В темноте

На огромном дубовом столе ультратонкий изогнутый монитор смотрелся до неприличия чужеродно и странно. Ибо отметил себе, что раз уж дед так твердо намерен полностью отойти от дел, то и офис следует переделать под себя, избавившись от давно устаревшей мебели, картин с традиционными пейзажами в тяжелых темных резных рамах, этих бесконечных фикусов, с вечно запыленными листьями, хоть Ибо и видел, что девчонка уборщица постоянно их протирает. Он размял шею, потянулся, встал из-за стола и подошел к окну — конечно, не Луцзяцзуй, с его разрезающими облака небоскребами, но Хуанпу район тоже вполне престижный. Ладно, вроде с дедом все обошлось, пора браться за работу. Расписание на сегодняшний день было плотным: юристы, потом два часа с начальником маркетинга, пара встреч за пределами офиса и это только первая половина дня. Да всё понятно, но как же неинтересно... Все, кроме одного. Что делать с господином Сяо? Ибо позвонил секретарю, попросил пригласить кого-то из менеджеров, кто хоть что-то знает о господине Сяо. — О господине Сяо?  — странно переспросил парень.  — Он…он… — Что ты блеешь, — не сдержался Ибо, продолжая смотреть в окно, вниз, на улицу Ханькоу, оживленную людьми, машинами и скутерами доставки. — Тебе незачем спрашивать обо мне у других, я готов рассказать все лично, — из-за спины раздался уверенный насмешливый голос. Ибо не повернулся, продолжая разглядывать улицу, только выключил телефон, не глядя швырнул его на кожаный диван, стоящий неподалеку. Поворачиваться было нельзя  — вероятность того, что увидев Сяо Чжаня он не поплывет, как в тот раз, в «Сцене Ангела», была равна нулю. — Что тебе надо?  — хрипло спросил Ибо, пытаясь сглотнуть вязкую слюну. В горле пересохло, опять наждаком натирало связки. — Разве мы перешли на ты?  — усмехнулся Сяо Чжань.  — Хотя почему нет, я не против. — Что. Тебе. Надо.  — Ибо попытался сосредоточиться, рассматривая белесые разводы на замутненных стеках, оставшихся после сезона дождей, чувствуя, как ладонь сама собой сжимается в кулак, крепко, до боли, как напрягаются плечи, как тяжелеет в паху. — Пока  — ничего. Просто визит вежливости, — раздался звук шагов, по-хозяйски отмеряющих паркет кабинета. От всего этого: от дурацкого стола, от наверняка дорогих, но таких устаревших  картин, от старомодных бордовых гардин на окнах, от пыльных фикусов, стоящих по углам в круглых керамических вазонах, от этого чертового паркета, и самое главное, от своей беспомощности, от ошарашенной страсти  — от всего этого хотелось кричать, развернуться, вцепиться. Грубо, безжалостно впиться в губы… — Ван Ибо, это не я, — неожиданно тихо сказал Сяо Чжань. И что-то в голосе, даже не в голосе, а в мелодике тонов, в интонации, в ритме пауз показалось странно, причудливо знакомым, будто он уже слышал это «И-бо», растянутое, перекатываемое на языке, но как-то искаженно, не так. Он, конечно, не выдержал, резко развернулся, мгновенно нокаутированный, ослепленный: легкой, прячущейся в уголках губ улыбкой, глубиной кипящих смолой глаз, их невероятными длинными кончиками, похожими на тонкий росчерк кисти самого искусного каллиграфа, родинками, брызгами солнца рассыпанными по лицу. Сяо Чжань сидел на нелепом кожаном диване, крутя в руках телефон: черный чехол, отделение для карточек  — телефон Ибо. — Что тебе от нас надо?  —  тихо, с угрозой, почти рыком повторил Ибо.  — Ты наслал проверку, хотя и обещал дать неделю. Дед с приступом в больнице из-за тебя. — С господином Ваном все в порядке, я сегодня утром заезжал в больницу, — Сяо Чжань закусил губу, глядя странно, пугающе. От этого взгляда хотелось спрятаться, скрыться…или уже никогда не отводить глаз, оставаясь навеки прикованным их очарованием.  — Ван Ибо, услышь! Это не я! Проверку наслал кто-то другой. И она заказная, внеплановая, и мне пока не удалось выяснить, кто за этим стоит. —  Кто бы ни стоял  — главное, не ты, — Ибо понимал, что ведет себя как съехавший с катушек идиот, но он и правда ничего не мог сделать. Сяо Чжань действовал на него как наркотик, голова делалась дурной, сердце клокотало и пыталось вырваться, вылететь из сдерживающей его клетки ребер, горло будто перетягивало тонкой леской, а воображение рисовало картины, от которых возбуждение черной нефтью скользило по венам. Поэтому, кто угодно другой, без разницы, любой бандит на дороге будет менее опасен для него, чем Сяо Чжань. Поэтому надо гнать, вышвыривать и самому бежать, скрываться, вырывать, вырезать из сердца, пока он не натворил чего-то непоправимого, стыдного, странного, пока Сяо Чжань не оттолкнул его, не сказал чего-то такого, после чего будет невозможно по-прежнему жить. Сяо Чжань положил телефон, встал, опустил глаза. На мгновение Ибо показалось, что он как-то сжался, застыл. Всё, и его прекрасное лицо, и стройную, гибкую фигуру словно сковало тонкой коркой серебристого инея. — Как бы там ни было, как бы ты ко мне не относился, просто знай — это был не я. И значит опасаться тебе надо не меня, — он поднял глаза, они покраснели и больше не кипели смолой, в них было что-то другое. Огонь, да, но не дикий, необузданный, злой, а мягко гаснущий, тлеющий угольками, рассыпанными в покрасневших влажных уголках глаз, ставших вмиг грустными и какими-то до мурашек беззащитными.  