревогой.       — Я поеду в «Сонъюн Чон». До него ближе всего. За канатами и всем необходимым. Ты ждёшь меня здесь. А после будем штурмовать.       Хосок повернулся к Юнги, его взгляд был жёстким, но в нём читалась и доля заботы.       — Заберёшься на самый верх, — приказал он, кивнув на вершину скалы. — И поспишь. Там тебя никто не найдёт. И даже те, кто заперт внутри, не потревожат. Наблюдать больше не нужно. Ты нужен мне в форме. Тебе надо набраться сил, хоть немного.       Не дав Юнги возможности возразить, Хосок развернулся и быстрыми шагами направился к лошадям, привязанным в ущелье ниже. Тревога, рождённая тем сном, гнала его вперёд, сжимая сердце ледяной хваткой. Этот зов Чонина был не просто сном…       Он вскочил в седло, резко развернул коня и пустил его в галоп по едва видимой тропе, оставляя за спиной спящий каньон и наступающее утро. Он мчался к «Сонъюн Чон», к своему родовому поместью, с одной лишь мыслью, звучавшей в его сердце в такт копытам: «Чонин…»

***

      Теперь каждый вечер, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая небо в цвета расплавленного золота и пурпура, Чонин приходил на поле космеи. Он бродил между тонких стеблей, срывая несколько новых цветов для дома. Этот ритуал стал для него молчаливой молитвой, нитью, связывающей его с отсутствующим хозяином дома.       Вот и сейчас он стоял, подобрав полы своего шёлкового саварма, и выбирал самые пышные соцветия. Воздух был неподвижен и густ от вечерних ароматов. Внезапно, сквозь шелест лепестков и пение цикад, до него донёсся отдалённый, но явственный звук — чёткий, быстрый стук копыт по твёрдой земле.       Он замер, забыв о цветах в руке. Сердце затрепетало, как птица в клетке, и замерло в ожидании. Взгляд устремился к дальнему изгибу дороги, скрытой за холмом. Из-за поворота выскочил всадник на вороном коне. Силуэт был ещё далёким и неясным, но что-то в этой посадке, в этом стремительном, неудержимом движении врезалось ему в самое сердце острой, болезненной надеждой.       И тогда ноги сами понесли его. Сначала это был неуверенный шаг, потом быстрая ходьба, и вот он уже бежал, сжимая в потных ладонях смятые стебли цветов. Он бежал, не думая, не рассуждая, не пытаясь понять, что движет им. Поле космеи расступалось перед ним, тонкие стебли ломались под его ногами, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего порыва оказаться там, у дороги…       Встретить…       Солнце слепило ему глаза, но он уже различал черты лица, знакомый разрез глаз, смотрящих прямо на него.       Чон Хосок гнал коня без жалости, стиснув зубы от одной лишь мысли: скорее. Скорее туда, где осталось его тихое, хрупкое беспокойство. Он врезался на всём скаку за последний поворот, и мир перевернулся…       Перед ним, залитое алым светом заката, лежало море космеи. И посреди этого моря, с пучком цветов в руке, стоял он…       Чонин…       Его белые волосы были золотыми в лучах заходящего солнца…       Лошадь Хосока, взмыленная и усталая, сама затормозила, почуяв нерешительность всадника. Но Хосок уже не видел дороги. Он видел только его…       И вот он, Чонин, сорвался с места и побежал. Бежал по полю, раскидывая брызги розовых и белых лепестков, бежал, как бегут к единственному спасению.       Бежал к нему…       В тот же миг Хосок с силой оттолкнулся от стремян и спрыгнул на землю. Тяжёлые сапоги вминали в землю хрупкие стебли. Он тоже бежал. Бежал навстречу…       Короткая, стремительная дистанция между ними сокращалась с каждым ударом сердца.       И вот они замерли…       В двух шагах друг от друга, тяжело дыша. Мир сузился до этого клочка земли, до шёпота космеи, до лица, которое Хосок не мог забыть. Он видел каждую черточку: испуг, невероятное облегчение, что-то новое, трепетное и неузнаваемое в его глазах.       Чонин стоял, не в силах вымолвить ни слова, сжимая в онемевших пальцах истерзанные цветы. И в этот миг он с поразительной ясностью осознал: он не просто ждал возвращения хозяина дома. Он ждал его. Чон Хосока. И эта мысль, внезапная и оглушительная, ударила в него с такой силой, что он едва устоял на ногах.       А потом…       Потом он просто сделал последний шаг и прижался к груди альфы.       Хосок поймал его, прижал к своей запылённой, пропахшей потом дорогой кирасе, и его могучие руки сомкнулись на его спине, обнимая так крепко, словно он хотел вдавить омегу в себя…       Сделать частью себя…       Он прижался щекой к его волосам и зажмурился, вдыхая знакомый, родной запах собственного дома, которым теперь пах омега, смешанный с горьковатым ароматом космеи.       