И Ибо опять поплыл, утонул, легкие перестали наполняться кислородом, сердце устало качать кровь.   — По крайней мере пока. Я никогда не нарушаю своих обещаний, — Сяо Чжань быстро взял себя в руки, а вот Ибо не мог, так и стоял, недоуменно наблюдая за этой талантливой метаморфозой. Показалось, что он уже где-то слышал эту фразу, и совсем недавно, но опутанный мороком мозг, заполошно колотящееся сердце, толчками бьющий по грубой джинсовой ткани член  — все это нисколько не давали сосредоточиться, тащило за собой, будто вовсе выключив разум, оставив только голые инстинкты. Сяо Чжань развернулся к выходу: шаг, второй, третий...еще пара движений, и он будет у двери, уйдет, исчезнет, испарится. Ибо, повинуясь сумасшедшему порыву, одним прыжком оказался рядом, больно схватил, с силой прижал к стене, чуть не повалив кадку с фикусом, впился в горячие, твердые, плотно сжатые губы, слизав, наконец эту чертову родинку, уже несколько дней не выходившую из фантазий, не дававшую покоя. Все случилось ровно так, как и должно было случится, абсолютно ожидаемо: Сяо Чжань вырывался, его глаза стали холодными и злыми, кололи иглами. Он, вообще, не смотря на кажущуюся хрупкость, был достаточно сильным и крепким, но Ибо, пять лет отдавший профессиональному спорту, был, конечно, сильнее. — Отпусти, — прошипел Сяо Чжань, стоило Ибо замешкаться и чуть ослабить хватку, освободив из плена своего рта вспухшие раскрасневшиеся губы. Руки Ибо безвольно упали. Он сделал шаг назад, еще один и еще. Ноги почти не слушались, резко заболело виртуозно собранное врачами колено. — Извини, — прошептал он. Громко хлопнув дверью Сяо Чжань ушел, оставляя после себя выжженную землю, пустоту и жирную ненависть. С отвращением к собственному ничтожеству.   ***   Весь остаток рабочего дня Ибо ощущал себя так, будто кровь капля за каплей стекает из него в черные воды Хуанпу и, конечно, ни на какую встречу «В темноте» идти не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Но пришлось взять себя в руки и работать, и даже с кем-то встречаться, что-то говорить, что-то подписывать. Да и Сяо У, искренне предложив помощь, не заслужила (или не заслужил?) такого отношения. Ибо даже зашел по пути в магазин и купил свежую футболку, в перипетиях сегодняшнего дня утренняя рубашка совсем потеряла вид и свежесть, а в этой чертовой темноте, лишившись одного из пяти главных чувств, все остальные начинали работать сильнее и ярче, помогая организму выжить в изменившихся вдруг условиях. Хвала Небу, сегодня Ибо встретила уже почти родная Ван Сяоюй. — Вас ждут, — мягко улыбнулась она.  — По меню, как всегда, или бы вы хотели что-то новое. — Еды не надо, — поежился Ибо только представив, как сидя в полнейшей темноте с абсолютно чужим, никогда не виденным человеком, нужно будет есть, нужно будет о чем-то разговаривать. Опять, как в первый раз захотелось сбежать. — Хорошо. На столе, как обычно хлеб, вода и вино. Если что-то понадобится, зовите  — я рядом. — Спасибо, — Ибо по привычке, сформированной еще в детстве, слегка поклонился, благодаря. — Не надо, — спокойно сказала Ван Сяоюй, беря Ибо за руку.  — Это моя работа. — Но как?  — прошептал он.  — Вы же не видите? — Мне не надо видеть  — я чувствую. Он привычно дошел до металлического шкафа, положил в ячейку часы и телефон, пара шагов и мир померк, выключился, оставив вместо себя лишь черный провал, схлопывающий реальность, и шорох одежды, и тихое дыхание, и чуть слышный топот шагов. Ван Сяоюй помогла сесть, пожелав приятного вечера, воздух завибрировал от движения  — она ушла. — Сяо У?  — он тихо спросил пустоту, чтобы хоть чем-то нарушить эту могильную тишину, в темноте. Почувствовать рядом присутствие живого человека. — Привет, Ибо, — раздалось знакомое. — Шон?  — если бы было можно, Ибо бы вскочил, обнял его и закружил по комнате, так он был рад услышать милый сердцу голос. — А где Сяо У? — Не знаю, — хохотнул Шон, — но если ты так хочешь, Тан Сан, можешь называть меня Сяо У, хотя она девочка-зайчик, да еще и тысячелетний зверь. Такое себе. — Черт, Шон, как?  — он был ошарашен, озадачен и совсем сбит с толку.  — Ты  — Сяо У? — Угу, — наверное кивнул Шон, Ибо, конечно, не видел.  — Я твой партнер, мы с тобой можем делить одну силу на двоих, мы играем уже три месяца и являемся лучшей игровой парой турнира. Да, все так. — Шон, давай встречаться!  — вдруг ошарашенно выпалил Ибо, казалось все навалившиеся трудности, стыд и переживания сегодняшнего дня просто ластиком стираются с души, с сердца этим переливчатым смехом, оставляя после себя лишь приятную свежесть, тепло и умиротворение, и желание, конечно. Хорошее, здоровое. Шона, в отличие от Сяо Чжаня хотелось не убить, а любить, заполнить собой, укутать теплой нежностью, увести в сиренево-лавандовый, виноградно-солнечный Прованс… — Я бы хотел, наверное…Но это вряд ли возможно, — голос стал грустным, вот бы увидеть глаза. Ибо, глядя в них, конечно, смог бы убедить, что ничего невозможного нет, что…, — ты же меня не видел никогда, как и я тебя. Или мы всегда будем встречаться в темноте. Арендуем этот ресторан для частных интимных встреч? — Шон, Небо, — Ибо нашел, наощупь, притянул его к себя. Поцеловал, хотел в губы, но, видимо, не попал  — Шон засмеялся от щекотки. — Знаешь, — чуть отстранился Шон.  — Щекотка странная вещь. Она, вроде бы и не нужна, ну вот зачем человеку щекотка? Но вот и нет, нужна, предупреждающая реакция, например на выявление ползающих насекомых, — Ибо мгновенно ощутил, как спину залило волной мурашек, поежился, представив, но Шон не дал углубиться в страхи, легко продолжил.  — Она даже подразделяется на виды. Есть книсмесис, это вот как сейчас, на нее особо ярко реагируют эрогенные зоны  — в основном уши, шея, пах, пупок. И знаешь, там можно щекотать себя самому  — и будет приятно. А есть гаргалезис, сам себя щекочи не щекочи, не засмеешься. Это подмышки, ноги, ребра. — Ох, Шон, — Ибо горячо выдохнул и прижал его к себе, практически усаживая верхом на колени. Шон явно был высок, да Ибо и видел это, подглядывая в день знакомства, как он покинув ресторан, скрылся в большой черной машине.  — Обещаю, твои эрогенные зоны я буду изучать при свете, тщательно отслеживая все книсмесисы, — Ибо наконец нашел губы, горячие, зовущие, сладкие. Не чета утренним  — плотно сжатым, колючим, твердым. Ибо был уверен, что с Шоном сможет изжить из себя эту больную, маниакальную страсть. Он аккуратно потянулся, взял в руки теплое гладкое лицо. Конечно, его большие ладони смогли обнять, обхватить его от подбородка до самого лба, не встречая скользящих между пальцами прядей волос, провел дальше, по голове, гладя и лаская прикосновениями, наткнулся на маленький хвостик на макушке.  — Как же я хочу тебя увидеть. Шон потерся о щеки, наверное, носом, лизнул у уха, опалив кожу жарким дыханием. Тяжесть и жар в паху, скопившиеся за весь сегодняшний день вот-вот норовили прорвать плотину, выплеснуться за край, разрушив возведенную дамбу, смыть волной. Ибо горячо целовал, не понимая, куда попадают губы, но все это было неимоверно приятно на ощупь, сладко на вкус, и пах Шон как всегда, свежескошенной травой, согретой теплыми лучами заходящего солнца. — Ибо, подожди, — Ибо почувствовал жаркий выдох в районе шеи, поцелуй, потом легкий, но ощутимый укус рядом с кадыком.  — Стой, подожди. — Я жду, это ты сейчас. — Да, я, — Шон опять легко засмеялся и от этого смеха в груди Ибо разлилось такое уже забытое нежное тепло.  — Ну, я, как бы, тоже тебя хочу и тоже не могу сдерживаться. И тут что-то произошло  — пришествие мессии, катастрофа, коллапс, сбой всех систем. Может быть мировой масонский заговор, или еще какая-нибудь подобная хтонь. Но в темном зале вдруг включился свет. Не свет, конечно, никаких люстр, бра или канделябров, ни даже флюоресцентной лампочки, или, там, лампочки Ильича. Нет, ничего подобного, просто вдруг зажглись на выходах таблички безопасности, показывающие, куда бежать спасаться. После непроглядной черной дыры, к которой вообще-то глаза уже даже привыкли, эти слабо светящиеся зеленым таблички были словно мощные прожекторы, освещающие сцену, на которой вот-вот появится главный герой. Ибо оцепенел  — лицо, которое он держал в руках, пытаясь прикосновением пальцев увидеть, считать, понять черты, это лицо было лицом Сяо Чжаня. Повинуясь первой реакции, Ибо оттолкнул его, спихивая с колен, как огромную, усевшуюся не на место собаку. Сяо Чжань не ожидал, от толчка дернулся в сторону, больно стукнувшись о стол локтем. — Блять, — хрипло прошептал Ибо, утыкаясь лбом в высокую спинку дивана, вздрагивая зажатой спиной.  — Что я тебе сделал? Зачем ты рушишь мою жизнь, да еще так изобретательно жестоко? Почему все дорогие мне люди — это ты? Почему Сяо У, с которым мы три месяца идем в ногу  — это ты? Почему Шон, которого я хочу любить  — это ты? Почему Сяо Чжань  — которого я хочу… убить  — и это ты? Как ты все успеваешь? Зачем я тебе? — Потому что…, — Сяо Чжань совсем отвернулся, потирая ушибленное место, сжался  — будто бы сдался. Сел неудобно, странно подвернув под себя ногу, сложился как-то компактно, и длинно одновременно. — Ну, почему?  — Ибо так и не повернулся, говорил куда-то в шершавую ткань обивки, не в силах осознать, принять, что все это один человек. Сяо Чжань, решивший зачем-то сжечь дотла его сердце. — Я был на той гонке, — судорожно выдохнул Сяо Чжань.  — Тогда, когда ты упал. В то время я уже несколько лет жил в Шанхае, во всю занимался бизнесом, но во Францию наведывался довольно часто. По работе. Знакомый, фанат Росси, пригласил на гонки, сказал, обрати внимание на восемьдесят пятого, он тоже китаец. Я вообще никогда не интересовался, но залез, погуглил, и можно сказать, влюбился по фотографии. Невозможно было не, а потом ты упал, — он громко судорожно вздохнул и вдруг выглянул из-за плеча, подняв на Ибо глаза. Святые Небеса, красивей этих глаз не было ничего на свете  — в них скопились непролитые слезы, мягкие подрагивающие ресницы укутывали тенью, а кипящая смола уже давно растопила сердце — бери, забирай насовсем, владей  — мне ничего не нужно взамен.  — Я узнал, куда тебя увезли, пришел в больницу. Странно, но меня даже пустили. Я нашел твою палату, вошел. Ты лежал и целовал склонившегося к тебе длинноволосого кудрявого парня. Я вышел. Конец истории. — С Раулем, — зачем-то уточнил Ибо, глядя в эти невероятные глаза.  — Я тогда целовался с Раулем. — Ага, с Раулем, — выдохнул Сяо Чжань, соглашаясь, и будто бы подтверждая.  — Я узнал, он был твоим агентом, и вы довольно долго были в отношениях. — Бог мой, — выдохнул Ибо.  — О мой бог! — Налей мне вина, пожалуйста, — вдруг попросил Сяо Чжань. Ибо скользнул взглядом, наконец осматриваясь. Стол как стол, на самом то деле. Дорогое дерево столешницы. Вода, хлеб, вино. Пластиковые, под камень стаканы. Хлеб в корзинке, несколько видов  — нормальный, не китайский странно сладкий и липкий. Ибо за годы жизни в Европе от него отвык. Вино в пластиковой посудине, очень напоминающей по форме и размеру обычную бутылку. Нормально, в общем-то. — Когда я узнал, что ты вернулся…ну, ты понимаешь?  — Сяо Чжань взял протянутый стакан, опять выглянув из-за плеча, а Ибо и так давно осознавший, что пропал, каждый раз, видя этот взгляд пропадал снова и снова, и готов был пропадать в нем всю жизнь.  — Ну да, я обложил тебя со всех сторон. Деда не вини, он долго сопротивлялся. — Еще и дед?  — брови Ибо мгновенно взлетели вверх, сложно вообще то верилось, что его дед, сухой как старая бамбуковая палка, способен на такие неожиданные кульбиты. — Ну, — протянул Сяо Чжань.  — Я бы справился и без него, но было бы сложнее, и может быть дольше. — Уж куда дольше?  — Ибо усмехнулся уголком рта.  — Вообще, не понятно, зачем так долго тянул. Ладно, во Франции. Но тут, пришел бы, встретил меня в аэропорту, там многие стояли с плакатами, когда я вернулся. Даже автографы раздавал и был бы я твой сразу, с той бы самой минуты как тебя увидел. — Вот черт. Не подумал. Мое упущение. А что, был бы?  — выглянул Сяо Чжань из-под челки. — С первой секунды, я влюбился с первого взгляда. — Да, правда?  — Сяо Чжань наконец развернулся, навалился плечом, прижимаясь тяжело, тепло, крепко. Он был такой удивительный сейчас и так отличался от утреннего Сяо Чжаня, с глазами, кидающими в Ибо острые, ядовитые, жалящие иглы; от Сяо Чжаня в «Сцене Ангела», когда, вообще казалось, что этот человек с какой-то иной планеты, а его глаза  — это холодное оружие всеобщего поражения. — Конечно, правда, — Ибо не удержался, зачем-то распустил его смешной хвостик, надел резинку себе на запястье, запустил пальцы в блестящие, гладкие, рассыпающиеся пряди. — Ты разрушил мою конспирацию, — хохотнул Сяо Чжань. — А свет? А эта ваша концепция «Инкогнито»? Сестра Юй? — Ван Сяоюй лучший работник и твой дед ей очень доверяет. Да, она была в курсе, по-моему. Концепция «Инкогнито» придумана и разработана мной специально для тебя. А свет  — нет. Это бывает, во всех инструкциях это есть  — подсветка аварийных выходов включается автоматически в случае малейшей опасности. Может тряхнуло слегка… Сяо Чжань сделал большой глоток, поставил стакан на стол.  — А ведь и правда неплохое мерло. Он замолчал на какое-то время, его голова, наверное, больно и неудобно лежала на широком и крепком плече Ибо, рассыпавшиеся пряди щекотали шею. Член, уже видимо пришедший в себя от шока, мгновенно указал на заинтересованность в происходящем. «Наверное, это книсмесис, и шея моя эрогенная зона», — с улыбкой подумал Ибо, обнимая, лаская пальцами тонкое запястье. — После сегодняшнего утра я был уверен, что я тебе не нравлюсь  — ты …Столько ненависти было во взгляде, ты так сжимал кулаки, что я на самом деле боялся, что целым от тебя не выйду. Я думал, что тебе нужен только Шон. Да, я запутался, заврался, не знал, как открыться. Очень боялся, что ты оттолкнешь, — Сяо Чжань, наконец, опять оседлал бедра, прижался крепко, горячо, обнимая. Несколько раз моргнул, прогоняя из глаз непрошенные слезы, неспешно так, будто на замедленном видео. — Я тоже, — уже в губы прошептал Ибо, утягивая в поцелуй, видя эти глаза, становящимися еще темнее в страсти, эти идеально очерченные, зовущие, сладкие до опьянения губы, эту манящую родинку, и все другие: одна, вторая, третья  — теперь он мог увидеть их глазами, пересчитать губами, забрать себе. — Поехали, а?  — простонал Сяо Чжань отрываясь.  — Поехали ко мне, пожалуйста.   *** На выписку деда они приехали вместе  — смысла скрываться уже не было. — Ну, что, внучок, — усмехнулся старый господин Ван, с симпатией поглядывая на Сяо Чжаня.  — Вижу, что все-таки он тебя. Я, вообще-то был против, сначала, но Чжань-Чжань смог меня убедить: искренностью, настойчивостью, пылкостью. Я думал, такого в ваши дни уже не бывает, а поди ж ты… Дед четко отмерял шагами длинный больничный коридор, опираясь на неизменную трость с головой льва. Ибо, нагруженный сумками, шел рядом, постоянно оглядываясь назад  — Сяо Чжань замешкался у стойки ресепшена. Тетушка Цинь осталась дома, замахнувшись в честь выписки деда на ужин из восьми блюд. С дедом было все хорошо, забота и любовь тетушки Цинь делала свое необходимое дело. Они с дедом уже около трех лет были вместе, а когда Ибо вернулся из Франции, дед запаниковал, стараясь все скрыть, замазать, неловко пытаясь быть до каменного черствым, до сухого бесчувственным, нарочито показывая свою холодность и строгость в придерживании традиций. Теперь это уже стало лишним и даже дед, наконец, начал это понимать, поэтому сегодня за ужином тетушка уже не бегала прислугой. Суетилась и нервничала, конечно, переживала, чтобы всем было вкусно и удобно, но уже на правах хозяйки, а дед сидел довольный, с прищуром посматривал из-за кустистых бровей то на Ибо, то на Сяо Чжаня и посмеивался в кулак.  Ибо как-то быстро и незаметно переехал в прекрасную квартиру Сяо Чжаня, смотрящую с высоты на бурлящий, никогда не засыпающий, несущийся вперед на сверхмощной скорости, модный, вечно молодой Шанхай. Удалось выяснить, что на темные рестораны семьи Ванов действительно начал охоту молодой баснословно богатый ресторатор, приехавший из Гонконга, но, Сяо Чжань был прав, сказав когда-то в «Сцене Ангела», что если у господина Вана связи уже устарели, то у него они в самой завязке, в самом цвету. Гонконгец уехал на остров ни с чем, а Сяо Чжань взялся за ребрендинг ресторанов «В темноте». Во всех помещениях сделали ремонт, рестораном из них остался только один, тот самый, бабушкин, на набережной Вайтань. Из остальных же, вдохновленный неосторожным словом Ибо, Сяо Чжань вместе с дедом решили сделать модные ночные клубы с дорогими таинственными темными комнатами. Их бронировали и для переговоров, и для танцев в темноте, и для знакомств. Особенно для знакомств. Ресторанный бизнес так и остался для Ибо чуждым, неинтересным, лишенным преодолений и адреналинового огня. Да, он понимал, что они там были, но то ли характер его был не подходящим, то ли его холодность, казавшаяся другим иногда даже не проявлением уважения, отталкивали от него потенциальных партнеров. Сяо Чжань и не настаивал. Зачем мучать, если можно просто любить? Ибо оттаивал, каждое утро просыпаясь, держа Сяо Чжаня в объятиях, перехватив рукой стройное, крепкое, чуть влажное со сна тело, забираясь носом в пушистые, растрепанные волосы. Вдыхая его аромат, теплый, и почему-то солнечный, Ибо чувствовал, как его накрывает мягким теплым облаком. Оно обволакивало собой, окунало в прекрасное чувство простой человеческой любви, когда нужен только он, только этот человек — и больше никто; когда хочется, чтобы ему было просто хорошо. А ему и было хорошо, Ибо был в этом абсолютно уверен и был счастлив от этой уверенности, ведь когда плохо или никак, то покрасневшие глаза не заволакивает туманом страсти, изо рта не вырывается стон-просьба, руки не царапают спину, ноги не держат в кольце, не выпуская, пытаясь еще, еще секундочку задержать в себе, а губы в страсти не шепчут хрипло  — люблю тебя, баобэй. В игре они, конечно, тоже победили, такого взаимодействия между собой не было ни у одной пары. И, кстати, дед не был спонсором игры  — и в этот горшочек засунул свои шелудивые ручки Сяо Чжань, А Ибо был совсем не против, конечно. Выигрыш был действительно большой, только его хватило бы на первый взнос для открытия мотошколы, и пока Ибо раздумывал, как вообще подкатить к Сяо Чжаню с этим вопросом, тот каким-то