Они не говорили ни слова…       Они просто стояли, слившись воедино, посреди цветущего поля, а закат заливал их огнём, и это было больше любых слов…       Первым очнулся Хосок. Его объятие ослабло, и он медленно отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть лицо Чонина. Его большие натруженные руки мягко скользнули со спины омеги и легли на его плечи. Он смотрел в голубые глаза, ища в их синеве ответ на тот немой вопрос, что рвался из груди. Он видел облегчение, радость, но сквозь них пробивалось что-то ещё — хрупкое, трепетное и совершенно новое, чего он не мог назвать, но от чего сердце сжалось ещё сильнее.       Он не стал гадать. Коротким резким свистом он подозвал взмыленного скакуна. Конь послушно подошёл, фыркая. Не выпуская Чонина из поля зрения, Хосок уверенно обхватил его за талию и, почти не чувствуя его веса, легко усадил в седло. Затем сам ловко запрыгнул сзади, одной рукой взял поводья, а другой, крепко обнимая за талию, прижал Чонина к себе, словно боялся, что тот исчезнет.       И они поехали медленным усталым шагом, оставляя за спиной поле космеи, утопающее в багрянце заката. Хосок направил коня не к парадным воротам, что всегда были на запоре, а вдоль стены, к скрытой в зелени задней калитке.       Подъехав, спрыгнул на землю, его сапоги глухо стукнули об утоптанную землю. Он тут же поднял руки и бережно, почти с нежностью, помог Чонину спуститься из седла. Держа его за руку, он толкнул калитку плечом, и они шагнули внутрь, в тенистый сад поместья.       Их тут же встретил Усон с корзиной в руке, он что-то собирал в саду. Увидев их, он расплылся в широкой беззубой улыбке.       — Господин вернулся! — воскликнул он и, не теряя ни секунды, развернулся к дому, сложив руки рупором у рта. — Миньюн! Эй, Миньюн! Беги скорее, хозяин дома!       Спустя мгновение из дверей дома показался Миньюн, вытирая руки о фартук, он сбежал по ступеням. Его глаза широко распахнулись от изумления и радости при виде Хосока, а затем он мягко улыбнулся, увидев Чонина, которого хозяин вёл за собой за руку.       — Господин Чонин встретил вас? — радостно воскликнул Миньюн, и его взгляд на мгновение задержался на их сплетённых пальцах — на том, как тонкие пальцы омеги доверчиво обхватили сильную, запыленную ладонь альфы. Он видел, как щёки Чонина заливал румянец, а губы тронула смущённая, но безудержно счастливая улыбка, которую тот тщетно пытался скрыть, опустив глаза.       И сам Минюн был неимоверно счастлив; неужели его хозяин встретил того самого… своего единственного? Ему так хотелось в это верить.       Но сейчас надо было срочно позаботиться о хозяине, и он заметался.       — Как вы вовремя приехали, господин! — раскланялся Миньюн. — Прямо к ужину. Готовь мизуя! — сделав строгое лицо, приказал он Усону. — Господин с дороги…       — Не надо, — тихо, но твёрдо остановил его Хосок. — Я ненадолго.       Едва Хосок переступил порог гостиной, освещённой мягким светом бумажных фонарей, как аромат вечерней трапезы окутал его: пахло жареной рыбой, свежесваренным рисом, выпечкой и ещё чем-то вкусным, чего он не смог распознать.       Его голодный желудок свело, и он, сопроводив Чонина до стола, наконец скинул дорожный плащ и сел за стол сам.       Он почти не смотрел на еду, его движения были быстрыми и точными — он зачёрпывал пушистый рис, отламывал куски рыбы с хрустящей корочкой, и всё это исчезало с поразительной скоростью. Он был голоден не просто как человек после долгой дороги, а как зверь, наконец добравшийся до логова.       Чонин сидел напротив, почти не притрагиваясь к своей пиале. Он заворожённо наблюдал, как капитан жадно ест. Его взгляд скользил по усталому загорелому лицу альфы, по пальцам, которые с ловкостью удаляли кости из рыбы и отправляли её в рот. В этих простых грубых движениях была такая правда, такая обнажённая усталость, что на сердце у Чонина становилось и тепло, и щемяще больно.       А Миньюн, словно неутомимая тень, сновал вокруг стола, поднося всё новые блюда — пиалу с прозрачным супом, маленькие фарфоровые чашечки с солёными огурчиками, свежеиспечённые лепёшки.       — Ешьте, господин, ешьте, — причитал он, его голос был полон искренней тревоги. — Выглядите вы совсем измождённым. На службе-то, я уверен, никто о вас как следует не заботится… Некому проследить, чтобы вы вовремя поели горячего. Одна сухомятка, наверное…       Хосок не отвечал, лишь кивал, продолжая есть. Но когда Миньюн на мгновение замолчал, в комнате повисла тишина, и её нарушил тихий голос Чонина:       — Как там Сиеджи?       Хосок на секунду поднял на него взгляд, и что-то тёплое и усталое мелькнуло в его глазах. Он отпил глоток воды, смывая пищу.       — Всё хорошо, — ответил он коротко, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что Чонин почувствовал, как камень тревоги наконец скатывался с его души. — Не беспокойся.       И снова склонился над пиалой, а Миньюн, удовлетворённо кивнув, поспешил на кухню за следующим блюдом, оставив их в центре этого уютного круга света, где царили усталость, голод и тихое, взаимное понимание.       