фантастическим образом догадался об этом сам (ну, или может быть Ибо нашептывал это во сне, в горячее, покрасневшее ухо  — он этого не исключал) и через неделю, прошерстив все сайты по продаже недвижимости производственного назначения, Ибо наконец нашел, то, что было нужно. Два гектара вполне пригодной земли, небольшое двухэтажное здание, ангар, который можно оборудовать и под гараж, и под автомастерскую. Вот это действительно ему было интересно, от этого действительно загорались глаза. — Иди сюда, гэ, — окликнул Ибо через плечо. Сяо Чжань только что вышел из душа и стоял у большого зеркала в гардеробной, промакивая полотенцем влажные волосы. Он подошел, встал за спиной, положил руки на широкие худые плечи. Ибо стал показывать фотографии заросшей промзоны с таким воодушевлением, с таким азартом, что Сяо Чжань, запахнувшись в мягкий халат сел рядом, навалился теплым боком, чтобы лучше видеть монитор.  — Представь, будешь приезжать ко мне на работу, весь такой дорогой, респектабельный, благоухающий, а я буду выходить к тебе из гаража, в рабочем комбинезоне, со спущенной лямкой, воняющий бензином, черный как кукушка, руки по локоть в масле. Красота же? — Угу, красота, — хмыкал Сяо Чжань распластываясь на столе и целуя костяшки пальцев, листающих фотографии, — а потом? — А потом…,  — Ибо сгреб его в объятия, щекоча за бока и одновременно целуя худую трепетную шею, — а потом я отведу тебя в свою каптерку, что-то у меня в мечтах это именно каптерка, с продавленным диваном, обшарпанным столом с полной пепельницей, а лучше жестяной банкой окурков посредине… — Фу, — скривился Сяо Чжань и достаточно больно пихнул острым локтем под ребра, —фу, ты же не куришь! Ван Ибо! В кого ты такой? Я не приеду! — Хорошо, хорошо. Я, конечно, на коленях буду умолять Чжань-гэ обустроить кабинет по собственному вкусу, лишь бы он только одаривал этого недостойного своим божественным телом. — На коленях?  — оживился Сяо Чжань, маняще выглядывая из-под растрепанной, торчащей острыми перьями, блестящей, влажной челки. — Угу, — по-собачьи кивнул Ибо, а был бы у него хвост, он, несомненно, кивнул бы тоже. — А что ждем? Умоляй. Ибо соскользнув вниз, утопая коленями в мягком ворсе пушистого ковра, опустился на бедра, крутанул кресло, разворачивая Сяо Чжаня к себе, чувствуя как мгновенно наливаясь желанием тяжелеет в паху, — тот тронул мокрой макушкой спинку, оголяя шею прикрыл глаза, ожидая ласку. Ибо провел руками по голым худым лодыжкам, коснулся губами острых коленок, сначала одной потом другой, снял меховой тапочек, обнажая узкую ступню с ухоженными, матово поблескивающими, розовыми ноготками. Худая прохладная пятка, слегка надавив, утонула в его больших ладонях, промялась под крепкими пальцами. Сяо Чжань вздрогнул, пальцами вцепился в подлокотники кресла, из его приоткрытых влажных губ раздался легкий стон одобрения. Ибо нежно провел по хрупкому ахиллову сухожилию, бережно сжал в пальцах тоненький хрящик. Он уже давно понял, что Сяо Чжань божество, сошедшее в бренный мир, чтобы сводить его с ума, доводя до эстетического оргазма, стоит лишь взглянуть, до оргазма вполне себе плотского, стоит лишь коснуться, и вот вроде бы просто ноги, но даже ноги Сяо Чжаня были чем-то из ряда вон, идеальными, тонкими, нежными. Ибо чувствовал, что эту игру он явно проиграет еще в первом раунде, член стоял так крепко, что даже просторные домашние шорты, надетые без белья, казалось, давили, но скорее это давила скопившаяся в венах кровь, тяжелым потоком бежавшая к члену. Ибо поднял согревшуюся в его ладонях ступню, поднес к лицу. Большой палец коснулся губы, слегка оттопыривая ее, и Ибо, тяжело, медленно моргнув, отогнул вверх пальцы, вылизывая под ними, посасывая каждый пальчик, каждую темную пустоту между. На третьем и четвертом Сяо Чжань забился, видимо словив ту самую эрогенную щекотку, определение которой Ибо все время забывал. Свободной рукой он скользнул к бедрам, развел в стороны полы халата. Темный налитой член Сяо Чжаня благодарно выстрелил вверх, освобожденный от тяжелой, мешающей, ненужной сейчас ткани. Нежная рука обхватила у основания, прошлась по стволу, сдавливая, скользя по вздувшимся в неровностях венам, губы продолжали зализывать пальцы и Ибо сейчас жалел, что у него не два рта, или что Сяо Чжань… — Гэ, сядь на ногу, а?  — Сяо Чжань судорожно выдохнув приоткрыл глаза, темные омуты, кипящие смолой.  — Промежностью сядь, ты гибкий, попробуй, должно получиться. Сяо Чжань неопределенно мотнул головой, что могло означать многое: ты псих, Ибо, и кинки твои психованные, или да, вполне может получиться. Наверное, второе, все же. Потому что действительно у него получилось. И теперь и пальцы, которые хотелось зализать, засосать и член, все было доступно для одного только рта. Ибо длинно выдохнул, боясь одного  — стоит лишь коснуться, лишь взять в рот всю эту вожделенную конструкцию и он сразу кончит, испортив дорогой ковер. Сяо Чжань вцепился в плечи, скомкав в кулаке тонкий хлопок футболки, она не удерживала, конечно, цепкие пальцы прорывая ткань впились в плечи. Поджавшиеся, темные яички лежали на арке стопы, Ибо надавил рукой на основание члена прижимая его к ноге, и наконец захватил ртом не только член, но и длинные пальцы, не все конечно, сколько уместилось. Скорее всего давление было недостаточно, да и вообще не очень удобно, но само осознание заставляло замирать сердце, выключало все мысли, уносило из реальности. Сяо Чжань забился: головой о спинку кресла, руками о плечи Ибо, членом в вернее небо, дернулся вбиваясь Ибо в рот последними отчаянными толчками. Он не выпускал, давил языком, вылизывая, и только дождавшись, когда последняя капля будет у него во рту, отпустил начинающую уменьшаться плоть. — Нет, нет, Ибо, — привычно застонал Сяо Чжань, пряча лицо руками.  — Ну что ты, зачем это глотать? Ибо хищно улыбнулся: если Чжань-гэ так хочется каждый раз возмущаться, совершенно обыденно спуская ему в рот  — пускай, он только рад, но нет, сейчас еще пока не очень. Текуший предсеменем член уже давно оставил на шортах неэстетичное пятно и требовал немедленной разрядки. Сяо Чжань нетерпеливо скинул лежащие на бедрах руки, крутанулся в кресле — халат полетел куда-то в сторону, наверняка укрыв собой пыльный, спасенный Сяо Чжанем фикус, грациозно поднялся, голым животом скользнул по слишком холодной столешнице, вздогнул, но был тут же подхвачен, рука Ибо нырнула между, своим теплом обнимая худой живот. Свободной рукой Ибо надавил на сжатые лопатки, похожие на срезанные крылья свергнутого ангела, ребром ладони спустился вниз, по ложбинке позвоночника до самой расщелины, чувствуя, как горячее тепло ягодиц обнимает руку, как пульсирует в ожидании приоткрывшийся вход. — Иди ко мне, — Сяо Чжань маняще изогнулся, раскрываясь, — иди, я готовился. Ибо резким движением сорвал шорты, освобожденный налитой кровью член тяжело качнулся в сторону сокращающегося припухшего колечка входа. Ибо вошел медленно, аккуратно преодолевая большой горячей головкой первое сопротивление мышц. Почувствовав, что Сяо Чжань готов, скользнул на всю длину, насадился до основания. Всегда так и каждый раз удивительно, как до сих пор не убежало сердце, ведь это невозможно терпеть, и то, как горячо и узко, невозможно терпеть тоже. Сяо Чжань выгибался и стонал, принимая каждое движение, насаживаясь все плотнее и плотнее, будто хотел слиться, стать единым целым  — да и Ибо хотел, держал за выступающие подвздошные косточки, натягивал на себя. — Вот так, — хрипло нашептывал он в ухо, — вот так, мой баобао, вот так, хороший мой, тебе нравится как я заполняю тебя…, — а потом уже не смог говорить. Бедра бились об  ягодицы, и влажный хлюпающий звук заменил собой все остальные, Сяо Чжань с каждым толчком прокатывался по гладкой столешнице, уже нагревшейся от его разгоряченного тела, он стонал на вдохе, хныкал на выдохе, когда горячая головка крепко задевала простату, его член уже окреп опять, не так, как в первый раз, но Ибо прекрасно знал, что этого и не нужно, что Сяо Чжань, его удивительный, невозможный божественный приз, он кончит и так, только принимая в себя Ибо, который продолжал вбиваться жестко, с оттяжкой, так, как Сяо Чжань больше всего любил. — Подрочи, бао, — шепнул он, склонившись к лопатке, руками с двух сторон наминая нежные ягодицы, но Сяо Чжань только мотнул головой, проскреб по столу ногтями, в безнадежном поиске, за что бы зацепиться, чтобы не стечь в черные воды Хуанпу. — Да, — Ибо вбивался все сильнее, рыкнул, когда взгляд упал на место соединения, на то, как его член раз за разом входит внутрь, как сжимается узкими гладко-горячими стенками, как… -Ах, — как-то тонко и высоко, почти пискнул Сяо Чжань и вновь забился в руках, вздрагивая. Хватило пары раз, тяжелый, мощных, глубоких и Ибо излился внутрь, чувствуя, как сокращается он сам, как вместе с ним, под ним сокращается Сяо Чжань, перенимая темп оргазма, впитывая, забирая. Ибо накрыл собой, целуя волосы, шею, слизывая солоноватый вкус за ухом. — Я люблю тебя, бао, — прошептал он в расслабленную, распластанную на столе тонкую спину.  — Черт, гэ. Тебе неудобно, наверное?  — на этом сладкие нежности закончились, Ибо уже увидел что-то, видимое только ему. Сейчас это было осознание того, что его гэ не удобно и с этим надо было срочно что-то делать. А что? Он выскользнул, схватил в охапку, потащил в кровать. Нёс бы на руках, с удовольствием, но Сяо Чжаню это отчего-то не нравилось, он отбивался, фыркал и недовольным кроликом мотал головой. А ночью Ибо приснилась каптерка, и Сяо Чжань на продавленном диване, и длинные ноги у Ибо на плечах, и его респектабельный костюм валяющийся на обшарпанном столе. Хорошо хоть жестянку полную окурков какой-то добрый человек удосужился оттуда убрать. И даже во сне он понимал, что никакой каптерки не случится, будет прекрасный светлый кабинет, с сияющими чистотой окнами, с бамбуковыми жалюзи, покачивающимися от легкого ветерка, забегающего из приоткрытых сворок, а диван и вовсе  — чудо дизайнерской мысли. Ну и хорошо, он вообще-то только за.   *** В маленькой, согретой солнечным светом, живописной деревушке Лакост, спрятанной на зеленом склоне одного из высоких прованских холмов, лаванда зацветала уже в июне. Глядя на пушистые бескрайние фиолетовые ряды, убегающие за горизонт, туда, где море каждый вечер глотает солнце, хотелось застыть, не двигаться, слиться с теплыми камнями старого деревенского дома, остаться здесь навсегда. Сяо Чжань сидел у раскрытого окна. Легкий ветерок, покачивающий узорные занавески, доносил яркий, нагретый за день лавандовый аромат, и соленый бриз Лионского залива, открывал взору все великолепие зелено-фиолетово-желтого Прованса, узость и уют петляющих мощеных улочек, заставленных многочисленными кадками благоухающих цветов. Все эти улочки, с приклеенными друг к другу домишками, с широко распахнутыми яркими ставнями  — все они вели к руинам замка, где, оказывается, долгие годы был заточен Маркиз де Сад. Вообще, место было очень художественным, и Сяо Чжань не преминул этим воспользоваться. Лист качественной бумаги, прикрепленный к планшету, лежащему на худых коленках, быстро заполнялся краской  — в Провансе он, вместо привычной графики, решил использовать акварель. Яркий фиолетовый ковер, убегающий вдаль, развалины старинного замка, подсвеченного розовато-желтыми лучами засыпающего солнца, бескрайнее небо с всполохами красных зарниц. — Бао, спускайся, — раздалось снизу. Сяо Чжань отложил рисунок, лучезарно улыбнулся не удержавшись, в сотый раз за сегодня, наверное, рассматривая свою руку. — Иду, — крикнул он уже на ходу, скатившись по каменной лесенке вниз. В маленьком дворике, увитом виноградной лозой, прямо перед свежевыкрашенной голубым дверью, стояла кованная лавочка и небольшой круглый столик на изящной ножке, и тоже цветы, цветы, цветы… Прованс цвел, окутывал благоуханием запахов, свежестью вкусов, теплом и страстью любви. Ибо поставил на столик пакет из хрусткой крафтовой бумаги. Сяо Чжань, конечно, сразу сунул туда нос, одновременно ища родные губы. Скользнул поцелуем, отломил кончик хрустящего золотистого багета, сразу поднес к носу, с наслаждением вдыхая аромат свежеиспеченного хлеба, достал пузатую бутылку молодого вина, цокнул языком, поставил на стол и не сдержался. Беглого поцелуя, конечно, было мало, он впился в губы жадно, жарко, обещая. — Я соскучился, — прошептал Сяо Чжань, чуть прикусывая у уха. — Меня не было двадцать минут, баобао — засмеялся Ибо, отвечая на поцелуй.  — Но вообще-то я тоже. Сяо Чжань принес из небольшой кухоньки стаканы, пару тарелок, разломал еще теплый багет, поломал брусок твердого пармезана, открутил крышку баночки темного стекла, найденную на дне пакета, поднес к носу, пытаясь по запаху определить содержимое. — Тетушка, у которой я покупал, сказала, что это фуагра, — улыбнулся Ибо, — и у нас ведь нет никаких оснований не верить ей на слово. — И правда, никаких, — хохотнул Сяо Чжань, прекрасно разбирающийся во всех этих фуаграх-трюфелях-лягушачьих супах. Он разлил вино, взял руку Ибо в свою, переплетая пальцы  — кольца коснулись друг друга, чуть слышно стукнувшись. — Ты правда думаешь, ничего страшного, что мы никому не сказали?  — Сяо Чжань поднял счастливые глаза. — Дед и тетушка знают, — Ибо сжал маленькую руку, до сих пор удивляясь, как она полностью скрывается, прячется в его ладони.  — Не переживай, всем скажем, когда вернемся. Хочешь, устроим шикарную вечеринку в «Сцене Ангела»? — Хочу, — Сяо Чжань протянул руку, стакан с глухим звоном ударился о стакан. — Я буду сидеть, как сыч и ревновать тебя ко всему белому свету, думая только о том, как бы привязать тебя к себе, чтобы ты не сбежал. — Дурачок, — Сяо Чжань прижался к плечу, потерся лбом, щекоча шею непослушной растрепанной челкой.  — С первого дня, как я увидел тебя, я привязан. В деревушке Лакост и солнце садилось, будто проглоченное широкой крокодильей пастью, быстро, стремительно скатываясь за горизонт, легкий ветерок дарил прохладу, а они сидели рядом, с благодарностью провожая этот самый счастливый для них, светлый день, пили молодое, будоражащее душу, французское вино. Обсуждали сегодняшнюю тихую церемонию и мечтали о счастье. Одном на двоих.