Когда Хосок откинулся назад, наконец насытившись, и его взгляд, тяжёлый от усталости, встретился с взглядом Чонина, наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в бронзовой курильнице, от которых тянулась тонкая струйка ароматного дыма.       — Тебе… здесь спокойно? — голос Хосока прозвучал тише обычного, почти хрипло. — В этом доме?       Чонин опустил глаза на свою чашку, его пальцы мягко обхватили тёплый фарфор.       — Да, — его ответ был таким же тихим, но в нём слышалась вся глубина чувств. — Очень. Как нигде и никогда не было.       Хосок медленно кивнул, его взгляд не отрывался от омеги. Он видел, как разительно изменился тот за время его отсутствия. Казалось, что всё его естество преобразилось, уголки его губ приподнялись, и от него исходил сияющий свет.       — Мой дом — твой дом, — произнёс он, и каждое слово было выверено и взвешено, как клятва. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. И… ты всегда можешь приехать сюда. Если тебе будет нужны тишина и покой.       «Даже если всё вернётся на круги своя. Даже если твоё место будет рядом с другим», — подумал он, вглядываясь с пронзительной болью в голубые глаза напротив, осознавая, как всё изменится, когда они спасут Ким Намджуна… А вслух лишь добавил:       — Эта дверь для тебя всегда открыта. И если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, неважно, чего бы это ни касалось, знай; я рядом всегда. Тебе стоит только позвать.       Чонин и без этих слов знал, что капитан Чон Хосок сделает ради него всё. Но сейчас, глядя в эти карие усталые глаза напротив, он видел в них то, что не требовало озвучивания. Он чувствовал это — там, в том объятии на цветущем поле, в этой тихой готовности быть щитом, в самом воздухе, что окружал этого молчаливого альфу.       Он знал! Теперь знал точно, что капитан Чон любит его. Он читал это сейчас в его глазах…       И это знание, тихое и безоговорочное, наполняло его целиком, заставляя сердце трепетать от щемящего, болезненно-счастливого осознания. Никто не произносил слов любви. Но они оба дышали ими. И в этой тишине, под аккомпанемент треска углей в курильнице, рождалось нечто новое, хрупкое и бесконечно дорогое, что не принадлежало ни дворцам, ни тронам, а только им двоим…       Чонин смущённо отвёл взгляд:       — Миньюн! — позвал он соги.       Никто не отозвался в ответ.       — Пойду прикажу, чтобы подал чай, — поднялся с места Чонин и проследовал на кухню.       Через пару минут Чонин вернулся в гостиную со словами:       — Сейчас принесут… — и замолк на полуслове.       Хосок сидел на низком диване, откинувшись на мягкие подушки у его спинки, но его тело бессильно сползло вбок. Он заснул в неудобной полусидячей позе: голова лежала на подлокотнике, а ноги, всё ещё в сапогах, оставались на полу. Он спал глубоким, тяжёлым сном крайней усталости, его могучие плечи были поджаты, а лицо, наконец расслабленное, казалось удивительно молодым и беззащитным. Тяжёлые чёрные ресницы лежали на смуглых щеках, а губы были слегка приоткрыты в ровном, тихом дыхании.       Что-то в груди у Чонина сжалось той острой, щемящей нежностью.       Этот грозный воин, чья воля казалась высеченной из гранита, сейчас был просто измученным человеком, нашедшим на мгновение покой под его кровом.       В это время в дверь вошёл Миньюн с подносом.       — Ох, я ждал, пока закипит… — начал он обычным голосом.       — Тш-ш-ш… — резко, но беззвучно остановил его Чонин, поднеся палец к губам.       — О, святые небеса, — прошептал Миньюн, завидев спящего хозяина. — Даже кирасу не снял… и ноги на полу…       — Принеси плед, — тихо попросил Чонин.       Когда Миньюн удалился, Чонин наклонился и бережно, с невероятной осторожностью, взял его за голень, и медленно стянул сначала один сапог, затем второй, и плавно приподнял его ноги, укладывая их на диван. Хосок даже не дрогнул, его дыхание оставалось ровным и глубоким — сон был настолько сильным…       Как раз в этот момент вернулся Миньюн с мягким шерстяным покрывалом. Чонин взял его и, затаив дыхание, бережно накрыл альфу с ног до головы. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он поправил складки, укрыв мощные плечи, и его пальцы на мгновение задержались на ткани.       Миньюн, понимающе кивнув, бесшумно удалился, оставив их одних.       А Чонин присел рядом на полу, подобрав ноги. Сидел, не сводя глаз со спящего лица, с каждым ровным вдохом Хосока в его душе воцарялось всё больше тишины и умиротворения. Он сидел так долго, вглядываясь в знакомые черты, и в этом молчаливом присутствии не было ни прошлого, ни будущего. Был только этот миг, эта комната, этот человек и щемящая, безмолвная нежность…